А в коридоре он наткнулся на Леона Хрусталева! Это было до того неожиданно, что Филипп отпрянул. Начальник смены стоял на коленях у стены коридора и пытался встать на ноги. Лицо его было разбито в кровь, руки изранены, и ничто в нем не напоминало того щеголя, который десять минут назад убежал за скафандрами.
— Ах вот как, вы беспокоились? Знаете, история не столько дрянная, сколько нелепая. Безумная. Так и вижу газетные заголовки: «Разоблачен известный иностранный корреспондент! Нацистский шпион!». Надо же до такого додуматься, Монк! Можно не сомневаться, вы прославитесь на весь мир. Обеспечите себе рыцарское звание и похороны в Вестминстерском аббатстве на той же неделе. Ну, не делайте такое унылое лицо, улыбнитесь, приятель!
— Простите, не могу. Это серьезно.
— Что с тобой? — воскликнул Филипп, опускаясь на корточки.
Хрусталев поднял страшное лицо, судорожно ухватился за протянутую руку и, прошептав разбитыми губами: «Прости, это я виноват, „орех“ готов», завалился набок.
— Монк, я скажу один раз и повторять не стану. Я не нацистский шпион. Для протокола.
Изумленный Филипп подхватил Леона на руки и бегом устремился к боксу с «орехом». Он не знал, за что просил прощения Хрусталев, но был рад, что не придется искать его по всей станции в цейтноте. К этому чувству примешивались теперь и тревога за товарища, и сожаление, что он не послушался Дикушина. Спасать надо было двоих, а двое — это уже иная арифметика, и поэтому он спешил изо всех сил, зная одно — Томах постарается сделать все, чтобы вытащить их из готовой к взрыву «бомбы».
Ориентируясь по светящимся красным указателям в коридорах, Филипп нашел бокс с аварийным снаряжением, кое-как втиснул в разверстый люк «ореха» бесчувственного Хрусталева (где он умудрился так разбиться? Не успел сгруппироваться во время включения двигателей станции?) и влез сам.
— Никто этого и не говорит. Вернее, не совсем так.
Здесь и нашел их Станислав Томах, свирепый, как джинн, вырвавшийся из бутылки. Он сам врубил автоматику пуска «ореха», поймал его ловушкой спасательного шлюпа и рванул машину прочь так, что едва удержался на грани беспамятства от страшного удара ускорения, пробившего даже противоинерционную защиту. Еще через минуту позади уносящегося в бездну корабля вспыхнула красивая голубоватая звездочка, расплылась зонтиком чистого смарагдового пламени, стала гаснуть — это взорвался реактор СПАС-семь. Но через мгновение на этом месте вспыхнул другой свет — радужный шлейф, похожий на след парусника в светящейся воде: это засветился антипротонный луч, проходя через энергетическую преграду, созданную взрывом станции. Он странно вспенился, выбросив вперед и в стороны струи света, похожие на перья невиданной птицы, оставил после себя тающее изумрудное облачко и умчался, ослабевший, туда, где люди приготовили ему более достойного противника, победить которого он был уже не в силах.
— Какое облегчение! Надо написать домой.
Томах притормозил шлюп, дал в эфир «три двойки» — отбой тревоги, чтобы знали, что все в порядке, и вдруг, погрозив кулаком неведомо кому, ликующе закричал:
— Я не шучу, уверяю вас.
— Что, взяли, взяли?!
Но если бы Филипп мог видеть друга в этот момент, он бы его понял.
— Это полная чушь, и вы это знаете, а если Черчилль считает меня предателем, значит, он свихнулся, и судьба цивилизации, которую мы знаем и любим, в руках пускающего слюни психа.
Комплекс зданий Высшего координационного совета располагался у впадения в Оку ее левого притока Пры, в краю необъятных лесов, спокойных рек, многочисленных озер, заливных лугов и болот. Край этот носил название Мещера и лежал на рязанской земле — один из самых древних и красивых заповедных краев европейской тайги.
Вардан развернул Годвина назад к автомобильной стоянке. Снова начинался дождь. Над прохожими расцветали черные зонты. Годвин, не замечая ни дождя, ни ветра, уставился на Вардана.
Еще пролетая над ним, Богданов несколько минут любовался убранством сосновых боров, дубрав по долинам рек и обширных лугов, пока с сожалением не констатировал, что слишком долго находился вне природы, не сливался с нею в одно целое, не проникался ее ритмом, чистотой и спокойствием, давно не снимал усталость с помощью ее целительного дыхания и, быть может, именно поэтому перестал в последнее время думать о Земле как о родине. Конечно, сказывалось еще и то, что семья его жила на Марсе — отец, мать, сын. Делия работала на кондитерской фабрике в Марсопорте, но это не могло служить оправданием ему самому, несмотря на полуторавековую привязанность пятого поколения колонистов Марса к своей планете; к этому поколению принадлежал и Богданов.
Но Земля… Не становится ли симптоматичным отрешение от всего земного у переселенцев? Или просто Земля постепенно расширяется до величины Солнечной системы?
— Можно подумать, вы и вправду верите в то, что говорите. Скажите прямо, Монк, вы верите в этот бред?
Такие мысли, скорее грустные, нежели серьезные — привычка к логическому анализу настолько въелась в душу и кровь, что даже в абсолютной безопасности, в земном лесу, мозг искал некую систему отсчета, чтобы выявить несуществующую опасность и дать сигнал к действию, — приходили на ум Богданову, когда он шел за руководителями двух организаций, отвечающих за спокойное бытие человечества. Впереди шагал Керри Йос, чуть поодать Дикушин, Чеслав Пршибил и Иван Морозов, руководитель СЭКОНа, живое воплощение бога скорби. Богданов имел счастье не однажды встречаться с Морозовым в управлении, и каждый раз его поражало то ощущение глубочайшего несчастья, которое исходило от всей фигуры председателя комиссии. Он был молод, невысок и незаметен в толпе, и лишь страдающее выражение лица надолго врезалось в память, заставляя впервые сталкивающихся с ним людей в недоумении прикидывать причины несчастья, свалившегося на этого человека.
— Вы меня знаете, Годвин: я человек осторожный, всегда предусматриваю запасной выход. Что я думаю? Я думаю, нам следует внимательно заняться этим вопросом.
За деревьями иногда мелькали серебристые плоскости зданий, напоминая о своей причастности к творениям рук человеческих, и Богданов изредка останавливал на них взгляд, удивляясь, что лес вокруг отнюдь не ухоженный, а дикий, самый настоящий, тайга.
— Монк, помилуйте!
Над головой внезапно вскрикнула птица, захлопали невидимые крылья. Первой реакцией Богданова была мысль броситься на землю, потом за доли секунды промчался каскад впечатлений и чувств: мгновенное напряжение мышц тела, поиск аналогий услышанному крику и звукам, недоумение, облегчение и, наконец, грустная усмешка в душе. «Заработался с техникой! — подумал он с некоторым удивлением. — Даже на птичий крик реагирую не по-человечески… Кому нужен такой профессионализм? Если на малейший шорох реагировать как спасатель в операции, надолго ли тебя хватит, инспектор?»
Шедший впереди Пршибил нагнулся, сорвал с кустика несколько ягод брусники и отправил в рот.
— Надо же с чего-то начать, верно? Я думаю, может вы согласитесь рассказать мне о том, что произошло в Каире пару лет назад. В 1940-м. Несомненно, вы как сейчас помните…
— Попробуйте, — прeдлoжил он, прищелкивая языком. — Я каждый день хожу по этим зеленомошникам пешком и не могу удержаться, чтобы не зайти в брусничник. Кстати, не удивляйтесь, что едите бруснику в сентябре, она здесь сохраняется до зимних холодов.
Богданов, все еще расстроенный самоанализом, тоже попробовал освежающих, кисло-сладких и одновременно горьковатых, терпких на вкус ягод и показал Керри Йосу большой палец.
Годвин вырвал рукав из пальцев Монка.
— Вкусно, отведай.
— Нет уж, ублюдок, к черту Каир и сороковой год. — Годвин споткнулся. — Провалиться мне, если я стану рассказывать о Каире… Пошли вы в…, Монк. Точно, здесь есть предатель, только это не я!
Керри выбрал кустик покрасивее, нарвал горсть ягод, высыпал в рот, начал жевать и вдруг выплюнул ягоды.
— Проклятие!.. Смеетесь вы, что ли?
— Ты что? — встревожился Пршибил.
Дождь вдруг хлынул как из ведра, залил ему глаза, застучал словно пальцами по пробитой голове. Годвину почудилось, будто мозги стучатся в металлическую пластину, рвутся наружу. Надо вернуться в госпиталь, к врачам… Все закружилось перед ним, голова готова была лопнуть… и он почувствовал, что падает…
— Да брусника ваша!.. Дробь железная, а не ягоды!
Пршибил подошел, нагнулся к кустикам и засмеялся.
— Да это же толокнянка! — Он утешающе похлопал Керри по спине. — Неопытному глазу трудно с первого раза отличить ягоды толокнянки от брусники, так что не казнись. У толокнянки листья кажутся свежее, совершенно плоские, посмотри, а у брусники загнуты вниз по краям и усеяны мелкими черными точками.
— Предупреждать надо, — буркнул Йос, ощупывая языком зубы.
— Ты уверен, что тебе можно? Сил хватит? Ты хорошо себя чувствуешь?
Морозов, выглядывающий из кустарника, засмеялся тихонько. Потом засмеялся Богданов, а через секунду смеялись все.
Она шептала ему в ухо, щекоча губами кожу. Потом отодвинулась, чтобы заглянуть в глаза.
— Ладно, отдохнули, — сказал наконец Пршибил и уселся на старый пень на вершине холма, окруженного со всех сторон заросшими мхом соснами.
— По-моему, я отлично держусь, — шепотом же ответил Годвин, — учитывая, в какой я форме.
— Что произошло на СПАС-семь во время катастрофы? — заместитель председателя Всемирного совета вытер руки о траву. — Садитесь, поговорим здесь. Думаю, аппаратура нам не понадобится.
— А что там произошло? — вопросом на вопрос ответил Дикушин и сел на траву.
— Я не жалуюсь, — промурлыкала она, прижимаясь к нему.
— Я имею в виду старт шлюпа без экипажа.
— А-а, это… — Дикушин подумал и лег, не собираясь продолжать. Вместе него ответил Богданов:
Он откинулся на спину, вытянул руки за голову, придерживаясь за деревянное изголовье кровати. Она оседлала его, склонилась вперед, покачалась немного, впуская его поглубже в себя. Волосы липли ей на лоб. Он приоткрыл губы, и в рот ему скользнул тугой сосок, и он всосал в себя пот с ее груди, услышал ее стон и влажное чмоканье ее тела. Вкус ее груди на миг воскресил в памяти Каир, и он оттолкнул ее от себя, а она проговорила задыхаясь:
— Глупая история. Старшему смены зачем-то понадобилось профилактически включить в шлюпе системы автономной безопасности, и киб-координатор шлюпа, естественно, узрел приближавшуюся опасность и стартовал… Вопрос, как мне кажется, непростой, потому что я не вижу в объяснении Хрусталева необходимой доказательности. И уверенности. Странно еще, что он не ушел на «орехе» один.
— Только не забирайся в дебри социальной психологии, — сказал Дикушин, лица его не было видно из травы. — Из-за этой обычной, по моему мнению, халатности, или как там ее назвать, могли погибнуть оба, да и сорвалась бы тщательно подготовленная операция по взрыву станции. Кстати, мне так никто толком и не объяснил, почему на СПАСе оказался Ромашин.
— Еще немножко…
— Филипп — друг Славы, — нехотя сказал Керри Йос. — Томах готовит его в оперативники, а программу стажировки со мной не согласовал. Выговор за самостоятельные решения он уже получил. Джентльмены, имею честь сообщить вам, что причины катастрофы на космотроне известны, но они несколько нетривиальны, поэтому я и настоял на встрече здесь, обеспечив полную секретность разговора: район блокирован.
— Будто нельзя было обеспечить секретность в отделе, — пробормотал Дикушин. — Играем в таинственность, как дети…
Он держался, пока мог, но в конце концов сдерживаться стало невозможно, и она стала целовать его, тихонько постанывая у его губ, и он выпустил жесткое изголовье и крепко прижал ее к себе, чувствуя под ладонями скользкую от пота спину.
— Хотел бы я просто играть, — вздохнул Керри Йос. — Так вот, космотрон взорвался потому, что его атаковал ракетный катер, вершина военно-космической техники двухвековой давности.
Дикушин молча поднялся из травы и уставился на Керри, Чеслав Пршибил перестал растирать в ладонях листики брусники и, нахмурившись, посмотрел в лицо руководителя отдела безопасности.
Она вытянулась на нем, набросив на спину угол покрывала, прижимая его своим телом, словно опасаясь, что он сбежит. Прошло немного времени, и ее тело напряглось, и все началось заново. Он слышал, как скрипит на ветру вывеска гостиницы, видел отблеск уличного фонаря на забрызганном каплями окне. Она тянула его к себе, но он уже вспомнил фонарь, раскачивающийся на ветру в дождливую ночь, и одинокого часового под ним…
Час спустя они, завернувшись в шерстяной плед, стояли рядом у окна, всматриваясь сквозь капли в вымытый дождем дворик «Красного льва».
— Как ты сказал? Ракетный катер?!
Голые стебли плюща под ветром шевелились, словно змеи, какая-то веточка постукивала по стеклу. Камни мостовой блестели, как галька на дне ручья.
— Автомат с ядерным боезапасом. Его нашли случайно при очистке зараженной радиоактивной пылью зоны от прошедшего антипротонного луча. Вернее, нашли часть устройства: сделав залп, оно, видимо, не успело уйти далеко, и луч уничтожил большую его часть. Несколько дней эксперты вертели в руках этот обломок, ну а вывод вы слышали.
Сцилла прихлебывала выдохшееся шампанское из припасенной ею для такого случая бутылки. Они откупорили ее, прежде чем лечь в постель, и теперь на дне оставалось совсем немного. Восторг, всепоглощающее эротическое наслаждение, обретенное ими в возобновлении телесной близости, тоже остывал, но другая, пусть не столь радостная близость, стала только сильней.
— Да, страшное наследие! — нарушил молчание Морозов. — На моей памяти это второй случай подобного рода.
Годвин в безрассудном стремлении продлить эту минуту сказал, что любит ее.
— А первый? — заинтересовался Пршибил.
Она мимолетно улыбнулась, плотнее завернулась в плед, вздрогнула:
— Взрыв прогулочно-туристского теплохода в Японском море около двадцати лет назад.
— Подумай, как уютно стало бы здесь, если бы огненное слово — слово, оживляющее то теплое рыжее существо, без которого не можем обойтись мы, горожане, — если бы огненное слово проникло в темные глубины Англии.
— Ты замерзла.
— Я помню, — кивнул Керри Йос. — Какие-то мерзавцы почти двести лет назад оставили в пещерах скал Лианкур самонаводящуюся торпедную установку с ядерными боеголовками… Наследие, что и говорить, страшное! До чего жуткие формы может принимать равнодушие, если нам до сих пор приходится расхлебывать последствия его действия!
— Первый раз угадал.
— Почему равнодушия? — пожал плечами Дикушин. — По-моему, здесь уместен другой термин — злоба! Или ненависть.
— Шестое чувство подсказало.
Она села на кровать, откинулась на подушку, спрятала под одеяло ступни и колени.
— Нет, дорогой Влад, злоба и ненависть — просто термины равнодушия, вернее не скажешь. Достаточно вспомнить потрясающее равнодушие предков к загрязнению среды, последствия которого мы ощущаем по сей день! До сих пор ведь работают очистные установки в океанах и на суше.
— Как ты после того падения? Не ушиб голову?
— На двадцать первое намечено торжественное выключение установок в Тихом океане, — сказал Пршибил. — Вероятно, этот день объявят праздником.
Она взяла его за руку.
— Праздником Памяти Ошибок! — фыркнул Дикушин. — Неумно это, ибо праздновать мы будем осознание человеком своей глупости и недальновидности.
— Нечего ушибать. Сплошное железо.
— Не согласен, — сказал Морозов. — Почему бы человечеству не вспомнить цену ошибкам? В том числе и цену равнодушию? Прав Керри, до сих пор мы наблюдаем рецидивы равнодушия, и наше дело лечить эту болезнь, чтобы она не выросла до космических масштабов. Представить страшно, что может натворить в наше время один человек, вооруженный технической мощью цивилизации! Однако мы действительно уходим от темы нашей встречи, решение социальных и психологических, моральных и этических проблем — удел соответствующих органов ВКС и СЭКОНа, не так ли? — Морозов повернулся к поникшему Пршибилу.
— Какой ты дурачок. Теперь всю жизнь будешь сыпать глупыми шутками.
— Я это знаю, — ответил тот. — Но не стал бы делить функции столь категорично, мы — и ВКС, и СЭКОН,
[20] и УАСС — в одинаковой степени ответственны за человечество, за человека как элемент общества и за человека как личность.
Морозов кивнул, соглашаясь.
— Тогда начинай к ним привыкать.
— Теперь еще одно сообщение, — сказал Керри Йос после недолгого молчания. — Пока что мы решали внутреннюю, так сказать, «домашнюю» проблему, «семейную беду», но есть и проблемы внешние, и здесь не все так ясно и просто. Никита, введи их в курс дела.
— Наверняка Монк Вардан говорил не всерьез. Ты — нацист! Подумать только!
Богданов снял с руки браслет видео, положил на срез пня и, пояснив: «Домашняя заготовка», включил запись.
— Ну, выглядело это вполне серьезно.
На поляне зазвучал голос Богданова и повел рассказ о «зеркальных перевертышах» и многом другом…
— Кстати, у меня тоже небольшая проблема, — сказала она.
Томах шагнул вслед за Богдановым в кабинет начальника отдела и остановился. Керри Йос стоял на четвереньках возле стола-пульта и кашлял. Из распахнутых внутренностей стола, как из печки, валил синий горький дым.
Аппаратура инженерно-технического обеспечения, очевидно, вырубилась, и кабинет представлял собой голую серую комнату с закругленными углами, неуютную до неприличия.
Он почувствовал, как сердце вздрогнуло в груди, словно запнувшись.
Керри Йос заметил вошедших, встал и вытер слезящиеся глаза.
— Слаботочные системы!.. — пробормотал он. — Это называется слаботочные системы! Проходите, чего встали. Сесть не предлагаю, не на что пока.
— Что за проблема?
— Вызвать техника? — предложил Богданов.
— Через минуту прибежит сам, должна была сработать линия аварийного оповещения.
— Слушай, я понимаю, как глупо это выглядит, но… помнишь письмо, которое подбросили тебе на квартиру? Насчет нас, и что собирается сделать отправитель, если…
— Авария в Управлении аварийно-спасательной службы! — фыркнул Томах. — Нарочно не придумаешь.
— Я стараюсь не забывать об угрозах подобного рода.
— Разве первый раз нас подводит техника? — спросил хладнокровный Никита. — Забыл историю с коггом Хрусталева?
— Милый, постарайся не подражать героям пьес-однодневок. Я тебя очень люблю, правда, люблю, но высокопарный тон так быстро приедается…
Томах перестал улыбаться и пожал плечами.
— В таком случае придется мне покончить с собой. Все прогнило, ничего веселого в жизни не осталось, и другого выхода нет. Так лучше?
— Немножко. Так вот, я думала о том письме…
— Все равно это нетипично, вот и смешно. А техника, кстати, делается человеческими руками.
— И?
— Что ты хочешь сказать?
— За мной следят. Наблюдают. Я ночью видела человека, наблюдающего за домом. И уверена, что он уже попадался мне на глаза у театра, после спектакля… Уверена. Так что, пожалуйста, не говори, что мне мерещится.
— Кто-то не слишком добросовестно смонтировал стол, вот и все. В этих словах можно найти объяснение любой аварии: «Не слишком добросовестно». Кстати, в конечном итоге и это следствие равнодушия. Да-да, равнодушия: к работе, к порученному делу, к результату своего труда.
— Давно ты заметила?
— Пресловутая теория равнодушия… Скоро ты станешь применять ее везде, где можно и где нельзя.
— Примерно три недели.
— Примерно тогда, когда я стал подавать признаки жизни?
— Разве я не прав?
Она кивнула:
— Потому-то я и вспомнила про письмо. Пока ты был в коме… ну, в том состоянии ты вряд ли смог бы ко мне вернуться. А когда ты очнулся… ну, ход моих мыслей можешь проследить сам. Это стало просто вопросом времени.
— Прав, — буркнул Керри Йос, горестно принюхиваясь к запахам сгоревшей изоляции, нагретого пластика, металла. — Но не увлекайся. И вообще соперничать в остроумии разрешено только вне кабинета. Докладывайте о проделанной работе.
— Но кто мог знать, в каком я состоянии? Что я прихожу в себя?
Богданов вынул из кармана белых брюк кассету видеозаписи и протянул начальнику отдела.
— Каким-то образом люди всегда узнают.
— Здесь подробный отчет.
Сцилла беспомощно пожала плечами.
— Кое-кто, конечно, знал. Знал Монк…
— Потом просмотрю. Вкратце основные положения.
— Какое ему дело, что мы с тобой…
— Сесть бы… — сказал Томах себе под нос, озираясь. — Надо было вместе с конформной мебелью предусмотреть обычную.
— Вообще-то его это касается больше, чем кажется с первого взгляда.
— Ох, ничего не понимаю!
Керри и Никита посмотрели на него с одинаковым выражением, но в это время в кабинет вошел молодой человек в синем универсальном костюме техника. Он вкатил за собой низкую тележку с какими-то коробками, вежливо поздоровался и подошел к столу. Видимо, ему не надо было объяснять, что делать.
— Слушай, Сцилла, давай подумаем. Они считают, я в ответе за смерть всех участников операции. И в первую очередь Макса.
Он вскрыл боковину стола, достал оттуда моток тонкого шнура-световода со штекером, размотал шнур и воткнул штекер в разъем на стене у пульта. Потом подключил к блокам в нескольких местах миниатюрные датчики в коробках, соединил их паутиной проводов, надел на голову эмкан и принялся за устранение неисправностей. Все это он делал так быстро, споро и со вкусом, что у молча наблюдавших за ним инспекторов «слюнки потекли» от его профессиональной, мастерской работы.
— Ты с ума сошел! Или кто-то другой… Этот ужасный Вардан, он, верно, рехнулся! Не могут они серьезно так думать, Роджер!
Через несколько минут русоволосый техник снял эмкан, тряхнул чубом, улыбнулся смущенно, заметив, что за ним наблюдают, и с треском отсоединил несколько блоков стола, маслянисто-желтоватых, узорчатых, словно изъеденных жуком-древоточцем.
— Ну, меня они успели основательно напугать. Джек Пристли меня предупреждал. Почти прямо сказал: им нужен козел отпущения. И я же тебе рассказывал, Монк признался, что тут замешана политика.
— Но почему именно ты?
— Вот причина дыма. — Он бросил тяжелые кубики в коробку; на блоках не было видно ни одного следа пожара. — Кто-то перепутал сигнальные и силовые разъемы видеопласта, произошло небольшое КЗ,
[21] и автомат защиты вырубил всю аппаратуру кабинета. Сейчас все будет работать.
— Я единственный, кто остался в живых. Они убеждены, что немцам кто-то шепнул словечко. Значит, должен существовать шпион. На них оказывают давление, вынуждают найти шпиона. Я как раз подхожу.
— Просто потому, что тебе посчастливилось выжить?
Техник вставил в гнездо на столе странной формы ключ, и тут же одна из стен превратилась в окно, а остальные приобрели нормальную янтарно-золотистую окраску.
— Не только поэтому, любимая.
— Все. Разрешите идти?
— Что ты хочешь сказать?
— Идите, — сказал Керри Йос. — Спасибо. Да, постойте, а блоки! Вы же вынули из стола какие-то блоки…
— Монк знает, что у меня была причина желать смерти Макса.
— Ох, только не это…
— А, это… — Парень собрал инструменты и покатил тележку к двери. — Я заменил неисправные системы дублирующими. Как-нибудь принесу смену и вставлю. До свидания.
— Ты.
Дверь закрылась.
— Ох, нет, Роджер! Значит, он это серьезно, да? Чудовищно…
— Он принесет, — успокоил начальника Томах с изрядной долей иронического сочувствия. — Если только «кто-то» снова не перепутает разъемы… не представляю, как это можно сделать.
— Да, чудовищно.
Керри Йос почесал затылoк и, обойдя стол, сел в свое «официальное» кресло, выращенное автоматом. Тронув нужные сенсоры, вырастил стулья для посетителей, и они сели, посерьезневшие, словно только сейчас вспомнили о статусе начальника отдела безопасности УАСС.
— Ты уверен?
Керри выбрал видеокомпозицию, кабинет превратился в любимый ему уголок джунглей Мадагаскара.
— Он намерен побеседовать со мной о Каире. Хочет вернуться к началу.
— Ромашин признался, что встретил «зеркальный перевертыш» на Земле, — начал Богданов, — причем у себя в кабинете, и принял его за фантом «динго». И еще он говорит, что часто видел подобные «зеркала» в детстве: они сопровождали все его игры и возникали и исчезали внезапно. Но в те времена он не искал им объяснений — не представляли интереса.
Она протянула к нему руки.
— Это точно?
Жидкий, водянистый солнечный свет, бледный, как брюхо камбалы, просачивался в высокое окно. Эта комната, как видно, служила прежде парадной гостиной. В госпитале ее называли «допросной комнатой». Годвин познакомился с допросной, едва встал на ноги и смог ходить по коридору. Все проделывалось весьма культурно. Даже чай подавали на серебряном сервизе. Немецких шпионов — далеко не всегда немцев, но наверняка шпионов, если верить ходившим по госпиталю сплетням, — приглашали сюда и предлагали чай, сигару или бренди в надежде, что они расслабятся, размякнут и расколются. Никто точно не знал, срабатывает ли этот метод, но, по крайней мере, никто не слыхал, чтобы из гостиной доносились крики боли.
— Если верить Филиппу, да, а я склонен ему верить.
— Вы не против, если к нам присоединится молодой Престонбери, Роджер? Наш летописец Престонбери, хранитель свитков, он просто черкнет пару заметок для памяти. Протокол должен вестись, вопреки всем ужасам…
— И все же документально подтвердить это невозможно. Возьмем на заметку, хотя я и не верю, что Наблюдатель действовал двадцать лет назад, следя за одним человеком. Мелко это для него… если только… Вы предлагали Ромашину стать спасателем-безопасником? Стажировка стажировкой, а его желания могли измениться.
— Мне нет никакого дела до молодого Престонбери. Пусть остается или уходит — мне все равно.
— С ним все в порядке, характер у него есть.
— Хорошо, хорошо. Отлично. Ну, вы удобно устроились? В головушке больше ничего не стучит? Нам больше не нужны эти маленькие происшествия, сын мой. Так можно начинать?
— Не спешим ли мы? Я слышал, он сделал какое-то открытие в области ТФ-связи.
Годвин смотрел на него во все глаза. Перед ним был тот же прежний Монк, но Годвину казалось, что он впервые видит этого человека. Да, игра света, как говорится. Он все вспоминал Пристли. Всякий раз, когда ему становилось трудно поверить, что все это происходит с ним наяву, он вспоминал весельчака Джека Пристли.
— Вывел формулу ТФ-трансгрессии, за что и получил степень магистра технических наук.
— Давно можно начинать, Монк.
— Так, если меня не подводит память, — произнес Монк Вардан, — вы побывали в Каире дважды. Первый раз — в конце весны или в начале лета 1940-го. Война еще толком не начиналась, да? Но вы понимали, чего надо ждать. Предчувствия носились в воздухе. В аэропорту вас встретил Саймондс. Я ничего не перепутал? Дерек Саймондс, внештатный корреспондент агентства Рейтер, у него еще такие внимательные блестящие голубые глазки… как у хорошей ищейки…
— Но, насколько мне известно, он не смог довести работу до конца. Терпения не хватило или смелости?
«Однако, — подумал Станислав, — ну и осведомленность у Керри!»
Вслух же сказал:
— Дело не в терпении или смелости. Просто наша земная математика пока не в силах постичь всю глубину открывшейся проблемы. Не доросла. Филипп не захотел работать над локальными задачами, не осилив всей проблемы сразу. — Максимализм в высшей степени! Мне это не очень-то нравится. А что за проблема? Говоря проще, я не ТФ-физик.
— В формуле Ромашина — под таким названием она и войдет в научную информатуру — заложена потенциальная возможность передвижения на сверхдальние расстояние без громад метро.
— Идея интересная! Способный парень. Может быть, ему место не в оперативном секторе, а, скажем, в техническом центре управления? На крайний случай в бригаде эфаналитиков.
— Я предлагал ему альтернативу, но он выбрал оперативную работу.
Глава двадцатая
— По правилам, ему бы надо пройти испытательный срок…
Лето 1940 года
— Конечно, что он и делает. Программу испытаний я составил лично, сегодня представлю на ваш суд. Но случай на СПАС-семь, мне кажется, в какой-то мере помог Филиппу определиться. Работа в Институте ТФ-связи и спортивные достижения давались ему слишком легко, что и определяло его кредо скольжения по жизни, а он самолюбив и, познав вкус борьбы, многого добьется. В нашей же работе борьбы хватает: со временем, с пространством, с обстоятельствами, с самим собой, наконец. К тому же у него есть личная цель.
Каир не похож ни на какое другое место на земле, и в преддверии назревающей войны в пустыне он оставался безмятежен и безучастен. Цензура считала, что горожанам ни к чему знать, как плохи дела у англичан в первой стадии войны с Гитлером, и Дерек Саймондс жаждал настоящих новостей с родины, потому что Каиру приходилось питаться одними слухами. Годвин с радостью удовлетворил его жажду за обеденным столом в отеле «Шепердс», в котором он остановился.
— Звучит интригующе.
Прощаясь, Саймондс предложил:
— Как насчет выпивки в баре часов в шесть вечера?
— Нет, все просто — любовь. Хотя для него как раз все очень непросто. Но если он выиграет и это сражение, быть ему…
— В баре «Шепердса»… — мечтательно повторил Годвин. — Да, конечно, я приду.
— Меня там не будет. Устраиваю свидание одному малому, который хотел с вами повидаться.
— Кем же?
— Это еще кто?
— Начальником отдела.
— Он просил меня сохранить его тайну, сэр, даже если вы станете выдергивать мне ногти раскаленными клещами.
Керри Йос, хмыкнув, посмотрел на Богданова.
— Ну, до этого не дойдет, Саймондс.
— Твое мнение?
— Ему виднее, — заметил Никита. — Поживем — оценим. Я, например, ни разу не видел Ромашина в игре, а Слава так увлеченно расписывал его достоинства как волейболиста, что разжег во мне любопытство.
— Скоро чемпионат Системы, я тебя свожу, — пообещал Томах.
В то время ходила поговорка, что хотя отель «Шепердс» не так знаменит, как пирамиды, зато в нем можно получить чертовски хорошую выпивку. Отель был построен в 1841 году и приобрел славу в 1870-х, когда служил базовым лагерем для экспедиций Томаса Кука. У каждого клиента был свой излюбленный кусочек «Шепердса». У кого бар на террасе, с плетеной мебелью и звуками пианино, стоящего под колеблемой ветром пальмой над улицей Ибрагим-паши. У кого Мавританский зал, прохладный и тожественный — под куполом из цветного стекла, под которым совершенно терялись восьмиугольные столы и стулья с салфетками на спинках и тугими подушками на сиденьях. Еще был бальный зал со знаменитыми колоннами — копиями колоннады в Карнаке, с пилястрами в виде цветов лотоса, которые подсказали кому-то охарактеризовать архитектуру отеля как «эдвардианский стиль восемнадцатой династии». Еще не следует забывать широкий изгиб лестницы, ведущей в Мавританский зал, и пару высоких эбеновых кариатид со впечатляющими бюстами, которых невоспитанные гости отеля не раз разукрашивали самым скандальным образом.
И наконец, длинный бар, в который и направился Годвин в шесть часов вечера.
— Ладно. — Керри Йос ткнул пальцем в сенсор на пульте под замигавшим индикаторным окошком и, бросив: «Занят, освобожусь через полчаса», произнес: — Мы уклонились от темы. Что еще?
— Ну, черт меня возьми, и вправду ты! Молодого Саймондса стоит приставить к награде!
— Мы провели информационный поиск, — продолжал Богданов свой короткий доклад. — За всю историю метро грузы исчезали четырежды: два нам известны, третий — двадцатипятилетней давности история со спасательным шлюпом и четвертый — в самом начале эксплуатации линий метро, протянутых к звездам.
Годвин поднял голову, уже узнав голос, которого не слышал тринадцать лет.
— Уточнили, какие именно грузы не дошли до назначения?
— Как дела, Роджер? Еще держишься?
— Я как раз к этому и подхожу. Во всех случаях, кроме второго, исчезало оборудование терраформистов: туннелепроходчики, лазерные комбайны, автоматы гравитационного взрыва, плазморезы и так далее.
Лицо, продубленное солнцем, с глубокими морщинами в уголках глаз и губ, седина на висках и на зачесанных за уши прядях. Под глазом шрам — памятка той парижской ночи. На нем был безупречный костюм, бежевый, с бледно-голубой рубашкой и темно-бордовым галстуком. На его крепкой фигуре не наросло и фунта жира.
Помолчали.
— Макс, — сказал Годвин. — Как ты меня купил, такой-то сын!
— Интересный факт, — тихо сказал Керри Йос.
Они горячо пожали друг другу руки, и Годвин вспомнил, что он — один из парней Худа. Макс Худ был единственным на земле человеком, с которым Роджер Годвин, как говорится у людей определенного сорта, «побывал в деле». Они вместе убивали.
— Вернее, настораживающий, — уточнил Богданов. — Но пока это информация к размышлению, не больше. С выводами подождем. По «зеркалам» сведения собрать было труднее, и, хотя многое сделано, наши запросы в главные информарии и банки данных ВКС, Академию наук и архив погранслужбы остаются открытыми. Единственная удача — нечто похожее на «зеркала» наблюдалось на Марсе около ста лет назад в ущелье Грез, область Малого Лаокоонова Узла.
— Да, молодой Саймондс упомянул, что встречает знаменитого Роджера Годвина — я произвел на него огромное впечатление, сообщив, что мы с тобой — старые соратники. Сказал ему, мол, нам приходилось слышать полуночные колокола.
— Я был там, — кивнул Томах в ответ на вопросительный взгляд начальника отдела. — Сейчас там ничего нет, имею в виду «зеркала», а вообще ущелье Грез — красивейшее место марсианских оазисов. Хорошо, что предки сообразили не трогать ландшафты ущелья. В связи с чем у меня возникла мысль провести один эксперимент.
— Со времен того кладбища под дождем прошло много лет.
— Слава богат на сумасшедшие идеи, — серьезно сказал Богданов. — Хотя, не спорю, некоторые из них плодотворны. Сегодня, например, он предложил провести поиск «зеркал» на Земле среди АЯ или НЛО.
— А кажется, будто вчера. Хорошо потрудились той ночью.
— Чего-чего? — переспросил Керри Йос.
Он кивнул на стул:
— АЯ — аномальные явления, НЛО — неопознанные летающие объекты. Последние потрясли Землю почти три века назад. Первые сведения о них появились в девятнадцатом веке, максимум противоречивой информации падает на двадцатый, ну а в двадцать первом — закономерный спад.
— Ничего, если я сяду? Будем пить и врать друг другу о делах минувших лет. Я желаю услышать, что привело твою августейшую особу в наше пыльное захолустье.
— Почему закономерный?
— А я хотел бы узнать, что здесь творится. Что-то мне подсказывает, что спрашивать стоит именно тебя.
— Потому что информация об этих объектах в основном бездоказательна, сугубо личностна, спекулятивна и носит характер дутой, а подчас и подстроенной сенсации.
— Тогда в чем ценность идеи?
— Ну, Роджер, знаменитый писатель у нас ты, вот ты мне и объясни. Джин с тоником? — Он подозвал официанта. — Славно, что мы встретились, Роджер.
— В том, что из десятков тысяч «достоверных» появлений НЛО и аномальных явлений можно выбрать около полусотни таких, в которых они действительно необъяснимы даже с научной точки зрения нашего столетия.
Его серые глаза на мгновенье впились в глаза Годвина.
— Это ничего не доказывает. Возможно, через сто лет или даже меньше и эти наши «действительно необъяснимые» явления станут легко объяснимыми наукой того времени. И все же идея небезынтересна. Какие же случаи вы отобрали?
— Я вспомнил тебя в день объявления войны. Наконец-то ты дождался своей войны, Макс.
— Самые интересные из них — четырехугольные «зеркала».
— Довольно грустно, верно? Но я только это и умею по-настоящему. В этом трагедия моей жизни, но я стараюсь ее пережить. Ты не зря приехал. Здесь самое подходящее место, чтобы собирать разведданные.
— Даже «зеркала»?
— В Каире?
— В баре «Шепердса», — уточнил Макс Худ. — Главное, держись поближе к Джо. К здешнему бармену. Он швейцарец и копит информацию, как его соотечественники копят деньги. К тому же сюда нет хода женщинам, так что мужчины малость развязываются. Держи ушки на макушке и все узнаешь. Здесь полно шпионов. — Он понизил голос. — Да я и сам вроде как шпион.
— Вот именно. Появление этих «зеркальных» НЛО отмечено в тысяча девятьсот сорок пятом году над Японией, в тысяча девятьсот восемьдесят втором году над Китаем после испытаний ядерного устройства, в тысяча девятьсот девяносто втором на территории Соединенных Штатов Америки во время испытаний одной из установок пучкового оружия и в тысяча девятьсот девяносто девятом на Луне. Всего известно пять случаев. Естественно, тогда не было такой аппаратуры анализа, как сейчас, и характеристики объектов бедны. Но тут нужно мнение специалиста, возможно, некоторые параметры «зеркал» характерны и для наших. Поиск не окончен, и, может быть, в прошлом отыщутся новые следы. Вопрос — чьи?
— Коли ты шпион, почему бы тебе и не объяснить, что за чертовщина здесь творится? Когда же начнут стрелять?
— Со дня на день. Муссолини накручивает себя на выступление против Британии. События уже на носу. Он ревниво относится к Гитлеру, которому достается все внимание прессы. Гитлер заставил плясать под свою дудку всю Европу — такого еще не бывало. В руках Муссолини — Ливия, Эритрея, Сомали и Эфиопия. Он вообразил, что Англия так занята Гитлером, что нам будет не до него, так что самое время перекрыть нам кран в этих местах. Если фокус удастся, он распространит свою империю на всю Африку. Решил, что добыча сама идет к нему в руки. В общем-то, может, он и прав. Увидим. Боюсь, что Египет — первое блюдо в меню. Тут у Британии меньше сорока тысяч человек, а у Муссолини под рукой, в Ливии, четверть миллиона.
— Да, негусто. — Йос характерным жестом погладил шрамик над бровью, сцепил пальцы на груди. — Главное, чего мы не знаем, какие последствия несут появления «зеркальных перевертышей», странные пропажи грузов… Да и смерть Василия я отношу пока в разряд тех же таинственных событий… пока не убедимся в отсутствии между ними связи. Поэтому никому из нас не придется спать спокойно. Через неделю, двадцать девятого, состоится закрытое совещание Совета безопасности, к этому времени вы должны быть готовы к принятию тревоги по форме «Шторм».
— Неужто так плохо, Макс?
— Ого! — поразился Богданов. — Отделу безопасности будет дан «Шторм»?
— Да, боюсь, что так. Правда, — добавил он со сдержанной усмешкой, — все они — итальянцы. Чудесные ребята, такие покладистые. Я побывал в Ливии, осмотрелся немного — сам знаешь, человек с тысячью лиц — так вот, когда они явятся сюда, цены взлетят до небес.
Удивлялся Никита не зря. По форме «Шторм» вся полнота власти над деятельностью УАСС, гигантской защитной системы человечества, ветви которой протянулись в пространство на десятки парсеков, к другим звездам, сосредоточивалась у одного сектора или отдела, а не Совета безопасности, руководившего обычной оперативной работой будней. На памяти Богданова еще ни разу совет не разрешил применить форму «Шторм», даже в недавних событиях со взрывом космотрона.
В его бокале звякали льдинки. Народа в баре прибывало.
— Переберемся на террасу?
— А ты думал, проблема пустяковая? — прищурился Керри Йос. — Нет, брат, если вдуматься, мы на пороге кардинальных событий. Земля контролирует область пространства диаметром всего около двухсот парсеков, хотя «контролирует» — слишком сильно сказано. В этой области обнаружено только две цивилизации: наша и, удержитесь от иронии, орилоухская. Так? И если «зеркала» суть аппараты чужого разума, то легкость их появления и вездесущность ставят их создателей на ступеньку выше нас, а может быть, и не на одну. Разгадать смысл всех их действий — значит определить стратегию человечества в прямом контакте. Понятно? Отсюда и «Шторм». Я знаю, уже много лет наш отдел не имеет такой нагрузки, как остальные отделы управления или погранслужбы, что ж, пришло время. Только не думайте, что я страшно рад этому, наоборот, я был бы рад, если бы и впредь отдел общественной безопасности не имел работы, тем более в глубоком космосе. Слово «тревога» у безопасников звучит по-иному, чем в других отделах: там спасатели ведут борьбу с природными явлениями, мы же вынуждены сталкиваться с разумом, чаще со своим собственным, реже с другими. Тем тяжелее ответственность, тем выше цель, тем больше спросят с нас в случае ошибки.
Керри замолчал, глаза у него стали печальными.
Он встал и вышел первым, показывая дорогу. Темные плетеные кресла скапливались вокруг деревянных столиков, пепельницы быстро наполнялись, официанты щеголяли в длинных белых рубахах и фесках. Военная форма встречалась едва ли не чаще, чем костюмы. Офицеры сидели, уткнувшись в блокноты, или перебирали газетные вырезки. Переговаривались негромко, но в ровном шуме голосов слышалась решимость непременно донести до собеседника или вытянуть из него нужные сведения. Все это напоминало оранжерею, и гости походили на редкостные орхидеи, получившие шанс выжить.
— Все, ребята, идите. Но помните — менторствую я оттого, что вижу дальше вас.
— Ты нам не все сказал, — помолчав, произнес Богданов.
Они присели за коричневый столик у перил, и Худ первым делом заказал свежую выпивку.
Йос задержал на нем изучающий взгляд.
— Теперь твоя очередь рассказывать о европейских неприятностях. Мы, даже военные, получаем урезанную информацию. Что происходит в Дюнкерке? Мы обходимся одними намеками и никак не поймем, почему немцы еще не прикончили британский экспедиционный корпус. Когда Гитлер переберется через Ла-Манш и нельзя ли ему помешать?
— На сегодня я сказал все.
Он смущенно улыбался, как в ту ночь в Париже, когда признавался Годвину, что немного влюблен в Сциллу Дьюбриттен. Едва увидев в баре Макса Худа, Годвин тут же подумал о ней, будто представил ее рядом. Эта мысль почему-то взволновала его. Совершенно вывела из равновесия. Он гадал, удобно ли спросить о ней или такого рода воспоминаний лучше не затрагивать. Но Макс сразу заговорил об идущей вдали отсюда войне, и это, пожалуй, было к лучшему.
Богданов кивнул и встал.
— Что происходит в Дюнкерке — объяснить нелегко, — признался Годвин. — На первый взгляд это просто невероятно. Совершенно непонятно, почему нас до сих пор не добили. Они могли бы спихнуть в море всех до последнего солдата. Но они этого не сделали.
— Пошли, Слава.