– Все наши опросы делегатов показывают более или менее ничейную позицию. Хэзлитт набирает голоса, но дело движется вроде китайской водяной черепахи. Медленно. Все решат колеблющиеся делегаты, так что на них мы и давим как можем. Та история с LVCO висит, как газ с горчицей над полем боя. Новый шедевр Фэйрвезера коснулся «таинственных убийств в Айове», и эфирного времени у нас полно. Если мы все-таки пробьемся, нам предстоит разбираться с законом о предвыборной агитации. Тем более, – вздохнул он, – что слабость политики Боннера в Мексике не сулит ничего хорошего. Многие сыты по горло. Прошлой ночью в Техасе и Новой Мексике произошли пограничные инциденты… подонки!
– Я все исправлю, Ларки.
– Еще бы! Конечно, Бенджамин.
Из номера открывался вид на город, затянутый, как туманом, жаркой дымкой. Вдали кружили несколько вертолетов редакций новостей. Как только президент обоснуется в отеле, воздушное пространство будет, как говорится, выметено подчистую.
Все были здесь: Мак, Эллен, Ландесман, пара сочинителей текстов и еще кое-кто. Бен сказал пару слов с Ларки, тот – Маку, и малозначащих личностей разогнали по другим комнатам.
– Итак, леди и джентльмены, не буду вдаваться в подробности, история довольно запутанная… но суть ясна. – Бен обвел взглядам лица людей, не знавших, радоваться им или бояться. – Все кончено. Боб Хэзлитт отзывает свою кандидатуру.
Он полюбовался разинутыми ртами, проследил обмен взглядами.
– Выдвинут будет Чарли Боннер.
Он так потряс их, что бурного ликования не получилось. Глядя в недоверчивые лица, Бен предупредил, что ни намека на сказанное не должно просочиться за пределы группы поддержки президента.
– Нам придется на пару дней придержать новость… но, черт побери, ребята, вы заслужили право узнать заранее. Письмо я вам показать не могу, потому что первым его должен увидеть президент. Но я лично вручу ему документ, подписанный собственноручно Бобом Хэзлиттом и гарантирующий, что тот отзовет свою кандидатуру. Как только Хэзлитт прибудет в Чикаго, его люди сделают заявление.
– Здорово, умник, – заговорила наконец Эллен Торн. – И как это вышло? Как ты это проделал?
– Ну, терпеть не могу играть в конспирацию…
– Не беспокойся, – вставил Оливер Ландесман, – тебе это к лицу.
– А, высшая похвала – похвала мудрого! – Все они дурачились от облегчения. В конечном счете все кончилось хорошо. Игра стоила свеч.
– Серьезно – первым должен узнать президент.
Они дружно набросились на него. Но потом кто-то спросил об Элизабет. Как и лейтенант Боханнон, все они за нее молились.
Пятнадцать минут спустя Дрискилл столкнулся с Ником Уорделлом в вестибюле среди саркофагов, финиковых пальм, суровых львов и чего-то, напоминающего обломки кинодекораций. Отсюда они сбежали в причудливый бар «Ходячая мумия», и Уорделл, навалившись на столик, ткнул в Бена толстым пальцем.
– Ходят слухи, будто Хэзлитт отваливает. А вы что слышали, мой высокопоставленный друг?
– Я аплодирую его благоразумию. И надеюсь, что слухи не лгут.
– Народ в хэзлиттовской делегации с ума сходит… но представитель Хэзлитта клянется на пачке Библий, что это неправда. Шерман Тейлор уже здесь, и, чем бы вы думали, он занимается? Впервые в жизни разгуливает среди демократов, поджав губы, разыгрывает из себя президента… Знаете, что я думаю, Бен? Давайте взглянем правде в лицо: кампания набрала обороты после того, как в игру вступил Шерм Тейлор. И сейчас все хлопушки и петарды запускает Шерм. Пока с его кандидатом все было в порядке, Шерм выглядел, как самая нарядная в известной части вселенной свинья в навозе. Но сейчас вид у него загадочный…
– Как у сфинкса, – вставил Дрискилл, поглаживая маленькую керамическую статуэтку, украшавшую середину стола. Это был подмигивающий сфинкс.
– Кое-кто поговаривает, что он, мол, прямо из морской пехоты попал в президенты, не пообтершись в мире политики, – и ему это не нравится.
– Черт, они, видно, уже забыли, что было четыре года назад. Чарли напинал ему, что надо, забил гол с шестидесяти пяти ярдов, скажу я вам.
Уорделл покивал.
– Ну, сдается мне, что-то заваривается.
– Что-то всегда заваривается, – сказал Дрискилл.
Телекамеры обступили взлетную полосу. Две высотные башни «Хартленд» создавали идеальный фон для Летучего Боба в старой кожаной куртке, в шапочке со сверкающим козырьком и в белом летчицком шарфе, готового отбыть в Чикаго. Он перешучивался с операторами и просил снимать побыстрее, потому что тут слишком жарко для таких глупостей. Закончив фотосессию, он снял шарф и куртку и прошелся вокруг Р-38 «Лайтнинг». Из всех самолетов времен Второй мировой этот, с его двойным фюзеляжем и хвостовым оперением, был, пожалуй, самым узнаваемым. Красивая машина. Боб называл ее вершиной своей коллекции.
Хэзлитт, опершись на крыло и глядя на восходящее солнце, ждал, пока один из помощников загрузит в самолет чемоданы и саквояж.
– Все уложено, лейтенант?
– Да, сэр. Можно отправляться.
– Вы мне очень помогли.
– Спасибо, сэр.
– Вы тоже прямо в Чикаго?
– Да, буду там завтра, сэр.
– Ну что ж, не сомневаюсь, генерал будет рад вас видеть. Я увижусь с ним сегодня вечером… а завтра обращусь к народу. – Он заглянул в багажное отделение. – Все собрали? Не хватало только забыть смокинг или еще какую чертовщину.
– Все на месте, сэр. Я два раза проверил.
Хэзлитт забрался в кабину и закрыл колпак. Разогревая двигатель, показал фотографам и телеоператорам поднятые большие пальцы. Том Боханнон отдал честь. Тонкие трубы двойного фюзеляжа придавали самолету вид доисторической летучей твари. Пронесшись по полосе, Боб Хэзлитт махнул рукой, потянул рычаг на себя, и машина поднялась в воздух так плавно, что захотелось плакать.
Том Боханнон не позволял себе вспоминать о столкновении с Дрискиллом на темной лестнице. Глупость. Он никогда бы не поверил, что мог так оплошать, но что случилось, то случилось. Этот Дрискилл – здоровенный мудак, и все пошло насмарку. Он лежал на кровати в номере гостиницы Летучего Боба и смотрел телевизор. Видел парня, который свалился с лесов центра съездов, пролетел триста футов и уцелел, всего лишь вывихнув лодыжку. Поразительный случай. Просто поразительный.
Он открыл биографию Тома Пэйна, краем уха прислушиваясь к репортажу об игре юношеских команд в Питтсбурге. Там, в Питтсбурге, начинался дождь, но комментатор полагал, что ребята сумеют доиграть матч. Ему было хорошо. Прохладно, спокойно; все, что надо сделать, – сделано. Он взглянул на часы и стал читать дальше о том, как Пэйн во французской тюрьме ожидал решения: отрубят ли ему голову. Вашингтонское правительство бросило его на произвол судьбы, официальная политика требовала оставить всякого американца, путешествующего за границей, во власти законов соответствующей страны. Бедолага. Ему не помешала бы помощь. Но Том Пэйн был не в обиде. Он провозгласил себя гражданином мира – а не одной-единственной страны – и готов был держаться принципов даже ценой жизни. В этом Том Боханнон был заодно с Пэйном. Он считал, что, как и Пэйн, верен основным принципам, среди которых был принцип абсолютной верности себе. Гражданин Пэйн был лишь одним из многих героев в личном пантеоне Боханнона. Патрик Генри – мальчишка, шпион-любитель, но не достижения его остались в истории, а смерть, ставшая образцом для всех, кто был призван умирать за свою страну. И еще Вашингтон. Том Боханнон с трудом сдерживал слезы, думая о Джордже Вашингтоне. А этот… – этот готов разоружить разведку, оставить свой народ беззащитным перед враждебным, все более жестоким миром – и еще взывает к памяти Эвана Аллена и его ребят и называет себя зачинателем новой американской революции! От мысли о таком кощунстве Том захлебывался желчью.
Комментатор вопил, перекрикивая шум толпы, и игроки мчались к базам, теряя шлемы, взметая из-под ног брызги грязи.
В дверь постучали. Боханнон взглянул на часы, прошел к двери и открыл.
Ему протянули письмо.
– Мистер Клэйтон, сэр, это доставили для вас.
Боханнон принял простой конверт для деловой переписки. Пошарил в кармане и подал посыльной – светловолосой миловидной девчушке – долларовую бумажку.
– Спасибо.
– Не за что. – Она приветственно взмахнула рукой и убежала по коридору.
Том вскрыл конверт.
«Будьте готовы выступить на защиту Америки».
Он медленно улыбнулся. Он всегда готов защитить Америку.
Он вышел из номера и прошел два квартала до платного телефона. Достал карточку «Спринт» на имя Эндрю Клэйтона, сунул ее в прорезь и набрал номер междугородной связи. Послушал гудки, потом голос произнес:
– Больница Святого Петра.
– Здравствуйте, это Боб Макдермотт из Белого дома. Вы не могли бы соединить меня с этажом, где помещается миссис Бенджамин Дрискилл?
– Это четвертый в западном крыле. Одну минуту.
Он услышал щелчок и опять гудки.
– Четвертый западный.
– Здравствуйте, это Боб Макдермотт из Белого дома. Президент просил меня справиться о состоянии миссис Дрискилл.
– О, мистер Макдермотт, разве я не с вами сегодня говорила?
– Вполне возможно. Нас здесь трое или четверо – тех, кто постоянно хочет быть в курсе. Как она? Есть перемены?
– Это мистер Макдермотт?
– Да.
– Прошу прощения, но к тому, что сказала раньше, ничего добавить не могу.
– Ну что ж, отсутствие новостей – хорошая новость. Во всяком случае неплохая. – Он помолчал, размышляя. – Не забывайте о молитвах.
– Нет-нет, мы все помним. Наверно, мы, сиделки, молимся больше всех на земле.
– Президент очень доволен всеми сотрудниками больницы Святого Петра. Доброй ночи.
Он вернулся к себе, радуясь, что оставил позади удушающую жару, снова включил телевизор… Происходило что-то странное. Ему понадобилось помочиться, а когда он вернулся в комнату, застегивая молнию, корреспондент на экране сходил с ума. Кто-то умер.
На борту борта номер один президент играл в покер с Артуром Финли из «Нью-Йорк таймс», двумя парнями из «Ньюсуик» и Линдой, которая только что взяла самый большой куш за игру на роял-флеш. Было вдоволь шуток и смеха и самоуничижительных, в духе фатализма, рассуждений президента о том, чем он займется, если не будет выдвинут на новый срок. Корреспонденты считали, что он на удивление безмятежен.
– Для человека, который только что продул тридцать пять зеленых, – заметил Ларри Томсон, пиарщик, родившийся и выросший, как ни странно, в Сентс-Ресте.
К игрокам неожиданно вышел второй пилот, известный под дружеской кличкой Большой Билл. Лицо этого крепкого курчавого мужчины выражало озабоченность.
– Простите, мистер президент, мы только что получили сообщение из аэропорта О\'Хара и из кордона службы безопасности… Там авария на полосе. Толком ничего неизвестно. Но нам не дадут посадки, пока как следует не разберутся. Мы задерживаемся. Ничего особенного, просто от этой кляксы на экране радара лучше держаться подальше. – Он взглянул на карточный стол. – От лица Америки хотел бы поздравить первую леди с выдающимися успехами в покере.
– Спасибо, капитан, – улыбнулась Линда.
– Еще одно доказательство ее везения, – сказал президент. – Спасибо, что предупредили. Держите нас в курсе, Билл. Надолго задержимся?
– Может, на полчаса. Или на час. Невозможно угадать, пока не узнаем, что там стряслось.
– Хорошо, Билл, но не забывайте, что у нас плотный график.
Миллионы телезрителей не сразу осознали, что произошло у них на глазах. Потом им не раз напоминали о войне в Персидском заливе 1991 года, когда все происходящее представлялось компьютерной игрой: клубы дыма, бомбы, оставляющие за собой дымный след – все чуточку нереально. Другие, помнившие относительно давние времена, вспоминали убийство Кеннеди и – микросекунду спустя – убийство Ли Харви Освальда, словно слившиеся в одно мгновение памяти.
Р-38 катил по полосе, сверкая на солнце, Хэзлитт махал рукой, и вдруг – выброс дыма, показавшийся безобидным из-за отсутствия звуковых эффектов, потом вспышка, и сразу, не в замедленной записи, как бывает в кино, а мгновенно – самолет взорвался брызгами осколков, мелькнувших в воздухе и исчезнувших чуть ли не раньше, чем их успели разглядеть. Потом, при замедленном повторе, стало видно, как он падал с неба, исчезая на фоне земли.
Телекамеры метались туда-сюда, словно отыскивая что-то, показывали фюзеляж, обломок хвоста, крыло на фоне облака, но к тому времени осколки, очень мелкие осколки, уже рассыпались по земле, засеяв многие мили вспаханных полей и промышленных районов, подступавших к аэропорту О\'Хара. Прошло одиннадцать минут после взлета. Пройдет еще пять дней, и мальчуган, вернувшийся с родителями из летней поездки, найдет в миске их пса Одина большой палец левой руки Боба Хэзлитта. Один тоже ездил на каникулы в долины Висконсина, и, строго говоря, именно Один обнаружил последние останки Боба Хэзлитта. К счастью, маленький Айк подоспел прежде, чем Один успел проглотить улику.
Ни у кого в истории не было столько свидетелей гибели, как у Боба Хэзлитта – считая даже Освальда, убитого в сравнительно маленьких Соединенных Штатах, когда спутниковое телевидение еще не разносило картины катастроф по всему миру.
Матери не сообщили о кончине сына.
Борт номер один прибыл в аэропорт О\'Хара в коконе почти невероятной охраны. Когда «747-й» зашел на посадку, они увидели внизу осколки догорающей разбитой машины; потом она осталась позади, и огромный самолет коснулся дорожки. Капитан Пози сообщил президенту и его команде, что самолет принадлежал Бобу Хэзлитту. Большая часть нации пребывала в шоке, репортеры намекали на возможность безумного заговора и советовали оставаться на той же волне, чтобы не упустить еще более потрясающих известий.
Президент поспешно покинул самолет, остановившийся в дальнем, пустующем конце поля. Кордон из двухсот полицейских окружил участок аэродрома, а чтобы препроводить президента в чикагский район Луп, прибыла бронемашина. Не было ни речей, ни оркестров – во всяком случае, президент их не слышал. Торжественная свита уехала в город на лимузине прессы, доставленном накануне грузовым воздушным транспортом вместе с восемью другими правительственными лимузинами. Мотоконвой, окружавший бронемашину, растянулся на три мили. В нем были боевые машины пехоты, полицейские автомобили, машины спецназа и еще несколько – неясной принадлежности, но весьма внушительных. Над дорогой кружил военный вертолет, вещавший на частотах журналистских вертолетов, что если те немедленно не уберутся куда подальше, то будут сбиты.
Хаос вокруг «Марлоу» порадовал бы фараонов в расцвете их величия.
Оркестры старшеклассников местных школ, акробатические команды школьников помладше, разнообразные клоуны и жонглеры, маржоретки, задиравшие ножки в ковбойских сапогах так, что становились видны трусики, – все они долго готовились к встрече президента и не собирались упускать великое событие из-за какого-то там разбившегося самолета.
В плотной толпе, среди конных полицейских и зевак, подскакивавших, чтобы заглянуть через головы впереди стоящих, просачивались слухи: слухи о страшной авиакатастрофе в О\'Хара, о реактивном истребителе, рухнувшем на аэровокзал и унесшем тысячи жизней, о том, что «727-й» компании «Нортуэст» рухнул на штаб-квартиру «Америтех», что взорвался самолет Боба Хэзлитта и кандидат погиб… Никто из толпившихся перед «Марлоу» не знал, какая версия верна, зато они точно знали, что самолет президента уцелел… или загорелся при посадке, или был сбит самонаводящейся ракетой…
Линию охраны прорвало, когда конвой приблизился к отелю, и школьники с красными, белыми и синими воздушными шариками рекой хлынули из вестибюля, другая команда с флажками, украшенными школьным гербом, двинулась им навстречу, а духовой оркестр средней школы Стоктона в Иллинойсе грянул «Тихий, тихий, тихий вечер» и зашагал вперед, расчищая путь победоносной стоктонской школьной футбольной команде, но потом чикагская полиция, пешая и конная, принялась всех расталкивать и отгонять с дороги, на помощь полиции пришли агенты секретной службы, и кто-то из оркестрантов с грохотом уронил блестевшую на солнце тубу, а президент уже выбирался из бронемашины, и его теснили секретные агенты, пока он не решил, что с него хватит, и не сбил, ловко толкнул плечом ближайшего телохранителя, остановив безумное шествие; и те, кто стоял ближе к нему, расслышали его слова:
– Вы что делаете, ребята? Думаете, эти ребятишки хотят меня подстрелить? Эй, мисс! – Президент пробился к девочке в форме школьного оркестра, которая все старалась подобрать упавшую тубу, чуть не роняя с головы маскарадную шляпку и утирая текущие по щекам слезы. – Вы в порядке, мисс? – Он обнял девочку за плечи, оттолкнув ощерившегося секретного агента, и репортеры протискивались поближе, так что семь или восемь телекамер запечатлели эту картину и слова Чарли Боннера: – Как вас зовут? Джули? Понимаете, Джули, эти ребята хотят меня защитить. Дэн, хоть он и наехал на вас вроде парового катка, не хотел никого обидеть… верно, Дэн?
Ден помотал головой, сообразил, что его снимают, старательно улыбнулся и сохранил достаточно присутствия духа, чтобы выговорить:
– С мистером президентом бывает трудновато, Джули, но мы все понимаем, это просто оттого, что он хочет быть поближе к народу. Извините, честное слово. – Он оглянулся на президента, и тот сказал:
– Ну, Джули, вы получите новую тубу от правительства Соединенных Штатов, не сомневайтесь. И спасибо вам за теплый прием, спасибо, что пришли со мной поздороваться. – Он поцеловал Джули в щечку, оставил просиявшую девочку, помахал остальным и, пожимая на ходу руки, начал продвигаться к отелю, к полотняному навесу у входа.
Толпа захлестнула его – убийца, окажись он здесь, пришел бы в восторг, – а кто-то вдруг выкрикнул:
– Слыхали? В О\'Хара только что разбился самолет Боба Хэзлитта!
Президент пробился ко входу, притворяясь, что не слышал этих слов.
Прежде всего президент встретился с Беном Дрискиллом. Бен подробно пересказал всю историю своей встречи с Хэзлиттом. О «Колебателе Земли» президент слышал впервые, так же как и о нападении на Дрискилла в Сентс-Ресте. По окончании рассказа последовала долгая пауза. Президент кончиками пальцев тер глаза и глядел в окно, за которым дрожали в знойном мареве небоскребы Чикаго.
– «Колебатель Земли», – повторил он. – Бен, этому невозможно поверить. Это действительно правда? Нет, погоди… все рано или поздно выйдет на свет. Конечно, публиковать это невозможно, но я не о том… Господи, как пить хочется.
Он вздохнул, нашел взглядом столик с напитками, выбрал бутылку диетического «швепса», выпил, взял вторую и подал ее Дрискиллу.
– Бен, боюсь, до меня еще не полностью дошло все, что ты тут рассказывал. Ты изобрел политику совершенно нового типа. Во всем, что ты наговорил этим ублюдкам, не было ни слова, которое ты мог бы доказать. Почему же они сломались?
– Я ничего не изобретал, мистер президент. Я просто изучил правила этой игры. Сделанные нами допущения случайно оказались верными. Хэзлитт держался, пока я не сказал ему о «Колебателе Земли». Человек изобретает тотальное оружие, испытание дает результаты, еще более ужасные, чем предполагалось… И тут какой-то паршивец заявляет, что ему все известно… Ну, уж когда он сломался, так сломался напрочь.
– Ему не пришлось ни с кем консультироваться. Он быстро просчитал, что коль скоро тебе известно, что это работа его спутника, значит, выхода для него нет. Думаю, он сам себе показался мельче крысиной горошины.
– Действительно, Чарли, вид у него был нездоровый.
Эллери Ларкспур беззвучно материализовался в дверях и прошел к высокому окну из тонированного, как окна лимузина, стекла. Изнутри видно все, а убийце снаружи вас не разглядеть. На Ларкспуре был легкий белый костюм в серую полоску. Он словно сошел с гламурной рекламы. Ларки смотрел из окна на полупризрачный купол центра съездов, казалось, зависший на облаке тумана, строительной пыли и раскаленного воздуха. Руки он держал в карманах, и лицо его было розовее обычного. Он хмуро взирал на мир.
Президент обратился к нему.
– Предскажи нам будущее, Ларки. Что подсказывает твой нюх? Хэзлитт вне игры. Что нам это дает?
– Нам все равно придется иметь дело с историей LVCO, особенно после того, как мексиканское правительство привлекло LVCO для оценки ущерба от землетрясения. Выглядит так, будто ты наживаешься на катастрофе.
Поймав удивленный взгляд Бена, он пояснил:
– Ты отстал от времени, Бенджамин. Это прозвучало в программе Ласалла. Теперь нам известно, что Тони Саррабьян держит самый большой пакет акций LVCO и что приобрел он его недавно. Саррабьяном занимается генпрокурор, и она выбьет из него правду. Наверняка он замешан в происходящем. Если хорошенько нажать на Саррабьяна, что-нибудь да выжмешь. Возможно, тогда удастся очистить президента.
– После чего, – вставил Боннер, – нам поставят в вину смерть Хэзлитта.
Ларкспур глотнул чая со льдом.
– Саррабьян, – пробормотал он, словно не услышав слов президента. – Да, с ним надо бы разобраться. – Прозвучало это не слишком оптимистично.
– Разве что и его убьют, – вставил Дрискилл.
Ларкспур продолжал:
– Но кто знает, что принесет нам день, и ночь, и новый день? Только не этот старый ветеран, уверяю вас. Людям не так легко свыкнуться с мыслью, что Боб Хэзлитт, еще вчера бывший среди нас, сегодня стал воспоминанием. Его делегаты кучкуются между собой, ищут поддержки. Что нам делать? Стоит ли бросать им приманку, чтобы перетянуть на свою сторону? Вообще-то, другого кандидата у них нет. Стоит ли пытаться их заарканить? Не покажется ли это… бессердечием? Если попытка не удастся, мы окажемся в очень неловком положении.
– То есть, они могут и отказаться?
– Именно так, мистер президент.
– И как Хэзлитту пришла в голову эта дрянь с «Колебателем Земли»? То есть, сдается мне, он свихнулся на соблазнах новых технологий, – рассуждал сам с собой президент.
– Ну, – вмешался Дрискилл, – они хотели устроить настоящий хаос, чтобы выставить тебя слабаком, неспособным установить мир и порядок.
– Долго ли мы сумеем это скрывать? – спросил президент. – Продержимся до конца съезда? – Он хмуро оглядел собеседников. – Если республиканцы проведают раньше времени, они нас прикончат. «Тысячи жертв демократов!» – так и вижу заголовки.
Ларкспур кивнул.
– О, мы сумеем держать все под спудом довольно долго. Даже до выборов. Те парни в «Хартленд», которые построили эту штуковину, понятия не имеют, что нам о ней известно, и не знают, что ее использовали в предвыборной борьбе – землетрясение как землетрясение, всякое бывает. Раз в ходе кампании ничего не прозвучало, секрет остался между нами и Хэзлиттом. Общественность совершенно не в курсе. Придется начать серьезное расследование, и оно может затянуться надолго – вряд ли кто-нибудь выскочит из леса и станет уверять, что может вызвать землетрясение. Разве что какой-нибудь псих.
– После выборов, – проговорил президент, – мы сумеем предъявить серьезные доказательства новой администрации.
– Возможно, сэр, – кивнул Ларкспур, – а может, сумеем просто все похоронить. Как похоронили НЛО. Да и в истории разработки и испытания первой атомной бомбы до сих пор немало тайн. А много лет спустя, когда что-нибудь просочится наружу, нам уже будет все равно – и никто не оспорит ваше место в истории и звание миротворца.
– Ну, мне от этого не по себе. – Президент слабо, довольно безрадостно, улыбнулся. – Тех типов, которые запустили «Колебатель Земли», нельзя оставлять без присмотра и расследование полностью скрыть не удастся. Но пока еще никто не подозревает, что землетрясение в Мексике было неестественным. Готов поспорить, что первыми заподозрят неладное сейсмологи – поверьте, они обязательно заподозрят, и мы должны подготовиться к их откровениям. Заготовить политический ответ.
Ларкспур, приглаживая волосы на высоком куполе черепа широкой ладонью с пятнами, выдававшими проблемы с пищеварением, сказал:
– Я взял на себя смелость, мистер президент, обсудить с генеральным прокурором проблему, которую представляют люди из хартлендского спутникового агентства. Я, разумеется, ничего не знал о землетрясении, просто хотел кое-что проверить. «Хартленд» располагает станциями по всему миру – но я не вижу причин, почему бы сигнал «Колебателю Земли» не мог послать центр спутниковой связи в Айове.
– Центр спутниковой связи… – повторил президент. – Звучит как эхо Второй мировой.
– Ну, Вторая мировая окончилась бы много раньше, если бы мы смогли ударить по Японии парой девяток по шкале Рихтера. Все могло бы завершиться еще в декабре сорок первого. Так или иначе, я предложил генпрокурору Роуэн выслать группу ФБР в Хартленд, Айова, для расследования обстоятельств гибели Боба Хэзлитта – и просил несколько раз в сутки уведомлять нас о результатах.
– Спасибо, Ларки. В самую точку. – Боннер вздохнул. – Так. Что они предпримут – наскребут горсточку иллинойского праха и слепят из него нового Хэзлитта?
– Или, – предположил Дрискилл, – похоронят в пирамиде вместе с половиной слуг и в окружении домашних животных. Видели бы вы его телохранителя – прямо с вербовочного плаката морской пехоты! Запросто шагнул бы под пули, заслоняя Хэзлитта. Он еще поинтересовался здоровьем Элизабет, когда доставил мне письмо своего хозяина. Да и вообще все: праздник в честь его матушки, ресторан, где все подают вдвое против заказанного… И секретарша взирает на него, словно Джун Кливер на Бобра.
15 Сплошной сюрреализм – я просто не сумею описать, как выглядел день рождения его матери. – Дрискилл устало покачал головой.
– А что нам делать с этим письмом? – спросил президент.
– То есть обнародовать или оставить при себе? – переспросил Дрискилл. – Надо еще обдумать, что делать с Шермом Тейлором. Шерм уж найдет что сказать.
– Да, хотел бы я его послушать! «Пошли вы на хрен, я возвращаюсь к республиканцам!» – Президент мечтательно улыбнулся. – Интересно, нельзя ли заставить его выйти из нашей партии.
Ларкспур покачал головой.
– Нам нечего ему предъявить. В том-то и беда. Конечно, что-нибудь мы раскопаем – но до съезда не успеть.
– Все дело в Почетной медали, – подтвердил Дрискилл. – Он считает, что должен всей жизнью оправдать награду.
Президент посмотрел на них.
– Думаю, мы должны опубликовать письмо.
– А зачем? – поинтересовался Ларкспур. – Нужно ли нам, чтобы люди узнали о наших переговорах с Хэзлиттом?
– Черт побери, Ларки, а чем еще сплотить народ? Может, это сработает, может – нет, но письмо доказывает, что Хэзлитт увидел свет истины. Можно присочинить, что мы вели долгие беседы по телефону, что он убедился в значимости моих действий, мы добились компромисса по некоторым вопросам, он согласился – и собирался обратиться к съезду, отозвать свою кандидатуру и передать мне поддержку своих делегатов. Я согласился оставить для него важный пост в кабинете министров – и он вылетел в Чикаго. А тут – бум! – и конец Бобу Хэзлитту. По-моему, звучит… э-э, разумно? – Президент вскочил и принялся расхаживать по комнате. – Какого черта мы сидим тут с унылыми физиономиями? Хэзлитт мертв, ради бога, выдвижение досталось нам! Хоть среди своих-то можно порадоваться?
– Не так все просто, мистер президент, – возразил Ларкспур. – Мы все сейчас в шоке – и разговор о том, как из него выйти. Возможно, у нас не хватит времени вычислить, какова подоплека… вашего выдвижения. Словом, с ликованием лучше погодить – если мы чему и научились, так это тому, что в политике разумного не бывает.
– Не хотелось бы портить день, – заметил Дрискилл, – и, возможно, я малость страдаю паранойей, но что, если самолет взорвали? Что, если в ближайшие несколько дней обнаружится, что Хэзлитта убили на глазах миллионов телезрителей?..
– Стоит ли об этом говорить? – Президент посмотрел на Ларкспура.
– Ну, следует быть готовыми к тому, что об этом заговорит кто-то другой. Хотя мы не думаем, будто тут нечисто, верно? – Ларкспур постукивал себя по губам шариковой ручкой с президентской печатью – все что угодно, лишь бы забыть о сигарете.
– Нет, – согласился Дрискилл, – но нельзя игнорировать такую возможность. А если это убийство, у кого имеется мотив? Взгляды всего мира обратятся на нас, друзья мои. Выигрываем именно мы…
– Боже всемогущий, Бен! – вскричал президент. – Дай же ты хоть минуту покоя! И без тебя все достаточно паршиво. Нам придется поддерживать тесный контакт с федеральным управлением авиации и с ФБР. Все, что они раскопают, поступает к нам – понятно, они молчать не будут… Ларки, ты можешь связаться с ФБР?
– Конечно.
– Тогда вернемся к письму. Подумаем, как лучше его опубликовать. Только не в широкой печати. С этим успеется. Может, стоит сперва ознакомить с ним делегатов: можно бы обернуть письмо в свою пользу. Надо сообразить. Мы можем опубликовать фотокопию письма, так? Но вот когда, надо хорошо рассчитать. – Боннер взял письмо с кофейного столика и стал рассматривать на просвет. – Окончательно проверим все утром. И разработаем план действий. Люди, я устал, как собака. Ларки, придумай что-нибудь насчет LVCO – от моего лица еще одно опровержение; надо натравить прессу на Саррабьяна. Нам понадобится что-то основательное. Давайте встретимся здесь же завтра в семь.
Глава 22
Пресс-конференция началась в восемь часов утра.
Она проводилась не в зале Рамсеса, в котором, по словам Мака, не дозволялось устраивать столпотворения и который к тому же был слишком мал, а в бальном зале «Мемфис», увешанном огромными плакатами с ликами президентов-демократов, скрещенными флагами тех же президентов и их родных штатов, огромными зеркалами в золоченых рамах, золотистыми коврами на полированном полу и тому подобным. Одно то, что прессу собрали не в напичканных электроникой помещениях центра съездов, а в «Марлоу», создавало впечатление, что президент, избравший отель своей штаб-квартирой на время съезда, лично занимается решением загадки: что же все-таки произошло с Бобом Хэзлиттом.
Боб Макдермотт первым поднялся на трибуну и подождал, пока стихнет гомон. Начал он с того, что от лица администрации, лично президента и от имени Демократического съезда принес самые искренние соболезнования семье Боба Хэзлитта и всем, кто столь преданно его поддерживал. Объявил, что церемония прощания состоится в мэрии Хартленда в ближайший воскресный вечер и что на ней будут присутствовать президент и первая леди. Прощание пройдет «на земле его рода, в сельской местности близ Хартленда, где он вырос, где начиналась его замечательная жизнь, трагически оборвавшаяся вчера. Далее мы намерены сделать важное заявление, имеющее большое значение для Демократической партии, нации и для всего мира». Подойдя к этому знаменательному мгновению, Боб выдержал паузу.
– Леди и джентльмены, президент Соединенных Штатов!
Чарльз Боннер, порывисто шагая, вышел на трибуну в сопровождении генерального прокурора Терезы Роуэн и своего личного советника Эллери Ларкспура. Бен Дрискилл смотрел на них с края сцены, стоя рядом с Маком. По самым грубым прикидкам, не менее девяти сотен репортеров со всего света сидели в зале на складных стульях. На улице было девяносто градусов, что предвещало стоградусную жару в разгар дня. Атмосфера в бальном зале уже сейчас невыносимо раскалилась.
– Как вы понимаете, я глубоко опечален смертью моего старого друга и временного соперника Боба Хэзлитта. Мы воздаем должное его отваге. Приличествующую дань его памяти отдадут собравшиеся на съезд на следующей неделе. А сейчас… я хотел бы унять все опасения и положить конец всем слухам, которые, возможно, дошли до вас. Все доклады, сделанные мне следователями ФУА и ФБР, убеждают, что взрыв, стоивший жизни Бобу Хэзлитту, был не более чем трагической случайностью. Никаких подозрительных обстоятельств не выявлено.
Однако я выступаю перед вами, чтобы сообщить сведения, до сего момента сохранявшиеся в тайне. Все вы знаете Бена Дрискилла. – Боннер взглянул на Бена и неопределенно махнул рукой в его сторону. – И вы, возможно, заметили, что он в последние две недели не попадал под луч юпитеров, освещающих кампанию – так захотел он сам, чтобы не отвлекаться от серьезных дел, от расследования некоторых обвинений, выдвинутых против него лично и против администрации. Мистер Дрискилл, один из самых доверенных моих друзей и помощников, трудился за кулисами ради сохранения единства нашей великой партии – открытое расхождение во мнениях между людьми доброй воли иногда удается сгладить и отыскать компромисс; именно его я послал к Бобу Хэзлитту с поручением обсудить будущее партии и нации.
Дрискилл почувствовал, что губы у него невольно расплываются в легкой усмешке: сплошное вранье. Таким количеством дерьма и питон бы подавился. Как будто Ласалл никогда не обвинял его в пособничестве убийце, а прочая пресса не подхватывала это обвинение в один голос с фракцией Хэзлитта; будто мелкими проблемами, досаждавшими президенту, была не череда убийств и не махинации Саррабьяна, Ласалла, Найлса и Хэзлитта. Нет, можно было подумать, что все проблемы улажены: мелкие разногласия между друзьями, не имеющие ничего общего с убийствами, шантажом и выкручиванием рук, теперь мир может жить спокойно и благостно. Все это походило на рекламный ролик Алека Фэйрвезера, вроде того, что Бен просмотрел по телевизору этим утром. В нем вчерашняя встреча Чарли Боннера со школьниками была подана так искусно, что не оставалось сомнений: в этой великой стране еще не бывало такого отличного президента, как Чарли. Президент продолжал:
– К большой чести Боба Хэзлитта скажу, что в течение последней недели он встречался в Хартленде с мистером Дрискиллом для обсуждения вопросов, вызывавших у нас разногласия с момента, когда началось соперничество за выдвижение кандидата. Бен посетил праздник, устроенный в честь сотого дня рождения матери Боба. – Он не удержался, подчеркнув голосом поэтичность события. – Под жарким солнцем Айовы над рекой Бэкбон-Крик двое великих людей обнаружили много общего во взглядах на решение проблем, перед которыми стоит наша великая страна… И в конце концов Боб Хэзлитт вручил Бену Дрискиллу письмо с декларацией о намерениях. Письмо, которое тот должен был вручить мне и вручил вчера вечером, когда мы собрались для последнего обсуждения хода съезда… А сегодня мы с Бобом Хэзлиттом собирались вместе выступить в этом самом зале с совместным заявлением. – Президент обвел взглядом толпу репортеров.
Жужжали камеры, в зале стоял тот странный гул, который слышен уху, но почти неуловим. Президент потомил журналистов, прежде чем снова заговорить:
– Сегодня Боб Хэзлитт намеревался отозвать свою кандидатуру на выдвижение. – Раздался дружный выдох. Пока Чарли Боннер не закончил говорить, никто не мог покинуть помещение, но все готовились броситься вон, едва президент попрощается. – И предстоящий съезд должен был стать торжеством общих убеждений в борьбе с трудностями, за максимальное использование наших возможностей, за лидерство, которое неизбежно принадлежит нам, американцам, но осуществить которое можно лишь совместными усилиями. Теперь это совместное заявление о вере в будущее, увы, не состоится. Но я на неделе намерен выступить за то, на что надеялись мы с Бобом, а пока… – Боннер наконец поднял руку и показал письмо с подписью Хэзлитта, – вот великодушное письмо, написанное Хэзлиттом собственноручно. Мы раздадим ксерокопии всем присутствующим и разошлем по факсу около трех тысяч копий по всей стране, как только закончится наша встреча. Вы убедитесь, что Боб готов был вместе со мной строить новую Америку. Я понимаю, какая это важная новость, понимаю, что вам предстоит много работы. Вас ждут дела в городе, день предстоит долгий и жаркий. Если у кого-то есть вопросы, прошу адресовать их Бобу Макдермотту и его помощникам… потому что меня тоже ждет работа. Спасибо за внимание.
Реакция была бурной.
– Мистер президент, вы со времени трагедии говорили с Шерманом Тейлором?
Президент отрицательно покачал головой, голос его не слышен был уже в трех шагах, потому что он уступил свое место Маку.
– Итак, – заговорил Мак, – могу я чем-то помочь? График, повестка дня, изменения в программе… Да, Барли Клэй?
– Слушайте, Мак… откуда такая уверенность, что кто-нибудь не подсунул в самолет Хэзлитта бомбу?
Другой спрашивал:
– Мак, в ходе этой кампании хоть кто-то может быть уверен в своей безопасности? У вас есть объяснение череде насильственных смертей, сопровождающих кампанию?
Мак улыбнулся морю лиц, вспотевших, красных лиц с разинутыми ртами. Карандаши наготове, камеры стрекочут.
– Ну что с вами делать, люди? Двое соперников за выдвижение от этой партии пришли к согласию, спасающему партию от раскола; мы сошлись на одной кандидатуре, и тут один из двоих гибнет в результате трагического несчастного случая… а у вас на уме одни убийства! Оглянитесь на себя: на кого вы похожи? – Впрочем, он улыбался. Он их знал, и они его знали. – Я бомбу не подкладывал – что я могу ответить на такие вопросы? Мы знаем только то, что сообщили нам ФБР и ФУА.
– Вы хотите сказать, что в самолете Хэзлитта могла быть бомба?
– Я хочу сказать, что нам известно не больше, чем вам. Текущие результаты обнародованы.
Сыпались все новые вопросы. Варево кипело и исходило паром.
Мак беспомощно покачал головой, показывая, что ничего не может разобрать, и быстро догнал свиту президента. Кто-то из помощников остался обсуждать разнообразные проблемы работы репортеров, изменения в программе и бог весть что еще.
Мак пристроился рядом с Дрискиллом.
– Отлично прошло?
– Телевизионщики будут в восторге. Рейтинги улетят выше крыши.
– Всего-то и нужно: выдать им то, чего они жаждут. Триллер!
Дрискилл оказался прав. После взрыва самолета они получили максимум экранного времени. Начиная с этого решающего момента, съезду уделялось больше внимания, чем какому бы то ни было событию в новейшей истории. Но мало того – в одну ночь свершилось чудо.
К середине дня забитые изжарившимися людьми улицы Чикаго и широкий участок «Города съезда» вдруг сплошь покрылись плакатами, предъявляющими народу нового кандидата от Демократической партии. Партия и народ должны в решающий час обратиться…
К Шерману Тейлору.
Генерал морской пехоты. Экс-президент тех же Соединенных Штатов. Обладатель Почетной медали Конгресса… всеми силами стремившийся помочь Бобу Хэзлитту попасть в Белый дом. Теперь он снова готов послужить своей стране на высшем посту. Лицо Тейлора смотрело из-за стекол витрин, и десятитысячная толпа, окружившая центр съездов, уже украсилась значками и бумажными шляпами с его образом, а в торговом центре за двадцать долларов можно было купить красивые, чистой шерсти ковры, с которых смотрел на вас Шерм Тейлор: мрачный лик человека, готового на все за Америку. Цветные портреты великого героя возникли словно по волшебству. Суровое торжественное лицо, флаг, медаль, блестящий морской кортик…
Ближе к вечеру он собрал пресс-конференцию в медиа-центре в пятидесяти ярдах напротив центра съездов. Асфальт расплавился и начинал пузыриться, но репортеры держались. Бригады рабочих укладывали какой-то пластик, помогавший справиться с бедствием. По широкой площади были разбросаны рукотворные оазисы: песчаные островки в тени пальм, с прохладными бамбуковыми хижинами, где раздавали освежающие напитки. Все это как-то сливалось со стоявшими на якоре у берега яхтами и бесконечной ширью озера Мичиган.
Том Боханнон стоял у задней стены, сканируя лица входящих. Он видел, как накапливается и перехлестывает через край нетерпение репортеров в ожидании экс-президента, готового выступить в поддержку самого себя. Шерман Тейлор вступил в зал в сопровождении нескольких человек. На нем был темно-синий костюм в чуть заметную полоску, загорелое лицо застыло, словно высеченное из камня, и глубокие морщины по сторонам рта могли быть проплавлены ацетиленовой горелкой. Толпа газетчиков и телевизионщиков замерла, но он дождался мертвой тишины.
– Я не стану много говорить, леди и джентльмены. Я глубоко опечален смертью моего друга Боба Хэзлитта. Редко встречал я людей, столь полных жизни и сил. Наша страна обеднела. – Он помолчал, сложив ладони на крышке кафедры, взглядом словно приказывая репортерам верить каждому его слову. Слышны были лишь редкие щелчки фотоаппаратов да стрекот камер. – Вы, вероятно, заметили, какую теплую поддержку оказывают мне люди, собравшиеся перед дворцом съездов и на улицах Чикаго. Думается, это доказывает, что американцы – политические животные и отличаются большим упорством. Однако под пестротой флагов и плакатов скрыта скорбь о Бобе Хэзлитте, которого они оплакивают так же, как я. Однако они понимают, что машину политической жизни, запущенную много месяцев назад, когда я прибыл в заснеженные просторы Айовы, чтобы уговорить Боба Хэзлитта предложить себя стране, – эту машину не остановить. Она будет двигаться до конца, каким бы тот ни оказался. Боб Хэзлитт первым признал бы, что партия готова явить миру кандидата от демократов. Мы оплачем Боба Хэзлитта, но это не помешает нам выдвинуть кандидата, способного занять его место. Позвольте мне сказать: сейчас, как и раньше, я не претендую на эту роль. После окончания военной службы я связал свою карьеру с Республиканской партией. Демократом я стал, чтобы выразить свое одобрение кандидатуре Боба Хэзлитта. Мне нечего предложить тем, кто трудился всю ночь, изготавливая плакаты и знамена с моим лицом и именем. Я благодарю их за усилия, но вынужден сказать: я не ваш кандидат. Как говорят наши молодые люди: «Я там был, с меня хватит».
Зал отозвался тихими почтительными смешками.
– В следующие двое суток – бессонных суток, потому что работы много, а времени мало – мы должны уделить внимание мужчинам и женщинам, хорошо известным нашей партии. Мы должны рассмотреть кандидатуру президента Чарльза Боннера и проводимую им политику в отношении разведслужб, должны внимательно присмотреться к Дэвиду Мандеру, его вице-президенту, должны обдумать карьеру и способности генерального прокурора Терезы Роуэн. Мы должны искать лидера в рядах Демократической партии, в Конгрессе, в правительстве и среди тех, кто не занимает пока высоких постов, но создан для них Богом. Однако я прошу вас не тратить время на Шермана Тейлора. Я желал только поддержать Боба Хэзлитта и не хотел бы получить блестящий приз за поражение теперь, когда его нет с нами. Но я вместе с вами буду искать среди тех, кто стремится к первенству. Я готов давать советы и обсуждать кандидатуры со всеми желающими… Но хочу, чтобы вы поняли: я не стремлюсь к выдвижению. Теперь, если у вас есть вопросы, я постараюсь на них ответить.
– Мистер президент, вы…
– Прошу вас, я предпочел бы, чтобы ко мне обращались «генерал» или «мистер», а не «мистер президент». У нас есть президент, и, мне кажется, обращаться таким образом следует только к нему. Пожалуйста, продолжайте.
– Генерал, как вы объясняете столь быстрое появление плакатов по всему Чикаго и у центра съездов? По-видимому, приложены большие усилия, наличествовала мощная финансовая поддержка – типографиям надо платить, людей надо организовать, раздать агитационные материалы…
– Правду говоря, Сэм, я сам только что услышал об этих плакатах. Не знаю, кто их развешивал, вообще ничего о них не знаю. Мне просто представляется трогательным такое проявление верности знакомому лицу. Я уверен, что это люди Хэзлитта ищут, к кому теперь обратиться – то же решение предстоит в ближайшие два дня принять нам всем. Времени немного. У нас нет права на ошибку. Эта трагедия превратила нас всех в заложников.
Маргарет Бондурант из «Чикаго трибьюн» вскочила на ноги, ее голос перекрыл общую какофонию:
– Как вы оцениваете письмо Боба Хэзлитта, упомянутое президентом? Хэзлитт выходил из игры – его смерть ничего не изменила в политическом раскладе. Даже будь Хэзлитт здесь, вам пришлось бы искать другого кандидата… если бы вы не согласились с ним в примирении с Боннером.
– Письмо… – Тейлор скривился. – Не знаю, что это за письмо. Очень уж удачно все сложилось для президента, вам не кажется? Просто счастливый шанс. Я не присутствовал при беседах, когда состоялось письменное соглашение между президентом – или представителем президента мистером Дрискиллом – и мистером Хэзлиттом, и ничего о них не знаю. Само по себе это нетипично для Боба в последние месяцы – мы действительно работали, как одна команда. Он ценил мой совет, я гордился его отвагой, его готовностью высказать то, что должно быть высказано. Для него такое внезапное отступление, тайные переговоры с другой стороной… ну, не знаю, что говорил ему президент. Не знаю, состоялись ли вообще эти переговоры. Один говорит, что они имели место, а другой мертв. Думаю, мы никогда не узнаем правды.
Эл Фоджер из «Майами геральд» спросил:
– Похоже на то, что вы называете президента лжецом и мерзавцем, генерал. Довольно сильно сказано, вам не кажется?
– Я говорю только, что мы должны точно понимать, чему и кому мы верим. Тогда мы сумеем выдвинуть кандидата, которым можно гордиться – я говорю это и ничего больше. Мы должны знать правду о нескольких последних днях… что задумал Боб Хэзлитт? Что случилось с его самолетом? Получив ответы на эти вопросы, мы увереннее сможем продвигаться вперед. А теперь прошу извинить, у меня назначено несколько встреч – сами понимаете, дел полно.
– Можно узнать ваше расписание?
– Ну, казалось бы, все ясно без слов. Завтра вечером мне предстоит обратиться к съезду. Сейчас монтируется фильм памяти Боба Хэзлитта, и я собираюсь представить его съезду. Это будет поистине историческая картина. Собирается выступить и президент – впервые действующий президент обратится к съезду до голосования. На следующий вечер голосование и выдвижение кандидата. И в последний вечер съезда партия обратится к делегатам… Очень простой график. Теперь прошу извинить.
Он отвернулся от микрофона.
Голос Маргарет Бондурант прорезал поднимающийся ропот:
– Вы прямо заявляете, что ваши сторонники, объявившиеся за одну ночь, зря тратят время? Вы утверждаете, что ни при каких обстоятельствах не примете выдвижения от этой партии на президентский пост? Вы говорите, что дверь заперта и никого нет дома?
Тейлор обернулся к ней с легкой улыбкой.
– Нет, Маргарет, этого я не говорю. Я говорю, что ни при каких обстоятельствах не стану бороться за свое выдвижение. Не стану собирать лобби, умасливать делегатов, не поступлюсь принципами ради личной выгоды.
– Но вас можно переубедить? Вы бы приняли такой выбор?
– Делегаты должны быть свободны в своем волеизъявлении. А теперь благодарю за внимание, леди и джентльмены, но мне в самом деле пора.
Выходя из медиа-центра, Бен столкнулся со знакомым балтиморским репортером, кругленьким раскрасневшимся мужчиной в распущенном галстуке и таким же потным, как остальные.
– Прямо Граучо Маркс! «Привет, мне пора!» Ну, Бен, в гонку вступил этот сукин сын Тейлор. Шагает прямо по останкам Боба Хэзлитта.
– Похоже на то, Джек.
– Да тут и говорить нечего!
Дрискилл проталкивался к дверям, когда его оттеснила к стене группа делегатов, прибывших на пресс-конференцию штата. Демократы великого и процветающего Массачусетса собрались, чтобы встретиться с представителями прессы своего штата. Бен рассматривал людей, украшенных значками и флажками, разглядывал их лица, радостно обливавшиеся потом, насквозь промокшие рубашки, прилипшие ко лбам волосы, беджи с именами, висящие на груди. Он пропустил маленькое стадо, сделал шаг и тут же налетел на стоявшего рядом мужчину.
– О, какое совпадение! – вырвалось у него.
Бен уставился в лицо лейтенанта, охранявшего Хэзлитта и служившего у того на посылках.
– Я слыхал, что совпадений не бывает, сэр, – ухмыльнулся тот, протягивая руку, и Дрискилл пожал ее. – Если подумать, нашу встречу здесь можно было предвидеть. Я из штаба генерала Тейлора. Он только на последнюю неделю приставил меня к мистеру Хэзлитту.
– Очень жаль Хэзлитта, – заметил Дрискилл.
– И мне тоже. Но политика – это война, как говорит генерал. Без потерь не обходится.
– Жесткий взгляд.
– На войне к этому привыкаешь. Есть новости о вашей жене, сэр?
– Вообще-то нет. Чем дольше она остается… ну… – Он поймал себя на том, что признается лейтенанту в своих опасениях, словно они сто лет знакомы, близкие друзья.
– Не теряйте надежды, сэр. Если я чему и научился в жизни, так тому, что никогда нельзя терять надежду.
– Я запомню ваш совет. И постараюсь его выполнить. – Они вместе вышли к широкой двери во внешний мир.
У дверей было еще жарче.
– Вы давно в штабе Тейлора?
– О, я давным-давно служил под его началом. Потом надолго уходил со службы. Но когда я понадобился – он обо мне вспомнил. Он меня никогда не забывал. Как сейчас слышу его слова… – Глаза лейтенанта выглядели чуточку стеклянными. «Настоящий вояка», – подумал Дрискилл. Лейтенант носил контактные линзы. Один глаз слезился. – Когда приходило время, он всегда говорил: «Подать мне Томми!» Не знаю, сколько раз люди передавали мне его слова – за морем, понятно. Есть трудная задача? Подать мне Томми! – Его суровое лицо вдруг осветилось почти мальчишеской улыбкой. Дрискилл снова задумался, сколько лет этому человеку. Он выглядел то на двадцать пять, то вдвое старше. – Большая удача служить такому человеку, как генерал Тейлор. А теперь вы меня извините, я должен выполнить его поручение. – Он был в форме офицера морской пехоты и щеголевато отдал честь.
– Он решил поддержать Боба Хэзлитта и сказал: «Подать мне Боханнона!», так?
– Наверно, он догадывался, что для меня найдется работа, сэр. И вправду, дел хватало. А теперь прошу прощения, сэр.
– Разумеется! Может статься, мы еще столкнемся. Мир съезда, знаете ли, удивительно тесен.
Бен шагнул наружу, навстречу влажной пощечине жары, под косые лучи заходящего солнца, прожигавшие дымку смога, окутавшую небоскребы города. Достал мобильник и набрал номер. Он взглянул сквозь туман на отель «Марлоу» и опытным глазом отыскал нужное окно. Телефон отрывисто гудел. Президент принимал гостей на шести этажах отеля, из которых четыре были битком набиты людьми, а еще два – агентами секретной службы. «По сути, не вполне людьми», – подумал он про себя. И услышал голос, который произнес:
– Да?
– Говорит Архангел, – сказал Дрискилл.
– Что ты говоришь? – отозвался Ларкспур. – И как дела в реальном мире, Архангел? Ты там не замерз?
– Вопрос Кота-рыболова. Ответ я получил.
– И какой ответ?
– Да. Он собирается вступить в гонку. Уже гонит на всех парах.
– Надо бы обдумать это вместе. Поднимайся наверх.
– Президент действительно намерен завтра вечером выступать перед съездом?
– Да, он собирался сказать пару слов.
Том Боханнон проталкивался сквозь гущу сторонников с плакатами и знаменами к охраняемому участку модных передвижных домиков в нескольких футах от задней стены центра съездов. Обычно здесь хватало свободных мест для мероприятий, проводившихся в центре, но передвижные домики, снабженные кондиционерами, стали излюбленным местом отдыха кандидатов и сопровождавших их важных «шишек», нуждавшихся в возможности обдумать интригу, сделать глоток-другой бурбона или солодового и вообще расслабиться на полную катушку.
Генерал, окруженный офицерами морской пехоты в форме, не отставал от него – если коменданту подразделения морской пехоты звонит экс-президент и экс-генерал корпуса, тот уж не поскупится на людей для парадного конвоя. Боханнон знал, что среди равных он намного равнее других. Ближе к великому человеку. Они вместе воевали. Но сейчас ему было неспокойно.
Они вошли в трейлер, а остальные остались снаружи. Придержав дверь перед генералом, Боханнон на мгновение ощутил растерянность. Огромная эспланада пестрела пустынными оазисами. Бессмысленно, но приятно на вид. Он читал, что сюда завезли десять тысяч тонн песка, из которого сделали холмики и дорожки, затененные тысячами пальм, грациозно покачивающимися от ветра на адском солнцепеке. Вдали, на водном горизонте озера Мичиган, неподвижно покоились яхты и прогулочные катера, а ближе, у причалов, стояли яхты могущественных сторонников партии: крупных спонсоров, людей вроде Тони Саррабьяна, чью яхту доставили по воздуху на гигантском транспортном самолете; корпораций, нанимавших лоббистов, которые за очень большие деньги создавали никому не нужный мир; кинозвезд, прилепившихся к партии и к президенту; иностранцев, нуждавшихся в технологических разработках и вооружениях, а также в хороших друзьях на высоких постах; и всех прочих, желавших протиснуться в кулуары власти. Если у вас есть яхта, она должна быть здесь. Большую часть опытные команды перегнали из Калифорнии или с востока, с острова Мартас-Виньярд, ради недели в Чикаго, посвященной приемам и вечеринкам, отдыху и показухе. Боханнон поймал себя на том, что вспоминает «Волшебника из страны Оз», – все это не имело никакого отношения к понятной ему действительности.
Ему пришел на ум Абу-Даби, дворец султана Брунея и другие места, где он побывал: Гонконг, и Токио, и Дамаск, где богатым и влиятельным достаточно было выразить желание, и все оказывалось к их услугам. В этом тоже не было ничего от реальности. Впрочем, он большую часть жизни провел в настолько нереальных местах, занимаясь делами столь невероятными, что они не поддавались описанию – и хорошо, что не поддавались.
Он вошел в трейлер и присел, ожидая генерала, опять принимавшего душ. Влил в себя стакан тоника со льдом и упал в кресло, жалея, что был слишком дружелюбен с Дрискиллом, хотя этот контакт подтвердил: Дрискилл узнал в нем только телохранителя Хэзлитта – с этой стороны опасности нет. Насчет Дрискилла можно больше не беспокоиться. Вот чего не одобрял в нем генерал: склонности слишком много раздумывать, беспокоиться о том, что не внушало беспокойства.
– Если бы не это, Боханнон, – говаривал генерал, – ты был бы совершенным оружием.
Что ж, он постоянно размышлял и беспокоился, даже в те три месяца, когда ему не давали увидеть свет, так что он вышел практически слепым. Да, тогда он ослеп и пугался шума, пугался движения одеяла, потому что ему мерещилось, что вернулись крысы и змеи, шуршавшие в смрадной темноте. И если он в какой-то мере сохранил рассудок, то именно благодаря способности размышлять, играть идеями и образами и сочинять шпионские романы – вот бы вспомнить те романы, которые он сочинил тогда в темноте! Он мог бы стать писателем. Только вот стоило хорошенько присмотреться к сюжету, как тот рассыпался.
Он обучился двойному и тройному мышлению, научился выкручивать идеи, пока они не принимались молить о пощаде, и сейчас он тоже думал – о генерале и о его проклятых солнцезащитных очках, из-за которых никогда не угадаешь, куда он смотрит. Стоит перед тобой и говорит слова настолько безумные, что начинаешь гадать, то ли это шутка, то ли обман, а вместо глаз видишь темные стеклянные кружки, хоть он временами и улыбается… Однажды он велел Боханнону убить одного человека в Бейруте. Они стояли втроем: Боханнон, генерал и человек, который их подвел. И Боханнон спросил: «Здесь? Сейчас? Как?» У него не было оружия. А генерал посмотрел в лицо человека, уже мертвого, и ответил: «Да, черт возьми, Томми, убей голыми руками или разорви ему гортань, что угодно, лишь бы к этому больше не возвращаться». А тот человек взглянул на Боханнона, как бы спрашивая, на самом ли это деле или парень свихнулся, и тогда Боханнон его убил. Колотил головой о каменную стену, пока глаза не выпали из орбит и он почти перестал дышать и отбиваться. Но так и не сумел рассмотреть глаз генерала. А если тот просто шутил, проверял, как поведет себя Томми? Ну, это все дело давнее и не стоит плакать над пролитым молоком. Так или иначе, какие-то двух- или трехслойные мысли всплывали из глубины сознания: что-то в разговоре с Беном Дрискиллом заставило его усомниться, разобрался ли он, Том Боханнон, в интриге сюжета, или он только орудие в руках генерала.
Генерал не отличался разговорчивостью: он все еще сердился за тот промах на склизких ступенях лестницы в Сентс-Ресте.
– Не хочу больше об этом слышать, Томми. Понимаю, ты стареешь, реакция у тебя уже не та, что прежде, может, и артрит незаметно развивается. Ты был дьявольски хорош, Томми, но когда такое начинается, то уж начинается, и ничего тут не поделаешь. Может, ты даже потерял вкус к таким делам – и кто стал бы тебя винить? Ну, когда закончим, ты получишь заслуженный долгий отдых и другую работу: что-нибудь административное, без полевых вылазок. Да и Дрискилл этот – здоровенный гад, его не так легко свалить, как я слышал…
Боханнон поймал себя на том, что раздумывает над словами генерала, пытается прочитать между строк. Что-нибудь административное… Он начинал сомневаться. Да, зря он так дружелюбно болтал с Дрискиллом в медиа-центре. Чистая показуха, мол, вон как близко я могу подобраться к противнику, а он и не заметит… Показуха, бог мой! Он не настолько молод, чтобы этим заниматься.
Совещание президента с Беном Дрискиллом и Эллери Ларкспуром длилось меньше часа. По окончании совещания никто из троих не сомневался в поражении Шермана Тейлора – что бы тот ни делал. Они дали плану название – операция «Второе место». Президент уже созвал совет по науке на сверхсекретное совещание для обсуждения «Колебателя Земли» с главным инженером «Хартленд», которому прибывший ночью посланец секретной службы дал понять, что возможность отказа не обсуждается. Двум отдельным группам, собиравшимся в университетах Дьюка и Вашингтона, были обеспечены условия высшей секретности.
– И, – с чувством произнес президент, – нам необходимо заполучить эти биржевые сертификаты, Бен. Республиканцы наверняка вставят их в план национальной кампании, возможно даже не дожидаясь окончания съезда. Нам нужно предусмотреть сильные ответы на все вопросы.
Дрискилл ответил:
– Мистер президент, невозможно переделать все за два дня. Я побывал у Саррабьяна. Тот все отрицает. Я разрабатываю еще один вариант. Дайте мне время…
– Сколько? – спросил президент.
– Пока, – вставил Ларкспур, – я думаю, первоочередной является наша операция «Второе место».
Президент коротко кивнул. Его выдержка проигрывала сражение с нервами.
День кончается, когда глаза закрываются сами собой, когда запас адреналина иссякает и ты засыпаешь против воли. И не успел глаз сомкнуть, а уже утро, и густая мгла за окном, газеты оставлены у двери и, хочешь не хочешь, вносят поднос с завтраком и много-много апельсинового сока.
Умывшись и сменив костюм, Дрискилл вышел из «Марлоу» и пустился на поиски генерального прокурора, занимавшей, по слухам, один из кабинетов в центре. С запада на огромный город надвигалась гроза. Небоскреб «Сирс» и все остальные тонули в тучах, суливших дождь. Задолго до полудня центр гудел и пульсировал жизнью, как огромное сердце, разгонявшее во все стороны потоки людей и слухов, радостей и уныния. Площадь между «Марлоу» и центром была забита телекамерами, знаменитости застолбили собственные участки и утвердились на них, готовясь к круглосуточной трансляции, вокруг собирались толпы зевак, сотни сторонников Боннера размахивали плакатами и знаменами с его красивым добрым лицом и девизом: «Второй срок вернет нам Америку!», а сотни других скандировали: «Нам нужен Шерм!» и вздымали громадные знамена с фотографией генерала и пылающими алыми буквами: «Снова Тейлор!».
Школьники, одетые, как мальчишки-газетчики тридцатых годов, раздавали газеты, доставленные ночью из Миннеаполиса командой Алека Фэйрвезера, которому хватило часа после встречи с президентом и Ларкспуром. Операция «Второе место» проводилась в жизнь двумя партийными газетами, «Хроника съезда» и «Триб», и в обеих яркие заголовки кричали и трубили: «Тейлор просит президента о втором месте???» и «Генерала в вице-президенты? Он готов!» Новые выпуски выходили каждые два часа – демонстрация возможностей неограниченного бюджета. К шести часам вышли две фальшивые газеты с цветным компьютерным монтажом, изображавшим президента, обнимающего Тейлора за плечи. Президент сиял улыбкой на зрителя, а генерал с обожанием взирал на президента. Подписи гласили: «Похоже, они славная парочка!» и «Президент подписал чек!» Газетчики вопили: «Газеты, газеты, бесплатные газеты, Боннер берет Тейлора в ВП!», и каждые два часа появлялись новые выпуски.
В зале съезда день и ночь стали устаревшими понятиями. Здесь собрались тридцать тысяч человек, из них треть – репортеры и промышленники со всего света. Все места заняты, наперебой играют оркестры: один исполняет «Тихий, тихий, тихий вечер», второй, наспех собранный сторонниками Тейлора, – «Марш морской пехоты». Звуки разносятся от зала Монтесумы до самых пределов вечности. Повсюду мелькает форма морских пехотинцев, по-видимому призванных Тейлором для обеспечения безопасности, и на груди у каждого боевые нашивки и награды. Сумасшедший дом: разнеслось неслыханное известие, что перед съездом выступят и президент, и Тейлор.
Перед трибуной решаются дела съезда: Джесс Холиок призвал депутатов к порядку. Погревшись в лучах славы, Джесс передал жезл Сандре Мейнверинг из Пеории. Она третий срок избиралась в Конгресс и неизменно председательствовала. И сейчас она распоряжалась бесконечными столкновениями различных платформ, речами конгрессменов, желающих попасть в репортажи о съезде, речами, которые гудели, пролетая мимо ушей делегатов, болтавших, споривших и боровшихся с похмельем. Самые жестокие битвы вызвало разоружение разведывательного сообщества, и по этому вопросу перед делегатами выступила генпрокурор, но ее позиция уже была известна, и одна калифорнийская делегация покинула съезд, а другая, пришедшая ей на смену, добивалась признания своих мандатов. Единственное, в чем все сходились, это в интересе к гибели Боба Хэзлитта и к ее значению для рядового делегата.
Дрискилл отыскал генпрокурора в зале съезда, где она заканчивала интервью для Си-эн-эн. Дождавшись завершения интервью, он оттянул Терезу в сторонку.
– Тереза, если ты меня любишь…
– Ну наконец-то! – усмехнулась она.