Все-таки ей удалось повернуться, а потом и стать на колени, хотя мышцы бедер, казалось, вот-вот лопнут от напряжения. Она уперлась головой в стену и вяло отметила, что стена мягкая. Налегла на нее еще и плечом и последним усилием сумела подняться на ноги.

— …the office of President of the United States.

Невольно она сделала шаг в сторону, чтобы не упасть. Пластиковые тесемки все глубже врезались в запястья. Голова вдруг стала легкой, словно там было совершенно пусто, лишь гулким эхом отдавались удары ее сердца. Она стояла выпрямившись в полный рост, всего в нескольких сантиметрах от стены.

Дверь здесь только одна. На противоположной стене. Далеко.

Уоррен предал ее.

Надо разобраться почему, но в голове пустота, думать невозможно, вдобавок необходимо дойти до двери. Дверь заперта, теперь она вспомнила, что уже пыталась открыть ее. Мягкие стены поглощали те слабые звуки, какие она производила, дверь не отворялась. Но, так или иначе, это единственная ее надежда, ведь за дверьми непременно таится какая-нибудь возможность, а она должна вырваться из этой глухой ловушки, которая грозит ей гибелью.

Осторожно переставляя ноги, Хелен Бентли пошла по темному, пружинящему полу.

19

Мало-помалу Ингвар Стубё начал понимать, за что Уоррена Сиффорда прозвали Вождем.

На индейца Джеронимо он если и походил, то чуть-чуть. Разве что высокими скулами. Но глаза посажены глубоко, нос узкий, а щетина на подбородке до того строптивая, что уже проступила густой серой тенью, хотя с утра Сиффорд побрился. Седоватые волосы, длинноватые на лбу, лежали мягкими волнами.

— Нет, — сказал Уоррен Сиффорд, остановившись у двери президентских апартаментов в отеле «Опера». — Я не знаю человека, заснятого камерой наблюдения.

Лицо его было неподвижно, глаза смотрели прямо, бесстрастно. Ни возмущения, ни деланного или искреннего удивления по поводу невысказанного Ингварова намека.

— Впечатление было именно такое, — настойчиво сказал Ингвар, теребя ключ. — По-моему, вы его узнали.

— Вам показалось, — не моргнув глазом, отозвался Уоррен. — Зайдем?

Взрыв эмоций, случившийся в спортзале, не имел ничего общего с индейской бесстрастностью, но сейчас американец определенно полностью владел собой. Держа руки в карманах, вошел в номер, стал посреди гостиной и долго стоял так.

— Предположительно, ее вывезли из апартаментов в корзине для грязного белья, — наконец подытожил он, словно разговаривая сам с собой. — Значит, когда агенты в начале восьмого утра заходили сюда, она была где-то спрятана.

— Или пряталась, — вставил Ингвар.

— Что? — Уоррен с удивленной усмешкой повернулся к нему.

— Возможно, ее спрятали, — повторил Ингвар. — Но возможно, она спряталась сама. Первое предполагает чуть большую пассивность, чем второе.

Уоррен не спеша прошел к окну. Постоял там спиной к Ингвару, прислонясь плечом к косяку и словно всматриваясь в панораму Осло-фьорда.

— Выходит, вы считаете, она могла участвовать в собственном похищении, — вдруг сказал он, не оборачиваясь. — Президент США инсценирует в чужой стране собственное исчезновение. Ну-ну.

— Этого я не говорил, — возразил Ингвар. — Просто хочу подчеркнуть, что существует не одно объяснение. А в таком расследовании необходимо учитывать все возможности.

— Нет, это исключено, — спокойно сказал Уоррен. — Хелен никогда бы не поставила свою страну в подобное положение. Никогда.

— Хелен? — удивленно повторил Ингвар. — Вы так близко с ней знакомы?

— Да.

Ингвар ожидал продолжения, однако его не последовало. Уоррен не торопясь прошелся по комнатам, по-прежнему руки в карманах. Трудно сказать, что он высматривал, но взгляд обшаривал все вокруг.

Украдкой Ингвар посмотрел на часы. Без двадцати шесть. Ему хотелось домой. Хотелось позвонить Ингер Юханне, выяснить, чего она добивается своим уходом, а заодно и где находится. Если удастся в скором времени уйти отсюда, то есть шанс вечером вернуть ее и Рагнхильд домой.

— Итак, можно исходить из того, что, прежде чем выбежать в коридор, агенты осмотрели помещение весьма поверхностно, — сказал он, пытаясь немного разговорить американца. — И тут есть где спрятаться. К примеру, вон в тех шкафах. Кстати, вы опросили агентов? Выяснили, что они делали в номере?

Уоррен остановился у двустворчатого шкафа из светлого дуба. Открывать дверцы не стал.

— Интерьер здесь вправду красивый, — заметил он. — Мне нравится, что скандинавские дизайнеры любят использовать дерево. А какой вид! — Он взмахнул рукой и снова подошел к окну. — Великолепно. Если, конечно, не считать стройку под окнами. Что там будет?

— Оперный театр. — Ингвар сделал несколько шагов в его сторону. — Отсюда и название отеля. Но послушайте, Уоррен, ваше секретничанье никому не на пользу. Мне понятно, для США это дело может возыметь последствия, которых мы себе даже и не представляем. Однако…

— Мы сообщаем вам всю необходимую информацию. Можете не беспокоиться.

— Cut the crap,[32] — буркнул Ингвар.

Уоррен стремительно обернулся. С улыбкой, будто Ингварова вспышка позабавила его.

— Зря вы нас недооцениваете. — Непривычная злость заставила Ингвара покраснеть. — Это глупо. И меня вы зря недооцениваете. Пора бы понять.

Уоррен пожал плечами, открыл рот, собираясь что-то сказать. Но Ингвар сердито продолжил:

— Вы узнали человека на пленке. Никто из тех, кто стоял рядом, в этом не сомневается. И незачем служить в полиции три десятка лет, чтобы понять: этот малый сидел в номере всю ночь. И ищете вы вовсе не то место, где прятали президента. Она могла быть где угодно. Под кроватью, в шкафу. — Ингвар обвел рукой комнату. — На худой конец, хоть за шторами. Если учесть, насколько плохо…

Мелкие капельки слюны забрызгали Уоррену лицо, но он и бровью не повел, а Ингвар шагнул еще ближе и, переведя дух, добавил:

— …из рук вон плохо работали здесь ваши суперагенты, то она, черт побери, могла висеть на люстре и остаться незамеченной!

— Они испугались, — сказал Уоррен.

— Кто?

— Агенты. Хотя, конечно, не говорят этого. Но они именно испугались. А испуганные люди работают плохо.

— Испуганные? Испуганные? Вы серьезно хотите сказать, что лучшие в мире агенты службы безопасности — эти ваши гуркхи[33] — испугались?

Уоррен все-таки попятился. Бесстрастность в лице поневоле сменилась чем-то вроде скептицизма. Ингвар усмотрел в этом заносчивость.

— На вас это непохоже, — сказал Уоррен.

— Вы меня не знаете.

— Я знаю вашу репутацию. Как думаете, почему я попросил в связники именно вас?

— Вообще-то я долго об этом размышлял, — сказал Ингвар уже спокойнее.

— Гуркхи были солдатами. A Secret Service отнюдь не армия.

— Whatever,[34] — буркнул Ингвар.

— Но вы правы. Я ищу место, где мог прятаться тот человек в костюме.

— Так давайте, черт побери, искать вместе!

Уоррен пожал плечами, кивнул на соседнюю комнату, Ингвар направился к открытой двери, подождал там, пропустил американца вперед. Тот остановился посреди комнаты, глядя в потолок.

— Вентиляцию проверили, — нетерпеливо сказал Ингвар. — Двумя метрами дальше канал перекрывает металлическая решетка. Ее никто не вскрывал.

— Смотрите. — Голос Уоррена звучал неестественно тонко оттого что он сильно запрокинул голову. — На шурупах отчетливые отметины. Видите?

— Само собой, там есть отметины, — отозвался Ингвар, остановившись у двери в кабинет. — Полиция снимала крышку, проверяя, нельзя ли скрыться через систему вентиляции.

— Но сейчас мы ищем кое-что другое. — Уоррен придвинул к себе кресло. — Не путь бегства, а схрон, верно?

Он влез на кресло, осторожно стал ногами на подлокотники и достал из кармана швейцарский ножик.

— Secret Service не использует собак? — спросил Ингвар.

— Почему? Использует.

Уоррен извлек из красного ножика маленькую отвертку.

— Собаки наверняка бы учуяли, если бы там кто-то прятался?

— У госпожи президента аллергия, — выдавил Уоррен, откручивая один из четырех шурупов, которыми крепилась к потолку крышка вентиляционного хода. — Secret Service использует ищеек задолго до ее появления. Чтобы затем тщательно пропылесосить. Будьте добры, помогите-ка.

Он вывернул последний шуруп. Решетка была квадратная, примерно пятьдесят на пятьдесят сантиметров. Уоррен успел подхватить ее, когда она резко выпала из гнезда.

— Держите. — Уоррен передал решетку Ингвару. — Полагаю, все отпечатки пальцев и прочее давным-давно зафиксированы?

Ингвар кивнул. Уоррен спрыгнул на пол, весьма ловко.

— Мне нужно что-нибудь повыше, — сказал он, озираясь по сторонам. — Не хочу ничего трогать там, наверху.

— Гляньте-ка сюда, — тихо сказал Ингвар. Он держал решетку возле глаз и, прищурясь, изучал ее. — Смотрите, Уоррен.

Американец наклонился к нему, глядя поверх очков.

— Клей? Скотч?

Уоррен убрал отвертку, вытащил из ножика шило. Бережно поддел полупрозрачную, липкую на вид массу; ширина полоски составляла не более миллиметра, длина — миллиметров пять.

— Осторожно! — предупредил Ингвар. — Я пошлю это на экспертизу.

— Клей, — повторил Уоррен и поправил очки. — Может, от двустороннего скотча?

Ингвар невольно глянул вверх, на вентиляционный канал, по краю которого шла эмалированная рамка. Освещение комнаты не позволяло как следует заглянуть внутрь. Только отблеск настольной лампы говорил, что канал облицован матовым алюминием. Но его заинтересовали прежде всего два крохотных пятнышка на белой раме.

— Надо срочно найти что-нибудь повыше, — сказал Уоррен, направляясь к двери в другую комнату. — Может… — Остальное он пробурчал совершенно невразумительно.

— Я вызову сотрудников, — сказал Ингвар. — Это относится к компетенции ословской полиции, и я…

Уоррен не ответил.

Ингвар прошел за ним в смежную комнату, поменьше размером. Посередине наискось стоял большой письменный стол, совершенно пустой, если не считать красивой вазы с цветами и кожаной папки, в которой, как решил Ингвар, лежала писчая бумага. Возле стеклянной двери на балкон — шезлонг с изящными шелковыми подушками пунцовых тонов. Под цвет штор и ширмы с японскими мотивами. У противоположной стены, за небольшим диваном с креслами, — крепкий книжный стеллаж, целиком из дерева. Высотой метра полтора. Американец попробовал сдвинуть его с места.

— Можно перетащить, — сказал он, выгребая оттуда содержимое: десяток книг и стеклянное блюдо. — Помогите-ка.

— Это не наша работа. — Ингвар достал мобильник.

— Помогите мне, — повторил Уоррен. — Я только посмотрю. Трогать не буду.

— Нет. Я вызову сотрудников.

— Ингвар! — воскликнул Уоррен и безнадежно развел руками. — Вы же сами сказали. Апартаменты обыскали сверху донизу, все следы зафиксировали. Тем не менее… кто-то проглядел крохотную деталь. Мы же с вами опытные полицейские. И ничего не повредим. Я только посмотрю. Ладно? А после пусть приходят ваши люди и делают свое дело.

— Это не мои люди, — буркнул Ингвар.

Уоррен улыбнулся и налег на стеллаж. Секунду помедлив, Ингвар нехотя взялся за другой конец. Вдвоем они перенесли стеллаж в гостиную, поставили под люком вентиляции.

— Держите?

Ингвар кивнул, и Уоррен осторожно попробовал ступить на вторую снизу полку Она даже не прогнулась, и, опершись одной рукой на плечо Ингвара, он взобрался наверх. Чтобы разглядеть пятнышки, ему пришлось наклонить голову.

— И здесь клей, — пробормотал он, не трогая пятнышек. — Вроде бы точно такой же, как на решетке. — Он сунул голову в канал. — Место хорошее. — Голос звучал гулко, эхом отдаваясь от металлического короба. — Вполне возможно, что…

Конец фразы Ингвар не расслышал.

— Что вы сказали?

Уоррен вытащил голову из люка.

— Так я и думал. Места вполне достаточно для взрослого мужчины. А эти ваши друзья… — Он присел на корточки и слез на пол. — Надеюсь, они зафиксировали следы в вентиляционном канале, прежде чем полезли проверять внутреннюю решетку.

— Наверняка.

— Но это они проглядели. — Уоррен опять склонился над снятой крышкой.

— Вообще-то мы не знаем.

— Разве эти пятна остались бы здесь, если б они их обнаружили? Наверняка бы всю крышку на экспертизу забрали, а?

Ингвар промолчал.

— А вот здесь… Видите? — Уоррен ножиком указал на середину крышки. — Царапинки.

Прищурясь, Ингвар всмотрелся в едва заметную полоску на белой эмали — чем-то острым царапнули, но не насквозь.

— Гениально и просто, — негромко заметил он.

— Да, — согласился Уоррен.

— Кто-то снял крышку, пропустил через отверстие в центре проволоку или шнурок с распоркой, приклеил по углам решетки двусторонний скотч…

— …и залез в канал, — закончил Уоррен. — А потом притянул решетку на место. И стал ждать. Вот почему он нес в руках лесенку. — Большим пальцем американец показал наверх. — Нужно было только спуститься и…

— Но как, черт побери, он вообще сумел проникнуть в номер? — перебил Ингвар. — Вы можете мне объяснить, как этот человек смог пройти в апартаменты президента США, все подготовить, — он показал на потолок и снятую решетку, — устроиться в канале, вылезти оттуда, забрать президента и спокойно смыться! — Он кашлянул и тихо, с отчаянием продолжил: — Причем все это в гостиничных апартаментах, тщательно осмотренных и норвежской полицией, и американской Secret Service за несколько часов до того, как президент легла отдыхать. Как это понимать? Как такое вообще возможно?

— Здесь есть упущения, — сказал Уоррен, положив руку на плечо норвежцу.

Ингвар едва заметно шевельнулся, и Уоррен тотчас убрал руку.

— Нам надо выяснить, когда включили камеры наблюдения, — быстро сказал он. — И не выключали ли их. Надо установить, когда помещение осматривали последний раз перед возвращением госпожи президента с ужина. Нам надо…

— Не нам, — сказал Ингвар и снова достал мобильник. — Мне давно пора вызвать сотрудников. Это задача следствия. Не ваша. И не моя.

Ожидая ответа по телефону, он пристально смотрел на Сиффорда. Американец опять выглядел совершенно бесстрастным, как полчаса назад, когда они вошли в номер. Затем Ингвар отвернулся, медленно отошел к окну, глядящему на фьорд, и заговорил со своим коллегой.

Уоррен Сиффорд сел в кресло, устремил взгляд в пол. Руки безвольно повисли, будто он толком не знал, что с ними делать. Костюм утратил элегантность, сидел косо, узел галстука ослаб.

— Что-то не так? — спросил Ингвар, закончив разговор и поспешно обернувшись к американцу.

Уоррен быстро поправил галстук и встал. Замешательства как не бывало, Ингвару даже показалось, что глаза обманули его.

— Все, — с коротким смешком сказал Уоррен, — все сейчас не так. Идем?

— Нет. Я дождусь коллег. Они скоро приедут.

— Что ж… — Уоррен провел рукой по рукаву. — В таком случае надеюсь, вы не против, если я уйду.

— Да нет. Звоните, когда я понадоблюсь.

Ингвар хотел спросить, куда Уоррен собирается, но что-то остановило его. Раз американцу охота секретничать, пусть его.

У Ингвара другие заботы.

20

— Мне нужно заняться другими делами, — сказал он, переложив телефон в левую руку и усаживаясь на пассажирское место служебного автомобиля ословской полиции. — Я сегодня с полвосьмого утра на работе, пора домой.

— Ты же лучший, Ингвар, — сказал голос на другом конце линии. — Лучший! Потому мы и предложили тебя.

— Нет. — Ингвар Стубё был совершенно спокоен, когда на секунду прикрыл ладонью нижнюю часть телефона и шепнул шоферу: — Хёугес-вей, четыре, пожалуйста. Прямо перед Нюдаленом сверни с Маридалсвейен.

— Алло! — окликнул голос в трубке.

— Я слушаю. В общем, еду домой. Вы назначили меня связником, и я стараюсь выполнять эту задачу как можно лучше. И попросту… непрофессионально вдруг втягивать меня в…

— Наоборот, вполне профессионально, — возразил начальник полиции Бастесен. — Характер этого дела обязывает нас использовать лучшие силы страны в любое время. Независимо от должностей, распорядка дежурств и сверхурочных.

— Но…

— С твоим руководством, разумеется, все согласовано. Можешь считать это приказом. Приезжай.

Ингвар зажмурился и медленно выдохнул. Он открыл глаза, когда шофер резко тормознул на круговой развязке возле Осло-Сити. Какой-то сопляк на раздолбанном «фольксвагене-гольфе» промчался мимо, изрядно превысив скорость.

— Изменение в планах, — уныло сказал Ингвар и закончил разговор. — Езжай в полицейское управление. Кое-кто считает, что нынешний день еще не завершен.

По салону прокатилось громкое урчание. Ингвар хлопнул себя по животу и виновато улыбнулся.

— Остановись где-нибудь на автозаправке. Надо перехватить сосиску-другую.

21

Абдалла ар-Рахман проголодался, но перед ужином надо было закончить кой-какие дела. Во-первых, заглянуть к младшему сынишке.

Рашид крепко спал, зажав под мышкой мягкую игрушечную лошадку. Мальчик все-таки посмотрел фильм, которого так домогался, и лежал сейчас на спине, всем своим видом выражая полное удовлетворение. Одеяло он сбросил. Угольно-черные кудри чересчур отросли и разметались на белой шелковой подушке, словно маслянистые нефтяные ручейки.

Абдалла присел на корточки и бережно укрыл мальчика одеялом. Поцеловал в лоб, положил лошадку поудобнее.

Смотрели они «Крепкий орешек-1» с Брюсом Уиллисом.

Рашид обожал этот старый, чуть не двадцатилетней давности, американский боевик. Старшие братья не понимали почему. Для них «Крепкий орешек» давным-давно устарел — спецэффекты беспомощные, героя даже крутым не назовешь. Но для шестилетнего Рашида сцены драк и перестрелок были шедевром, похожие на комикс, нереальные, а потому совсем не страшные. Вдобавок террористы в 1988-м были из Восточной Европы, не успели еще стать арабами.

Абдалла взглянул на большую афишу над кроватью. Ночник, который по-прежнему горел до утра, поскольку Рашид боялся темноты, бросал тусклый красноватый свет на избитую физиономию Брюса Уиллиса. Отчасти ее заслонял небоскреб «Накатоми-Плаза», верхушка которого охвачена пожаром. Рот у актера открыт, прямо-таки разинут, взгляд устремлен на немыслимую картину: террористы атаковали небоскреб.

Абдалла выпрямился, шагнул к выходу. На миг задержался в дверях. В полумраке рот Брюса Уиллиса казался большой черной дырой. В его глазах Абдалле чудились оранжевые отблески мощного взрыва, зарождающаяся ярость.

Именно так они и реагировали, подумал он. Именно так. Через тринадцать лет после выхода этого фильма на экраны. Шок и неверие, растерянность и страх. А затем, когда американское общество осознало, что немыслимое стало реальностью, пришла ярость.

Террористическая атака 11 сентября 2001 года — дело рук безумцев. Абдалла понял это сразу. Один из европейских знакомых, вне себя от ужаса, позвонил ему по телефону, и он аккурат успел увидеть, как борт 175-й авиакомпании «Юнайтед эрлайнз» врезался в Южную башню. Северная уже горела. В Эр-Рияде был вечер, начало седьмого. Абдалла был настолько потрясен, что даже сесть не смог.

Два часа он простоял перед экраном телевизора. А когда наконец оторвался от новостных передач, чтобы ответить на телефонные депеши, которые шли потоком, одна за другой, осознал, что атака на Центр международной торговли может возыметь для арабского мира столь же роковые последствия, как для японцев нападение на Пёрл-Харбор.

Абдалла тихонько закрыл дверь в комнату сынишки. До ужина надо еще кое-что сделать. Он направился в офисную часть дворца, размещенную в восточном крыле, чтобы утреннее солнце, еще не слишком жаркое, озаряло начало рабочего дня.

Сейчас там было темно и тихо. Те немногие сотрудники, которые требовались ему здесь, уже удалились в небольшой жилой комплекс, выстроенный двумя километрами ближе к Эр-Рияду. По окончании рабочего дня во дворце оставалась только личная прислуга. Она тоже ночевала поодаль, в низких, песочного цвета постройках возле ворот.

Абдалла пересек площадку между зданиями. Ночь выдалась ясная, и он, по обыкновению, задержался возле прудика с карпами, глядя на звезды. Дворец был расположен достаточно далеко от огней столицы, и небо казалось усыпанным миллионами белых точек: одни — крохотные, мерцающие, другие — крупные, яркие. Он сел на низкую скамью, легкий вечерний бриз обвевал лицо.

В религии Абдалла был прагматиком. Семья неукоснительно соблюдала мусульманские традиции, и он позаботился, чтобы в дополнение к необходимому академическому образованию сыновья изучали Коран. Он верил в учение Пророка, совершил хадж и с гордостью платил закат.[35] Все это он воспринимал как сугубо личное дело, касающееся его самого и Аллаха. Пять раз в день совершал молитву — если время позволяло. Правда, зачастую времени не хватало, но по этому поводу он не слишком огорчался. Ведь Аллах, коль скоро Он вообще обращает внимание на подобные вещи, наверняка прекрасно понимает, что управлять предприятиями куда важнее, чем дотошно соблюдать салат.[36]

Он категорически возражал против смешения политики и религии. Почитание Аллаха как единственного бога и признание пророка Мухаммеда его посланником — доктрина духовная. Политика же, а стало быть, и бизнес имеют дело не с духом, а с реальностями. По мнению Абдаллы, разделять политику и религию необходимо не только ради политики. Намного важнее оградить чистое и возвышенное в вере от цинизма и жестокости, присущих необходимым политическим процессам.

В деловой жизни он верил только себе самому.

Когда в сентябре 2001-го «Аль-Каида» нанесла тяжелый удар по США, он негодовал так же, как большая часть шестимиллиардного населения земного шара.

С его точки зрения, это была гнусность.

Абдалла ар-Рахман считал себя воином. И презрение, какое он питал к США, по силе ничуть не уступало ненависти террористов к этой стране. Да и убийства он полагал вполне приемлемым средством воздействия и порой к ним прибегал, но целенаправленно и лишь в случаях крайней необходимости.

Бить вслепую не годится, ни к чему хорошему это не приводит. Он сам знал кое-кого из погибших на Манхэттене. Трое из них числились в его платежных ведомостях. Хотя, разумеется, не подозревали об этом. Большинство его американских компаний принадлежали холдингам, которые в свою очередь объединялись в мультинациональные конгломераты, что эффективно маскировало подлинные имущественные отношения. Привычными окольными путями Абдалла позаботился, чтобы семьи погибших не понесли экономического ущерба. Все они были американцы и вряд ли догадывались, что щедрые чеки, присланные работодателями убитых, пришли от соотечественника Усамы бен Ладена.

Бить вслепую не только плохо, но и невероятно глупо.

Уму непостижимо, как интеллигентный, образованный человек мог обратиться к нелепому террору.

Абдалла хорошо знал лидера «Аль-Каиды». Они примерно одного возраста, оба родились в Эр-Рияде и в юности подобно множеству других отпрысков богатых семей принадлежали к окружению несчетных принцев Саудовского дома. Абдалла симпатизировал Усаме. Тот был дружелюбен, мягок, внимателен и далеко не так хвастлив, как другие юнцы, которые купались в золоте и редко давали себе труд хоть немного задуматься о том, что источник фамильных состояний — огромные пустынные пространства Саудовской Аравии. Усама прекрасно учился, обладал живым и острым умом, и нередко оба они засиживались вечерами в каком-нибудь ресторанчике за негромкой беседой о философии и политике, религии и истории.

После смерти брата беззаботная жизнь младшего сына для Абдаллы закончилась, и он потерял контакт с Усамой. Может, оно и к лучшему. Будущий лидер террористов активно участвовал в процессе политико-религиозного пробуждения конца 1970-х годов, который резко усилился, когда Советский Союз вторгся в Афганистан.

Каждый из них пошел своим путем, и с тех пор они не встречались.

Абдалла встал со скамьи. Вскинул руки к небу, вытянул их до боли в мышцах. Прохладный вечерний воздух действовал благотворно.

Медленно он зашагал к восточному крылу.

Атака «Аль-Каиды» на США — акт лютой ненависти, думал он, как всегда удивляясь, что друг его детства так плохо разбирается в обстоятельствах западного мира.

Абдалла знал, как ненависть сковывает и отупляет. После смерти брата, когда лечился в Швейцарии, он понял, что никогда не позволит себе взращивать ненависть. Уже тогда, в шестнадцать лет, пришел к выводу, что важнейшее оружие воина — холодный ум, несовместимый с ненавистью.

Вдобавок ненависть рождает ненависть.

Уничтожение трех зданий, четырех самолетов и гибель почти трех тысяч людей вызвали ответную ненависть и такой жуткий страх, что народ на ура принял все неслыханные санкции собственных властей. В надежде, что повторной атаки не допустят, американцы согласились нарушить свой основной закон, думал Абдалла. Примирились с прослушкой телефонных разговоров и внезапными арестами, обысками и слежкой такого масштаба, какой два с лишним столетия считался немыслимым.

Американцы сомкнули ряды, думал Абдалла, как все народы во все времена смыкали ряды перед лицом внешнего врага.

Он открыл большую резную дверь офиса. Зажженная лампа на письменном столе бросала золотистый отсвет на множество ковров на полу. Тихонько гудел компьютер. А легкий аромат корицы побудил его открыть шкафчик у окна. Горячий чайник стоял на серебряной подставке; перед уходом слуга непременно готовил чай, зная, что вечером Абдалла предпочитает заниматься делами в одиночестве. Он налил себе стакан.

На сей раз им ряды не сомкнуть.

При мысли об этом он слегка улыбнулся, выпил полстакана чаю и сел за компьютер. Всего несколько секунд — и он открыл внутренние сайты «Кёнел-Карз». Там он прочитал, что руководство компании с глубоким прискорбием извещает, что президент компании Том Патрик О\'Рейли скончался в результате трагического несчастного случая. Руководство выражало искренние соболезнования семье покойного и заверяло, что широкомасштабная международная деятельность компании будет продолжена и что 2005 год уже сейчас обещает стать рекордным по всем показателям.

Подтверждение получено. Абдалла откинулся на спинку кресла.

Больше он никогда не думал о своем однокашнике Томе О\'Рейли.

22

Мужчина, только что получивший в больнице личные вещи умершей матери, запер за собой дверь и прошел в свою гостиную. С минуту постоял в растерянности, глядя на безликий мешок с одеждой и рюкзаком матери. Он все еще держал его в руке и толком не знал, что делать.

Врач разговаривал с ним без спешки. Все случилось очень быстро, утешал он, мать едва ли успела понять, что дело плохо, сразу потеряла сознание. Нашел ее другой такой же турист, сообщил он, но по дороге в больницу старушка скончалась. Врач улыбался тепло и открыто и сказал, что и сам был бы рад умереть вот так — бодрым восьмидесятилетним стариком, в здравом уме, майским днем.

Восемьдесят лет и пять дней, подумал сын и утер ладонью глаза. Грех жаловаться.

Он положил мешок на обеденный стол. Надо разобрать вещи, а то как-то нехорошо, хоть ему это и претит, ведь он словно бы нарушает главное правило детских лет: не рыться в чужих вещах.

Сверху лежал рюкзак. Он осторожно открыл его. Вынул жестяную коробку для съестного. Когда-то на крышке была картинка: Гейрангер-фьорд под ярким солнцем, а посреди фьорда роскошный прогулочный пароход. Теперь от пейзажа остались только полустертые грязно-синие пятна да сероватое небо. Несколько лет назад он подарил матери новую коробку из ярко-красной пластмассы. Но мать незамедлительно поменяла ее на взбивалку: мол, нет никакого смысла выбрасывать вполне пригодную вещь.

Он улыбнулся при мысли о том, как мать мрачнела всякий раз, когда он пытался подсунуть ей что-нибудь новенькое, и высыпал на стол оставшееся содержимое старого серого рюкзака. Термос, обертка от шоколада. Затертая карта Нурмарки. Компас, который понятия не имел, где север, красная стрелка вертелась во все стороны, точно пьяная от окружающего ее спирта.

Под рюкзаком лежала материна куртка. Он вытащил ее, поднес к лицу. От запаха старой женщины и леса опять навернулись слезы. Он встряхнул куртку, смахнул с рукава листья и веточки.

Из кармана что-то выпало.

Аккуратно свернув куртку, он положил ее рядом с содержимым рюкзака. Нагнулся, поднял с пола упавшую вещицу.

Бумажник?

Небольшой кожаный предмет. Но весьма увесистый. Он открыл его и невольно рассмеялся.

Неуместный смех, он закашлялся, шмыгнул носом и широко открыл глаза, чтобы не заплакать.

Смех, однако, не унимался, даже дыхание перехватило.

Его строптивая восьмидесятилетняя мать умерла с удостоверением Secret Service в кармане.

Футляр открывался как книжка. Справа золотистый металлический жетон — орел, раскинувший крылья над щитом со звездой посередине. Ему вспомнилась шерифская бляха, которую отец подарил ему, восьмилетнему мальчугану, на Рождество. И тут он разом посерьезнел.

Слева в прозрачном кармашке лежало удостоверение. Принадлежало оно некому Джеффри Уильяму Хантеру. Симпатичный малый, судя по фотографии. Густые короткие волосы, большие серьезные глаза.

Мужчина средних лет, только что потерявший последнего из родителей, был таксистом. Смена его давно уже началась, но автомобиль праздно стоял возле дома. С работы он отпрашиваться не стал. Не все ли равно — сидеть одному дома и горевать или ездить по городу. Правда, сейчас он засомневался. Внимательно присмотрелся к красивому золотистому жетону. Но, как ни вертел его, не мог понять, откуда он взялся у матери. Наверно, она нашла эту штуку в лесу. Кто-то ее обронил.

В городе сейчас полно таких агентов. Он сам их видел, возле крепости Акерсхус, днем накануне праздника.

Он снова вгляделся в фото незнакомца.

Какой серьезный, чуть ли не печальный.

Таксист быстро принял решение. Оставил вещи матери на столе и снял с крючка у входной двери ключи от машины.

Удостоверение Secret Service по почте не пошлешь. Вдруг это важно. Надо ехать прямо в полицию.

Немедля.

23

— Ты был и остался человеком нерядовым, — сказал Ингвар Стубё.

Герхард Скрёдер скорее лежал на стуле, чем сидел. Он широко расставил ноги, со скучающим видом откинул голову назад, устремив взгляд в потолок. Темные круги под глазами резко выделялись на бледной коже, отчего нос казался еще массивнее. Этот человек, по кличке Канцлер, не притронулся ни к чашке кофе, ни к бутылке с минеральной водой, что стояли перед ним на столе.

— Я вот думаю, — продолжал Стубё, пощипывая мочку уха. — Я вот думаю, соображаете ли вы, парни, до чего идиотский совет вам дали. Не качайся!

Ножки стула грохнули об пол.

— Какой еще совет? — нехотя спросил Канцлер, скрестив руки на груди и уставясь в пол. До сих пор он еще ни разу не посмотрел Ингвару в глаза.

— Да глупость эта, которую вам вдалбливают адвокаты: мол, в полиции держи язык за зубами. Неужели непонятно, что это полный идиотизм?

— Раньше всегда срабатывало. — Герхард осклабился, пожал плечами, но сидел по-прежнему развалясь. — Вдобавок я, черт подери, ничего плохого не делал. Ездить по Норвегии пока никто не запрещал.

— Ну вот! — Ингвар хмыкнул.

В глазах Герхарда Скрёдера впервые мелькнуло что-то вроде любопытства.

— Ты к чему клонишь-то? — Он схватил бутылку минералки и в упор посмотрел на Ингвара.

— Вы всегда отмалчиваетесь. И нам понятно, что рыльце у вас в пушку. Нас это, между прочим, только раззадоривает. Из вашего брата ничего просто так не вытянешь, но и мы не лыком шиты, знаем, как действовать, чтоб вас проняло. Ты пойми…

Он наклонился над старым облезлым столом, который их разделял.

— В таких делах, как это, когда ты воображаешь, будто не делал ничего противозаконного, тебе не выстоять. Долго ты не продержишься. Прошло всего-навсего, — Ингвар взглянул на часы, — двадцать три минуты, а ты уже открыл рот. Неужели непонятно, что мы давным-давно разгадали вашу кретинскую уловку? Невиновный всегда готов говорить. Но и тот, кто говорит, зачастую виновен. А тот, кто молчит, виновен всегда. Лично я знаю, какую бы выбрал стратегию, если можно так выразиться.

Грязным пальцем Герхард Скрёдер потер переносицу. Ноготь был посиневший, обкусанный. Парень опять принялся качаться на стуле. Явно забеспокоился, надвинул на глаза бейсболку. Ингвар взял со стола большой блокнот, достал фломастер и молча начал что-то писать.

Разыскать Герхарда Скрёдера не составило труда. Он развлекался с литовкой-проституткой в одном из домов в районе Грюнерлёкка. Квартира числилась в обширном полицейском реестре притонов, где ошивались ословские уголовники, и высланный патруль уже с третьей попытки попал в яблочко. Через считаные часы после того, как Ингвар опознал его по неважнецкой записи с камеры наблюдения на круглосуточной автозаправке, Герхард был задержан. Час не то два его помариновали в «обезьяннике», откуда его и забрал Ингвар Стубё, которого он встретил громкой бранью.

С тех пор он молчал. До этой самой минуты.

Выдержать тишину явно было труднее, чем все Ингваровы вопросы, обвинения и ссылки на видеоулики. Герхард грыз ноготь большого пальца, обкусанный почти до основания. Одна коленка у него тряслась. Он кашлянул, откупорил бутылку с водой. А Ингвар знай себе чертил в блокноте этакий психоделический узор из багровых полос и звезд.

— Все равно я дождусь адвоката, — в конце концов сказал Герхард и выпрямился на стуле. — И я имею право знать, что я, по-вашему, сделал. Просто покатался на машине с пассажирами. С каких пор это противозаконно, а?

Ингвар аккуратно завинтил колпачок фломастера, положил его на стол. По-прежнему не говоря ни слова.

— Черт, да где ж этот Уве Рёнбек? — буркнул Герхард, видимо отказавшись от первоначальной своей стратегии. — А без адвоката тебе со мной говорить не разрешается, если хочешь знать!

— Почему? — сказал Ингвар. — Например, я могу спросить, не желаешь ли ты свежего кофе. К этому ты не притронулся, и он остыл.

Герхард уныло покачал головой.

— Могу оказать тебе и другую услугу. — Ингвар встал. Медленно сделал несколько шагов и присел на край стола, вполоборота к Герхарду.

— Это какую же? — буркнул арестант в бутылку, которую аккурат поднес ко рту.

— Ты согласен, чтобы я оказал тебе услугу до прихода адвоката?

— Черт побери, Стубё! Ты о чем толкуешь?

Ингвар шмыгнул носом, утерся рукавом рубашки. В помещении было холодновато. Наверно, вентиляция работает в неправильном режиме.

А возможно, это сделано нарочно, чтобы разогнать духоту — слишком уж много полицейских круглые сутки работали в управлении. Даже сейчас, в половине восьмого, когда коридоры обычно пустовали, а кабинеты стояли на замке, — даже сейчас повсюду хлопали двери, слышались шаги, голоса, звон ключей, как шумным пятничным утром.

Пиджак висел на спинке стула. Ингвар слез со стола и надел его.

— Ты никогда мне не нравился, Герхард, — с дружелюбной улыбкой сказал он.

Тот молчал, ковыряя болячку.

— Поэтому, наверно, — продолжал Ингвар, расправляя лацканы, — я в данный момент даже рад, что ты держишь язык за зубами.

Герхард сорвал с головы бейсболку, открыл рот, собираясь что-то сказать, и тотчас передумал, но с опозданием: прежде чем он стиснул зубы, из горла вырвалось забавное хрюканье. Он снова откинулся на спинку стула и яростно почесал пах.

— Очень даже рад, — повторил Ингвар. Он стоял спиной к задержанному и словно обращался к воображаемому третьему лицу. — Потому что ты мне не нравишься. А раз ты занял такую вот позицию, я могу только отпустить тебя. — Он резко повернулся и жестом показал на закрытую дверь. — Я могу тебя отпустить. У тех-то парней совсем другие способы воздействия, не чета моим. Совсем другие.

Он негромко хохотнул, будто мысль о том, чтобы отпустить Герхарда Скрёдера, здорово его забавляла.

— Ты о чем?

— Пожалуй, я так и сделаю, — сказал Ингвар, опять-таки будто не Герхарду, а кому-то еще. — Свалю с плеч эту дурацкую затею. И пойду домой. Отдохну. — Он похлопал себя по карманам, как бы проверяя, что бумажник и ключи на месте и можно двигать домой. — И никогда больше тебя не увижу. Одним подонком меньше, не придется тратить на тебя ресурсы полиции.

— О чем, черт возьми, ты толкуешь?! — Герхард хватил кулаком по столу.

— Ты же сказал, будем ждать адвоката, — улыбнулся Ингвар. — Так что сиди себе и жди. Один. Я позабочусь, чтобы Рёнбек тут не надрывался. Бумаги заполнят — и можешь идти. Желаю тебе приятного вечера, Герхард.

Он прошел к двери, отпер ее, хотел отворить.

— Подожди! Подожди!

Ингвар замер, положив ладонь на дверную ручку.

— В чем дело?

— Ты кого имеешь в виду? У кого якобы другие способы… Про что ты, черт подери, толкуешь?

— Н-да, Герхард… Тебя прозвали Канцлером, верно? Я думал, при таком прозвище ты мало-мальски разбираешься в международной обстановке.

— Черт, я… — Бледная физиономия взмокла от пота. Герхард снова сорвал с головы бейсболку. Жирные волосы облепили череп, одна прядь упала на глаза. Он попытался сдуть ее. — Ты что, имеешь в виду американцев?

— Угадал, — улыбнулся Ингвар. — Желаю удачи.

Он нажал на ручку.

— Погоди. Погоди же, Стубё! Американцы ведь не имеют права…

Ингвар расхохотался. Запрокинул голову и хохотал от души. В голых стенах пустой комнаты смех звучал резко, раскатисто.

— Американцы и право? Американцы!

От смеха он толком не мог говорить. Выпустил ручку двери, схватился за живот, затряс головой, буквально захлебываясь хохотом.

Задержанный смотрел на него, разинув рот. Он имел обширный опыт общения с полицией, уже и не помнил, сколько раз торчал на допросах у этих недоумков-бобиков. Но такого с ним никогда не случалось. Кровь стучала в ушах, горло перехватило. Под глазами проступили красные пятна. Он скомкал бейсболку. Когда Ингвар Стубё невольно оперся рукой о стену, чтобы не повалиться наземь от смеха, Герхард Скрёдер принялся судорожно шарить по карманам в поисках ингалятора. Это была единственная вещь, которую у него не отобрали во время обыска. Наконец нашел, поднес ко рту. Руки тряслись.

— Давненько я так не веселился, — выдавил Ингвар, утирая глаза.

— Что американцы могут со мной сделать, — сказал Герхард, по-мальчишечьи ломким голосом. — Мы же в Норвегии…

Он попытался сунуть ингалятор в карман, но уронил на пол и нагнулся поднять. А когда выпрямился, Ингвар Стубё стоял, опершись кулаками на стол, лицо его было сантиметрах в десяти. Объемистый живот и широченные плечи придавали полицейскому сходство с этакой белокурой гориллой, голубые глаза смотрели холодно.

— Думаешь, ты большой хитрован, — процедил Ингвар. — Думаешь, у тебя все схвачено. Мнишь себя крупной рыбой, потому только, что отираешься возле русской мафии. Думаешь, что сумеешь вывернуться. Ну как же, крутой парень, впору потягаться с албанскими бандюгами и прочей балканской шоблой. Забудь об этом. Сейчас… сейчас… — Он поднял палец, ткнул им под нос арестанту и резко возвысил голос: — Сейчас ты увидишь, какое ты дерьмо. Если тебе хоть на секунду закралась мысль, что американцы будут спокойно смотреть, как мы отпускаем этакую мразь, то ты чертовски ошибаешься. Каждый день мы по нескольку раз информируем их о ходе расследования. Им известно, что ты сейчас здесь. Известно, что ты сделал, и они намерены…

— Так я же ничего не сделал! — прохрипел Герхард, явно с трудом. — Я… я просто…

— Дыши спокойнее, — перебил Ингвар. — Воспользуйся ингалятором.

Он слегка отстранился, опустил палец и, пока арестант вдыхал лекарство из голубого цилиндрика, сказал:

— Я хочу знать всё. Хочу услышать, кто дал тебе это задание. Когда, где и как. Хочу знать, сколько тебе заплатили, где сейчас деньги, кто еще связан с этим делом. Имена и описание внешности. Всё.

— Они же не могут… — задохнулся Герхард, — забрать меня в Гуантомо?

— В Гуантанамо, — поправил Ингвар и прикусил губу, чтобы не рассмеяться, на сей раз совершенно искренне. — Кто их знает. В нынешнее-то время. У них пропал президент, Герхард. И фактически они считают тебя… террористом.

Ингвар мог поклясться, что зрачки у Герхарда вмиг расширились. На секунду-другую он словно бы и дышать перестал. Потом кашлянул и судорожно перевел дух. Потер рукой лоб, будто решил, что там большими буквами написано это зловещее слово.

— Террористом, — повторил Ингвар, прищелкнув языком. — Не очень-то заманчивый титул, по американским понятиям.

— Я все скажу. — Герхард шумно вздохнул. — Все-все. Но только останусь здесь. Ладно? У вас?

— Само собой. — Ингвар похлопал его по плечу. — Мы своих не выдаем. Если они готовы сотрудничать. А сейчас сделаем перерыв.

На часах было без девятнадцати восемь.

— До восьми, — улыбнулся Ингвар. — К тому времени и адвокат твой наверняка подойдет. Тогда и побеседуем, тихо-спокойно. Согласен?

— Согласен, — пролепетал Герхард Скрёдер, дышалось ему уже легче. — Согласен. Но только здесь. У вас.

Ингвар кивнул и вышел в коридор. Медленно закрыл за собой дверь.

— Ну что там? — спросил начальник полиции Бастесен, который стоял, прислонясь к стене, и читал какой-то документ. При появлении Ингвара он поспешно захлопнул папку. — Как обычно? Молчит?

— Да нет, — ответил Ингвар. — Готов запеть. В восемь все узнаем.

Бастесен хмыкнул и торжествующе взмахнул кулаком.

— Ты у нас лучше всех, Ингвар. В самом деле.

— Знаю, — буркнул Ингвар. — Во всяком случае, по части спектаклей. А сейчас лауреату «Оскара» необходимо закусить.