— Смотри сюда. Что бы добраться из сада до главной террасы, мы поднялись по ступенькам на метр, или чуть больше. Затем надо подняться на мраморное основание — в высоту это еще около шести метров. Отсюда до кенотафа ведут четыре ступени в одном месте, и еще две — в другом, в дверном проеме. Это метра полтора. Итого, идя из сада, мы поднялись на больше чем восемь метров. Если мы будем спускаться к настоящим могилам, которые находятся под декоративной погребальной камерой, мы спустимся по ступенькам на глубину пяти метров. Это значит, что настоящие могилы лежат на три метра выше уровня сада. Возникает вопрос — что скрывают эти три метра?

– Клал я на это, – сказал он спокойно. – Сейчас мне до этих формальностей нет никакого дела.

66

101

Аксель Сайер удивлялся тому, насколько уютно ему было в маленькой комнате, в которой жила Ева. Стены были выкрашены в тёплый жёлтый цвет, и, хотя кровать была металлической, а на постельном белье стояли штампы коммуны, во всём ощущалось присутствие хозяйки. Он узнал некоторые вещи из комнатушки на Брюгата, где она обработала ему йодом раны на голове однажды вечером в 1965-м. Фарфоровый ангел с расправленными крыльями весь побелел, только в некоторых местах остались редкие напоминания о позолоте. Его подарили Еве в день конфирмации. Он вспомнил это, как только провёл пальцем по прохладной фигурке. Пейзаж, на котором был изображён остров Эствогё во время заката, он сам принёс ей. Теперь он висел над кроватью, цвета были не такими яркими, как тогда, когда он высыпал на прилавок перед старьёвщиком пятнадцать крон и унёс картину, упакованную в обёрточную бумагу и обвязанную бечёвкой, с собой.

Юдхиштхира правил царством следуя законам дхармы. Парикшит рос красивым молодым человеком. Дхритараштра и Гандхари продолжали жить в Хастинапуре, и Юдхиштхира делал все возможное для их благополучия. Прошло время, и престарелый слепой царь решил, что пора отказаться от житейских благ и уйти жить в леса.

Ева тоже побледнела.

— Пойдем со мной, Гандхари. — позвал он супругу.

Но она осталась всё той же его Евой.

Его сводный брат Видура выскзал желание отправиться с ними. А за ним и Кунти, мать Пандавов, собралась сопровождать их в аскетической жизни. Попытки Юдхиштхиры остановить их не увенчались успехом, старики были непреклонны. Они стали жить в лесу и однажды там случился пожар.

Рука стала старой, была искалечена болезнью. Лицо – усталое, сохраняющее на себе выражение постоянного страдания. Тело превратилось в неподвижную оболочку, в которой продолжала существовать женщина, которую Аксель Сайер по-прежнему любил. Он почти ничего не говорил. Еве понадобилось много времени, чтобы рассказать свою историю. Теперь ей нужно было отдохнуть. Аксель молчал и внимательно слушал.

— Беги! — закричал Дхритараштра жене, почуяв запах гари.

Он чувствовал себя в этой комнате как дома.

— Зачем? — возразила ему Гандхари.

– Он очень изменился, – сказала Ева. – Всё пошло наперекосяк. У него не было денег, чтобы продолжить поиски. Если бы он воспользовался последней частью наследства, доставшегося от моей матери, ему просто негде было бы жить. Он потерял надежду. Это его и погубило, Аксель. В последние месяцы он ни разу не пришёл ко мне.

Так, все эти старцы остались спокойно сидеть среди лесного пожара, позволив огню поглотить их.

«Всё будет хорошо», – думал Аксель. Он вынул карточки. «Платиновая», – объяснил он. Такие карты выдают только обеспеченным людям. А он такой и есть. Он всё исправит.

— Но что же может быть спрятано в этих трех метрах? — спросила Радхика, уже не из вежливости, а заинтересовано.

Он наконец вернулся, и всё теперь будет хорошо. Но он должен был сделать это раньше.

— Прежде, чем мы займемся этим вопросом, я бы хотел напомнить тебе кое-что из истории Тадж-Махала. Ты не против? — сейчас манера речи Шайни ничем не отличалась от той, с которой он вещал с кафедры в университете.

Радхика улыбнулась.

Да ведь она не просила его! Аксель никак не смог бы вернуться в Норвегию, пока она не захотела бы. Хотя она и в последнем письме не приглашала его, но это была мольба о помощи. Письмо пришло в мае, не в июле, как обычно. Оно было полно отчаяния, и его ответом стало возвращение домой.

— Конечно, профессор! Почему бы вам не просветить меня, — дразня, ответила она Шайни.

Аксель пил сок из высокого стакана. Он чувствовал свежесть, вкус чёрной смородины – вкус Норвегии. Натуральные продукты. Норвежский напиток. Он вытер рот и улыбнулся.

— В Национальном архиве правительства Индии есть документ, известный как «Бадшахнама». Это официальная история Шах Джахана, написанная его летописцем муллой Абдул Хамид Лахори.

Аксель услышал посторонний звук и обернулся к двери. Тело сковал привычный страх. Он выпустил руку Евы и сам не заметил, как сжал кулаки. Полицейский с влажными глазами, позванивающий ключами, который хотел, чтобы Аксель признался в том, чего не совершал, и который преследовал его в снах, сменил костюм. Может быть, надел не такой старый. Этот человек был в свободной куртке и клетчатых брюках. Но он был полицейским – Аксель это сразу понял. Он отвернулся к окну. Комната Евы была на первом этаже.

— И там говорится… — не удержалась Радихка.

– Ева Осли? – спросил мужчина и подошёл ближе.

Шайни улыбнулся.

Ева утвердительно кивнула. Мужчина откашлялся и подошёл ещё ближе к кровати. Аксель почувствовал запах кожи и машинного масла, исходивший от его одежды.

— И там говорится, что после смерти Мумтаз-Махал ее решили похоронить в Агре, на месте дворца, принадлежавшего радже Джайсингху. Это был внук раджи Ман Сингха. В летописи отмечено, что, хотя потомки Ман Сингха высоко ценили свое имущество, ради императора Шах Джахана они согласились расстаться с ним безвозмездно. Но тем не менее, Джайсингху взамен дали надел из государственных земель.

– Сожалею, но мне необходимо сообщить вам о том, что ваш сын попал в серьёзную аварию. Карстен Осли. Он ваш сын, не так ли?

— Ты хочешь сказать, что Тадж-Махал — это бывший дворец индийского раджи?

Аксель поднялся и выпрямил спину.

— Ну, не то, что бы весь, — ответил Шайни. — Наверняка остались оригинальные части того дворца. Сейчас трудно сказать. Достоверно известно то, что здесь был дворец, принадлежавший семье Ман Сингха, и его передали Шах Джахану для создания на этом месте усыпальницы его царицы.

– Карстен Осли – наш сын, – медленно проговорил он. – Евы и мой.

В голове Радхики от всех этих сведений царил форменный беспорядок, поэтому, когда Шайни позвал ее на берег реки, она с радостью согласилась. Но Шайни опять взял ее за руку и пошел быстрым шагом.

— О, Рави! — пожаловалась Радхика. — Опять эта беготня с места на место!

67

Шайни достал блокнот и прочитал ей вслух:

Ингер Йоханне бесцельно бродила по улицам. Прохладный ветер кружил между высотными домами в квартале Ибсена. Внезапно она осознала, что идёт в сторону работы. Ей этого совсем не хотелось. И хотя она замёрзла, находиться в помещении она сейчас не могла. Она зашагала быстрее, решив навестить Исака и Кристиане. Они могут сходить на Бюгдой все вместе. Пожалуй, это мысль. После почти четырёх лет совместной заботы о Кристиане она наконец перестала переживать по поводу того, чья очередь ухаживать за ней. Когда тоска по дочери становилась слишком сильной, она просто приходила к Исаку. Он радовался её визитам и всегда был дружелюбен. Ингер Йоханне привыкла к такому распорядку. Но привыкнуть к чему-то и быть этим довольным – разные вещи. Она постоянно ощущала желание взять девочку на руки, крепко обнять её, рассмешить. Бывали времена, когда это желание становилось нестерпимым. В этот раз было именно так. Обычно она спасалась мыслью о том, что Кристиане сейчас хорошо с отцом. Что для девочки отец столь же важен, как и мать. Что так и должно быть.

– Леночка, я только теперь почувствовал, что всё-таки потратил кое-какую энергию на угадывание вашего имени, – сказал он, глядя в её огромные, почти ощутимо излучающие и свет, и тепло, глаза.

Что Кристиане не её собственность.

На мгновение в них мелькнуло некоторое смятение, но тут же сменилось доверчивостью, и Леночка медленно приблизила своё лицо к его лицу и коснулась своими губами его губ. Он почувствовал, как её маленький упругий язычок раздвигает его губы, и заключил его в их объятия…

У неё потекли слёзы. Наверное, из-за сильного ветра.

Было удивительно, откуда взялось в этом тоненьком, хрупком создании столько напора, столько страсти, столько силы. Она, обняв его за талию, всё сильнее и сильнее прижимала его к себе. Рот её в постоянном движении жадно ловил и втягивал в себя то одну его губу, то другую, то сразу обе, то язык. Касаясь своими зубками его зубов, она начинала такую невообразимую игру, что слабое постукивание их зубов друг о друга заглушало все остальные звуки и отдавалось возбуждающей тяжестью в низу живота.

Они придумают что-нибудь интересное, все вместе.

Она опустила руки ему на ягодицы и с силой вдавливала в свой лобок вертикально торчащее тело его члена. При этом она начала тереться о него сначала медленными круговыми движениями, а потом вверх-вниз. Аполлон слегка присел, чтобы ей удобнее было притереться самым чувствительным своим местом к его хую, и, заключив в каждую из своих ладоней по половинке её маленькой, аккуратной, точёной попочки, стал помогать ей в её стремлении слиться с ним.

Унни Конгсбаккен была такой сильной, когда пришла в «Гранд кафе», и такой беспомощной, вымотанной, когда уходила. Её младший сын давно умер. Вчера она потеряла мужа. А сегодня рассталась с последним, что у неё было: с историей, которая была известна ей одной, и со своим старшим сыном.

Ингер Йоханне засунула руки в карманы и решила, что поедет к Исаку.

Зазвонил мобильный.

Развязка наступила быстро. Они так глубоко проникали друг в друга в этом крепком удивительном объятии, и настолько чувственны были все её действия, воздействие которых усиливалось многократно её почти невесомой фигуркой и её умопомрачительно милым личиком, что, когда она перестала вдруг тереться, и вся вжалась в него последним конвульсивным движением, застонав при этом, он уже не мог сдержать переполнившую его эйфорию, и, сжав её напрягшиеся ягодички руками, выдавил все свои перехлестнувшие через край эмоции прямо себе в брюки.

Наверное, из университета. Она не была там со вчерашнего дня. Правда, она звонила утром и сообщила, что работает сегодня дома, но так и не проверила электронную почту. Разговаривать ни с кем не хотелось. Она ощущала настоятельную потребность остаться наедине с правдой об убийстве малышки Хедвиг в 1956-м. Ей нужно было привыкнуть к окончательной уверенности в том, что Аксель Сайер был наказан за вину другого человека. Она не знала, что ей делать. Идти к Альвхильд она тоже не хотела. Телефон лежал в сумке.

А она, обмякнув всем телом, безвольно опустив руки и запрокинув головку, сползала по его торсу. Ему пришлось срочно мобилизовать все свои силы, чтобы не дать ей упасть. Он подхватил её на руки и опустился на скамейку возле ограды ближайшего дома. Он держал её у себя на коленях как сладко уснувшую маленькую девочку и не знал, что ему делать.

Мелодия прекратилась.

Она открыла глаза и улыбнулась. Обхватив его за шею руками, нежно поцеловала сначала в щеку, потом в губы.

Но через какое-то время снова зазвучала.

– Чтобы не было больше никаких споров, – сказала она и положила свою головку ему на плечо.

Она с раздражением начала копаться в сумочке. На дисплее было написано «неизвестный». Она нажала на кнопку соединения.

Он улыбнулся, облегчённо вздохнув.

– Скажи, а как ты догадался, что меня зовут Лена? – спросила вдруг она.

– Наконец-то, – проговорил Ингвар с облегчением. – Где ты?

Аполлон усмехнулся про себя, вспомнив, при каких обстоятельствах он впервые услышал её имя, а вслух сказал:

Ингер Йоханне оглянулась по сторонам.

– А мне и не надо было догадываться. Единственную женщину, из-за которой разрушили целый город, звали Елена. А я, как только увидел тебя в первый раз, на поляне, сразу понял, что из-за тебя готов развалить саму Москву.

– На Розенкранцгате, – ответила она. – А точнее, у площади Хамброс-Пласс. Рядом с Тингхюсе.

– А я тебя тоже там заметила. Ты мне тоже сразу понравился, – призналась она, и вдруг по-детски надула губки: – Ну правда, скажи, как ты догадался?

– Стой там. Не двигайся. Я буду через три минуты.

Он засмеялся:

– Но…

– Я же тебе сказал: мне и догадываться не надо было. Когда вы о поцелуях Брежнева спорили, твоя подружка тебя по имени назвала.

Он уже положил трубку.

– Ну, Ирка! – вскинулась Леночка. – А я и не заметила.



– Да никто не заметил. Даже сама Ирка.

Полицейский выглядел смущённо. Он уставился на листок, который держал в руке, хотя на нём не было написано ничего, что могло бы помочь изменить ситуацию к лучшему. Женщина в постели тихо плакала и не задавала никаких вопросов.

Они рассмеялись.

Аксель Сайер должен был вернуться в Норвегию.

Находясь где-то в районе его дома, они ещё раз начали с поцелуя, а кончили тем, что кончили, да так, что Аполлон подумал, что не помешало бы ему перед этим надеть детские подгузники.

Скоро он женится на Еве. Будет скромная церемония без гостей и подарков, если не считать букета от Ингер Йоханне Вик. Но сейчас, стоя в светлой уютной комнате рядом со своей будущей женой, он об этом ещё не знает. И хотя он так никогда и не будет официально оправдан в совершении преступления, из-за которого на девять лет попал в тюрьму, он со временем сможет распрямить спину, зная правду о том, что же случилось на самом деле. Журналист из «Афтенпостен» напишет об этом статью. Она будет балансировать на грани обвинений, которые могли бы быть расценены как клевета, и, хотя имя Гайра Конгсбаккена не будет в ней упомянуто, шестидесятидвухлетний адвокат в скором будущем закроет свою контору на Овре Шлоттсгате. Результатом этой статьи и иска, поданного Ингер Йоханне Вик, станет реабилитация Акселя Сайера стортингом, которую сам Аксель посчитает оправдательным приговором. Он поместит письмо под стекло и повесит над кроватью Евы, где оно и провисит до её смерти через четырнадцать месяцев после свадьбы. Аксель Сайер так никогда и не встретится с человеком, из-за которого ему пришлось вынести столько мучений, но он и не захочет этого.

И снова он подхватил её на руки, и на этот раз она очнулась у него на коленях уже на небольшой копне сена, которая находилась поблизости. На их счастье, кто-то уже начал подкашивать до начала основной сенокосной поры.

Они лежали рядом на свежем душистом сене и опять целовались. Он хотел снять с неё трусики – брюки у него уже приклеились к животу и ногам, – чтобы заняться, наконец, любовью как следует, но она вцепилась в них обеими руками, и даже, как ему показалось, испугалась. Тогда он решил действовать по-другому. Он стал осыпать поцелуями всё её лицо, волосы, руки, шею, и, расстегнув блузку, добрался до её маленькой, торчащей упругими бугорками груди. Она постепенно всё больше и больше распалялась. Но как только он пытался заняться её трусиками, она моментально приходила в себя.

Аксель Сайер ничего не знал об этом сейчас, стоя около кровати Евы, подыскивая слова, придумывая вопросы этому человеку в клетчатых брюках. Перед глазами у него стояла картинка: июльский день 1969 года. Он переехал из Бостона на Кейп-Код, погода была чудесной. Он вернулся домой с моря. Флажок на почтовом ящике был поднят. Июльское письмо от Евы. Такое же приходило прошлым летом и летом позапрошлого года. Каждое Рождество и каждое лето, начиная с 1966-го, когда Аксель уехал из Норвегии, не зная о том, что Ева через пять месяцев должна родить сына. Но в том июле она наконец написала Акселю о Карстене.

– Не надо, ну пожалуйста, – сказала она после очередной его безуспешной попытки, – у меня ещё никогда не было мужчины.

Аксель Сайер сидел на камне у моря, у него затряслись руки, когда он узнал, что у него есть ребёнок, которому уже три года.

Аполлон удивился такому признанию, и заколебался, но всё же сказал:

– Ну вот, как раз подходящий случай.

Он не мог вернуться домой. Ева жила с матерью в тесном домике в пригороде Осло, и не было никаких шансов, что положение изменится. Мать грозилась убить её, писала Ева. Она обязательно забрала бы у неё мальчика, если бы Аксель вернулся. Ему нельзя возвращаться, писала Ева, и он видел, что она плакала, когда просила его об этом. Её слёзы остались на бумаге, высохшие пятна, размывшие текст так, что он стал почти нечитаем.

– Нет, не сейчас. В другой раз, хорошо?

Аксель никогда не понимал, почему Ева ждала так долго. Но он так и не осмелился спросить её об этом.

В этом её \"хорошо?\" было столько детской непосредственности, что он без всякой обиды согласился. Она успокоилась, и он снова стал просто её целовать. Его переполняло желание зацеловать это прелестное милое создание, эту маленькую хрупкую фею всю-всю.

Даже сейчас. Он чувствовал неимоверную тяжесть и не знал, что ему следует сказать.

Постепенно перейдя с лежащей на бедре руки на само бедро, он незаметно, мало-помалу, добрался до её трусиков. Леночка позволила ему это сделать, положив свою руку ему на голову, и сжав в ладошке его вихор.

– Так, – скептически сказал полицейский и ещё раз взглянул на свой листок. – Здесь ничего не написано о каком-нибудь отце. – Он пожал плечами. – Но если…

Поощряемый её стонами он продолжал нежно целовать её гладкие нежные бёдра у самой границы трусиков, повлажневших от нектара любви, уже ощущая в губах и на языке выбившиеся наружу мягкие волнистые волоски. Постепенно он стал подсовывать кончик языка под влажную, слегка липкую ткань, и уже там ласкать им нежную кожу. Наконец, незаметным движением руки оттянув и отодвинув в сторону материю, он коснулся языком шелковистых горячих лепестков. И тут он почувствовал, что давление её руки на его затылок усиливается. Тогда пальцами свободной руки он раздвинул слипшиеся гребешки и углубился языком в открывшуюся влажную, умопомрачительно пахнущую щель. Он вылизывал её так тщательно и самозабвенно, как, наверное, только кошка может вылизывать своих котят.

Взгляд, который он обратил к женщине, был полон сомнения, точно он думал, что Аксель Сайер лжёт. Ева Осли едва ли могла протестовать против заявленного отцовства. Она лишь плакала, так тихо, что становилось не по себе, и полицейский даже подумал, не послать ли за врачом.

Когда он почувствовал под своим языком крошечный, едва выступающий, бугорок клитора, среди стонов, исходивших из Леночкиной груди, послышалось вдруг, сначала тихо, затем всё более отчётливо и громко:

– Вкусно… вкусно… ой, как вкусно…

– Отведите меня к Карстену, – попросил Аксель Сайер и провёл рукой по коротко остриженной голове.

Аполлону казалось странным и непонятным, какая такая связь может быть между клитором и вкусовыми ощущениями. Уж если говорить о такой связи, то она была между её клитором и его, а не её, языком. Ему казалось, что она выражает не свои, а его мысли, не уставая повторять:

Полицейский снова пожал плечами.

– Как вкусно… вку-сно… ой… как же… всё-таки… вку-сно…

– Хорошо, – пробормотал он и взглянул на Еву. – Если для вас это будет…

\"Оказывается, даже такая сексуальная тонкость передаётся по наследству, – подумал он, – интересно, что она там так смакует?\" – и спросил:

– Правда, вкусно?

Ему показалось, что он увидел какое-то движение, заменяющее ответ. Может, она кивнула.

Леночка, не переставая сладко постанывать, выдохнула:

– Пра-вда… Безу-умно… вку-сно…

– Идёмте, – сказал он Акселю. – Я отвезу вас. Нам лучше поторопиться.

– Вкуснее бананов? – назвал он первое, что пришло на ум.

– Конечно… вкуснее… вку-сно… ещё… ещё… давай… так… да… О-о-о…



Аполлон выдал ей очередную порцию вкусненького и продолжил выяснение, чем же он её, всё-таки, потчует. Должен же он сам знать, в конце-то концов.

– Ну какой хоть вкус? С чем-то можно сравнить?

– Мы спешим, – громко сказал Ингвар. – Мы, чёрт возьми, можем опоздать! Как же ты не понимаешь!

– Не-е-ет… Это самое вкусное… Вкуснее… всего… на свете… Ой… ой… мамочка… как вкусно… ещё… как хорошо…

Она всё сильнее вдавливала его голову себе между ног.

Ингер Йоханне уже три раза просила его сбавить скорость. В ответ Ингвар лишь жал на акселератор. На повороте, высунув руку в открытое окно, он прикрепил к крыше синий проблесковый маячок. Ингер Йоханне закрыла глаза. Они почти не разговаривали после того, как он в двух словах объяснил, куда они едут и почему. Больше часа они неслись по дороге в полной тишине. Судя по всему, они уже подъезжали. Ингер Йоханне обратила внимание на полного мужчину с огненно-рыжими волосами, которой разворачивал брезент на заправке. Он автоматически поднял руку, приветствуя их, когда они влетели на площадку.

Ему вдруг захотелось, так же, как это было пару часов назад с её матерью, ласкать и её клитор, и её тонкие, изящные пальчики, блуждающие по нему. Он оторвал голову от её лобка, преодолевая сопротивление её руки, и, нашарив в стороне губами другую руку, втянул в рот пальцы. Сквозь дурманящий запах сена в нос ему ударил запах машинного масла вперемешку с, как сейчас принято говорить, тремя в одном – запахом табака, барды и ещё чёрт знает чего. Одновременно он почувствовал, что ещё одна рука легла ему на затылок. В мозгу у него произошло какое-то короткое замыкание, после которого вдруг ярко вспыхнул вопрос: \"сколько у человека рук?\" Он поднял свою руку и нашарил ей маленькие кисти, лежащие у него на затылке. Обе они скрылись в его ладони.

Ужас охватил его. Выплюнув изо рта заскорузлые, вонючие, волосатые пальцы – до него только теперь дошло, что они именно такими и были, – он вскочил и, одновременно с просьбой Леночки: \"Хочу тебя… Сейчас…\", схватил её за обе руки и потащил за собой в темноту ночи.

– Где этот грёбаный поворот?

Глава XXX

Ингвар почти кричал.

Чем лучше заниматься по ночам на сене



Понедельник, как известно, день тяжёлый. Особенно после праздника.

– Сначала направо, потом два раза налево, – напомнил парень и повторил: – Направо, два раза налево. Направо. Два раза налево.

Аполлон в полной мере с утра ощутил правоту этой поговорки. Он не выспался: всю ночь его мучили какие-то кошмары – столько рук, самых разных, но обязательно волосатых, вонючих, и с толстыми, как сардельки пальцами, он, вообще, в своей жизни не встречал до этих сновидений. Причём возникали они в самых невероятных местах и комбинациях: руки на месте ног или ушей; целые букеты рук, торчащих во все стороны из задниц; осьминоги с руками вместо щупалец; всякие животные, начиная от самых страшных динозавров, и кончая самой обычной домашней мухой, оснащённые с ног до головы руками с десятком заскорузлых пальцев каждая…

Короче, с утра настроение у Аполлона было предерьмовейшее.

Снаубю находился в живописном месте на холме, откуда открывался прекрасный вид на долину. На расстоянии дом казался покосившимся. Когда они подъехали ближе, Ингер Йоханне заметила, что одна из стен была недавно отремонтирована и выкрашена. Наполовину построенный фундамент, видимо, планировался под будущий гараж. Или амбар. Автомобиль остановился. Она ощущала пульс даже в кончиках пальцев – сердце колотилось как сумасшедшее. Тяжело дыша, она вышла из машины.

В гараж он пришёл, когда все шофёры уже начинали рабочий день. Как и положено, конечно, – с перекура. Перекуривали в специально отведенном для этого месте для курения – на низеньких скамейках, замкнутых в виде квадрата вокруг углублённого в землю ведра с водой, в которой плавали раскисшие окурки.

Аполлон поздоровался и, хотя не курил, тоже подсел в компанию.

– Ты действительно думаешь, что девочка здесь? – спросила она и съёжилась от порыва ветра.

– О! Смотрите, кто идёт, – воскликнул вдруг Перепелиное Яечко, глядя в сторону проходной. – Явление Христа народу.

– Я не думаю, – отвечал Ингвар и побежал к дому. – Я знаю.



От проходной шёл Антон. Вид у него был обычный для человека, только что вышедшего из запоя: опухшее лицо с узкими щёлками вместо глаз, недельная щетина, непричёсанные, торчащие во все стороны, волосы, страдальческая мина, помятая одежда.

Аксель Сайер сидел на металлическом стуле, скрестив на груди руки.

Антон подошёл, поздоровался с каждым за руку и сел на скамью.

Карстен Осли был без сознания. Внутреннее кровотечение остановилось. Врач объяснил Акселю, что необходимо провести несколько операций, но они вынуждены ждать, пока состояние пациента стабилизируется. По глазам врача Аксель понял, что шансов мало.

– Дайте кто-нибудь закурить, – попросил он, шмыгнув сначала носом, а потом смачно высморкавшись в ведро.

Карстен умрёт.

– Чё это ты сопли посреди лета распустил? – спросил его Бочонок, протягивая пачку \"Примы\". – Людям аппетит тут портишь…

Респиратор сжимался медленно и механически. Аксель пытался не дышать в такт с аппаратом искусственного дыхания, у него кружилась голова.

Антон не спеша прикурил от Бочонковой сигареты, несколько раз глубоко затянулся, прежде чем ответить на, в общем-то, риторический, вопрос:

Карстен был похож на Еву. Даже с трубками в носу, во рту, трубками повсюду и перевязанной головой. Аксель заметил это. Те же черты, большой рот и глаза, которые абсолютно точно были голубыми там, под изувеченными распухшими веками. Аксель провёл указательным пальцем по руке сына. Она была ледяной.

– А-а-а… Баба вчерась выгнала на ночь глядя с хаты.

– Так на улице даже лучше спать: на свежем воздухе. Как в вытрезвителе, – подковырнул его Перепелиное Яечко.

– Сынок, – прошептал он. – Your Dad is here.^[29]

Антон помолчал, не обращая внимания на колкость. Потом, решил, всё же, видимо, поплакавшись, облегчить обиду, нанесенную женой:

– Да я ж вчерась уже почти совсем не пил, хоч и праздник был… Стали ложиться спать, ну, мне захотелось… Я ей говорю: \"Шур, давай\". А она, зараза, ты пьяный, говорит. Ну не скотина ли? А? Хоч бы, правда, пьяный был, а то ж только выпимши. За весь день, если бутылку самогона выпил, так хорошо. А она заладила как попугай: пьяный ты, да пьяный. Только по трезвянке, мол, давать буду… Нет, она мне ещё условия выставлять будет!…

По телу Карстена пробежала судорога. Потом он снова стал неподвижен. Единственным звуком, который раздавался в комнате, было мерное постукивание аппарата искусственного дыхания. Над головой Акселя ритмично пикал монитор, регистрирующий работу сердца.

Антон презрительно сплюнул в ведро.



– А у тебя, наверно, стоЗт, только когда выпьешь, – подначил со своей лукавой улыбочкой Бочонок. – Несостыковочка…

– Её здесь нет. Мы всё обыскали.

Мужики заржали.

Ингер Йоханне взяла его за руку. Ингвар высвободился и направился к лестнице в подвал. Они были там уже три раза. И на чердаке. Они облазили все углы в этом доме. Ингвар хотел даже разобрать двуспальную кровать, чтобы проверить всё. Он смотрел кухонные шкафы и несколько раз бессмысленно открывал дверцу посудомоечной машины.

– Чё вы ржёте как жеребцы перед течной кобылой, – недовольно протянул Антон, но всё же продолжил свои излияния:

– Ещё раз, – попросил он и бросился в подвал, не дожидаясь ответа.

– Ну, я ей по морде, конечно, съездил. А она, зараза, выступком по яйцам, и, пока я корячился, за дверь, как был, в одних трусах выперла…

Мужики зареготали, а Антом снова высморкался.

Ингер Йоханне осталась в комнате. Ингвар вломился сюда. Они вломились сюда, нарушив неприкосновенность жилища, без ордера на обыск. Это необходимо, пробубнил он, когда ему, наконец, удалось открыть входную дверь. Бред какой-то, ответила она и последовала за ним. Но Эмили они не нашли. Сейчас, когда у Ингер Йоханне появилось время, чтобы подумать, она поняла, что всё это действительно бред. Ингвар что-то чувствует. Он чувствует, что Эмили держит здесь человек, в чьём прошлом нет ни пятнышка: его ни разу не задерживала полиция, и подозрение в его адрес вызвано лишь более-менее случайным знакомством с парой близких родственников жертв.

– Так ты чё, под дверью всю ночь, как цуцик скулил? – спросил Перепелиное Яечко.

– Зачем?.. – рассудительно произнёс Антон, и хитро посмотрел на него. – Зря, что ли, ты сена уже успел подкосить?

У Ингвара интуиция – и только поэтому она находится теперь здесь, в этой чужой и пустой комнате, в домике, стоящем на склоне холма, вдали от цивилизации.

– Ах ты, зараза, – притворно возмутился Перепелиное Яечко, замахиваясь на Антона, – небось, всё сено мне самогоном провонял.

– Ингер Йоханне!

– Тебе его бананами провоняли, – хихикнул Антон.

Она не хотела снова спускаться туда. Подвал был сырым и пыльным. Она уже заранее начала задыхаться и закашлялась.

– Ты чё плетёшь? Какими ещё бананами? Скажи ещё – ананасами…

– Да! – крикнула она в ответ, не подходя ближе к подвалу. – Что там?

– Может, и ананасами, точно не скажу… Вы когда-нибудь слыхали, чтоб мужик с бабой ночью в сено не покувыркаться, а пожрать приходили?

– Иди сюда! Ты слышишь звук?

Антон обвёл всех интригующим взглядом.

– Какой ещё звук! – пробормотала она раздраженно.

– Это только в детских сказках бывает, – ответил за всех \"вумный\" Бочонок.

– Иди сюда!

– Ага… Я раньше тоже так думал, – вроде как обрадовался Антон, – а этой ночью сам убедился…

Она начала медленно спускаться. Он оказался прав. Когда они в полной тишине стояли посреди подвала, до них доносился слабый гул. Механический звук, ровный и тихий.

С громким \"музыкальным\" сопровождением он выдул в ведро очередную порцию соплей и продолжил:

– Почти как мой компьютер, – прошептала Ингер Йоханне.

– Зарылся я, значит, в копнушку поглубже – ночью-то прохладно – и задремал себе… Если я и был выпимши, то как раз, чтоб заснуть побыстрее…

– Или… вентиляционная система. Это может быть…

– Выходит, правильно тебе Шурка не дала, – перебил его Бочонок, – а то б прямо на ней и захрапел.

Ингвар принялся стучать кулаком по стене. В некоторых местах осыпалась штукатурка. У одной из стен стоял большой платяной шкаф. Ингвар сел на корточки и начал разглядывать пол.

Мужики опять захохотали, и тут же Перепелиное Яечко подлил масла в огонь, скаламбурив:

– Помоги мне, – попросил он и попытался отодвинуть шкаф. – На полу какие-то следы. Шкаф двигали несколько раз.

– Ага, не засунул, так заснул.

Ему не потребовалась помощь. Шкаф легко отошёл от стены. За ним скрывалась маленькая дверца, едва доходившая Ингвару до бедра. Новёхонькая, дверные петли блестели. Замка на двери не было. Ингвар открыл её. За дверцей начинался маленький коридор, идущий вглубь под углом, недостаточно высокий для взрослого человека. Ингвар встал на четвереньки, Ингер Йоханне почти ползла за ним. На глубине двух-трёх метров они обнаружили небольшую комнату, в которой можно было стоять в полный рост. Стены были сделаны из бетона, на потолке висела лампа дневного света. Звук доносился откуда-то отсюда. Оба уставились на прочную металлическую дверь в стене. Ингвар вынул из кармана носовой платок и осторожно положил его на ручку. Он медленно открыл дверь. Петли были хорошо смазаны, так что дверь открылась бесшумно.

Антон засмеялся вместе со всеми, затем продолжил своё повествование, сделав глубокую затяжку:

Едкий запах давно немытого человеческого тела вызвал тошноту у Ингер Йоханне.

– Да ладно тебе… Ну вот, заснул я, значит, – он покосился на Перепелиное Яечко. – Сколько я там дрыхнул, не знаю. А только проснулся оттого, что, чувствую, дыхать чтой-то чижало стало. Вроде как хтой-то давит на меня сверху. Ну, тут и слышу, он и говорит: что, правда, что ли, вкусно?

За дверью тоже было светло. В комнате размером около десяти квадратных метров были раковина и унитаз, а также маленькая деревянная кровать.

Аполлон растерянно посмотрел на Антона, и улыбка медленно сошла с его лица.

На кровати они увидели голую девочку, она не шевелилась. На полу лежала аккуратно сложенная в стопку одежда, а в ногах – грязное одеяло. Ингер Йоханне вошла в комнату.

– Кто – он-то? – заинтригованно спросил до сих пор молчавший толстый, неповоротливый бульдозерист Валера.

– Посмотри её, – попросил Ингвар.

– А хрен его знает, Что я его, видал, что ли?

Он обратил внимание на то, что с внутренней стороны на двери ручки не было. Дверь фиксировалась крючком, но он всё же остался на всякий случай в дверях.

– Ну, так по голосу, небось, узнать можно было?

– Эмили, – тихо сказала Ингер Йоханне и села на корточки перед кроватью.

– Ну, так я ж говорю, что поддавши был. Да ещё спросонья. Да они там ещё сеном шуршали… Короче, вкусно? – спрашивает. А она говорит… Как она сказала-то?.. – Антон склонил голову набок и, скривив мученическую рожу, поскрёб затылок. – Ага! Бездумно, говорит, вкусно. А сама жрёт и, слышно, аж причавкивает. Видать, и правда, чтой-то вкусное хавала, потому как, слышу, аж стонет от удовольствия…

Девочка открыла глаза. Они были зелёными. Она несколько раз моргнула, пытаясь рассмотреть, кто перед ней сидит. На тощей груди лежала кукла Барби с ковбойской шляпой на шнурке. Ингер Йоханне осторожно дотронулась до руки девочки и сказала:

Аполлон уже давно понял, кому он вчера целовал ручку, и по чьей милости всю ночь просыпался потСм, обливаясь холодным пСтом. Он посмотрел на руки Антона – крепкие руки деревенского мужика с заскорузлыми пальцами, поросшими редкими волосами, и с неровными грязными ногтями, и его чуть не стошнило. Чёрт бы побрал этого Антона! Вечно он в самый ответственный момент оказывается там, где его не просят. Ну какого, спрашивается, дьявола, приспичило ему к Шурке своей приставать со своей похотью? Брал бы пример с Наполеона. Спал бы он тогда у себя в тёплой постельке под боком у жены, соплей бы не нажил, и другим бы не мешал любовью заниматься. И так стало Аполлону обидно, и он с таким аппетитом сплюнул себе под ноги, что сидевший рядом с ним Валера опасливо на него покосился.

– Меня зовут Ингер Йоханне. Я отвезу тебя к папе.

– А он и спрашивает: что, вкуснее бананов? А она: спрашиваешь – конечно, говорит, вкуснее. А сама всё чавкает и ещё просит: давай, говорит, ещё – уж больно вкусно… Ну, я хотел это безобразие прекратить – что я им, стол, что ли? Дыхать уже невмоготу стало – прямо на грудь давит. А потом подумал: а если они там борщ жрут? Рявкнешь, а тебя с перепугу ещё борщом горячим ошпарят – как-никак, я ж там в одних трусах был…

Ингер Йоханне осмотрела исхудавшее тело девочки со струпьями на коленях. Ноги были такими тонкими, что, казалось, в любой момент могут сломаться. Ингер Йоханне заплакала. Она сняла куртку, свитер и майку, и в одном бюстгальтере начала одевать маленькое безмолвное существо.

Антон обвёл всю компанию интригующим взглядом и продолжил:

– Ну, думаю, дай сначала пощупаю, что они там жрут. Руку так потихоньку высунул, а они, представляете, сразу её – в рот. Я и сообразить даже не успел. Что они там, такие голодные были, что ли? Праздник, вроде был…

– Там на полу одежда, – проговорил Ингвар.

Антон в задумчивости почесал затылок, высморкался.

Аполлон отвернулся с новыми позывами на тошноту.

– Не уверена в том, что это её, – сказала Ингер Йоханне, всхлипывая, и взяла Эмили на руки.

– Ты б им лучше петуха своего высунул, – давясь от смеха, проронил Перепелиное Яечко, – пусть бы пососали. Тогда б и Шурки тебе никакой не надо было б с её условиями.

Девочка почти ничего не весила. Ингер Йоханне осторожно прижала её к своему обнажённому телу.

– Ну и чё, пальцы-то с бананами не перепутали? – с издёвкой в хитрой своей улыбочке спросил Бочонок.

– Может быть, это его вещи. Его одежда. – Её передёрнуло.

– Не-е-е, выплюнули, – Антон поднял руку перед собой, с любопытством осматривая пальцы. – Да с перепугу такого стрекача задали, что меня аж под рёбра лягнули, когда вскакивали…

– Папа, – прошептала Эмили. – Папочка мой.

Аполлон, чтобы сбить подступивший к горлу при виде Антоновых пальцев тошнотворный комок, снова громко сплюнул.

– Мы сейчас поедем к папе, – сказала Ингер Йоханне и поцеловала девочку в лоб. – Теперь всё будет хорошо, сокровище моё.

– А ты чё расплевался? – видя его отрицательную реакцию на рассказ Антона, спросил Перепелиное Яечко.

«Как будто для тебя, испытавшей такое, жизнь снова может стать хороша! – подумала она, направляясь к металлической двери, где Ингвар осторожно набросил ей на плечи свою тяжёлую куртку. – Как будто ты когда-нибудь сможешь позабыть то, что тебе пришлось пережить здесь, в этом подземелье».

– Да вот, думаю, находятся ж люди, которые по ночам в сено жрать ходят, – нашёлся Аполлон.

Когда она выходила из комнаты, ступая медленно и осторожно, чтобы не напугать ребёнка, ей в глаза бросились мужские трусы, лежавшие у двери. На застиранном зелёном материале был вышит слон с хоботом на месте гульфика.

– Интересно-таки, кто ж это был? – спросил в задумчивости Бочонок.

– Господи! – простонала Ингер Йоханне, уткнувшись лицом в спутанные волосы девочки.

– Вот, хоть убейте, не узнал ни его, ни её.

– Это, наверно, Валера был, – засмеялся Перепелиное Яечко, толкая локтем в бок Валеру, – он пожрать любит.

68

– Да вы что? – испуганно вздрогнул простодушный Валера. – Чего это я пошёл бы в сено жрать?

Было два часа ночи, 9 июня 2000 года. Моросил нудный дождик. Метеорологи обещали в Осло погоду «без осадков» и тёплые ночи, но сейчас вряд ли было больше пяти градусов выше нуля. Ингер Йоханне закрыла дверь на балкон. Ей казалось, что она не спала целую неделю. По стеклу катились капли дождя, голова гудела. Она потянулась и осела, почувствовав боль в спине. Но спать было невозможно. На оконном стекле примерно на уровне пояса она разглядела проступивший на фоне неопределённых узоров, которые рисовала вода, отпечаток руки Кристиане. Ладошка с пухлыми пальчиками была похожа на кленовый лист, она накрыла его ладонью.

– Забудет ли Эмили когда-нибудь всё это? – спросила она тихо.

– Не-е-е, это не Валера. Валера б всё сам сожрал, ей бы ничего не оставил. Да и Антон сейчас бы без пальцев сидел, – хитро подмигнул Бочонок.

– Вряд ли. Но теперь она дома. Они хотели отвезти её в больницу, но тётя запретила. Она сама врач; по её мнению, девочке лучше всего остаться дома. Об Эмили есть кому позаботиться, Ингер Йоханне.

– Но она когда-нибудь сможет стать такой же, как прежде?

Валера, хватаясь за эту, оправдывающую его версию, как за спасительную соломинку, аж привстал, оглядывая всех с наивной серьёзностью.

Ингер Йоханне показалось, что она чувствует тепло, исходящее от отпечатка ладошки.

– Нет. Ты не присядешь?

– Конечно! Да мне одному пятилитровой кастрюли борща на раз мало! – с жаром выпалил он.

Ингер Йоханне попыталась улыбнуться:

– Кончай перекур! – послышался от гаража голос Глисты.

– У меня болит спина.

Ингвар скривился и зевнул.

Шофера ещё немного посмеялись, побросали в ведро \"бычки\" и отправились продолжать работать.

– Утомительный конфликт из-за прав на ребёнка, – начал он, ещё зевая. – Карстен Осли пытался увидеть своего сына с того самого момента, как его мать выписалась из роддома, сделав это за день до положенного срока. «Карстен Осли не способен быть отцом», – утверждала она на пяти судебных заседаниях, когда дело переходило из одной инстанции в другую. «Опасный человек», – настаивала она. Зигмунд завтра утром привезёт копии всех протоколов. Карстен Осли выигрывал все суды, но мать обжаловала решения, тянула время и… В конце концов она просто сбежала. Вероятно, за границу. Карстен Осли не знал куда. – Ингвар привычно улыбался, но улыбка напоминала застывпгую гримасу. – Он обратился в детективное агентство – после того как в полиции лишь пожали плечами и сказали, что ничем не могут помочь. В детективном агентстве запросили шестьдесят пять тысяч крон за поездку в Австралию. В результате удалось выяснить, что Эллен Квернеланн и её маленький сын, вероятно, там вообще не появлялись. В агентстве хотели изучить кое-какие следы, которые вели в Латинскую Америку, но у Карстена Осли больше не было денег. Вот, примерно, всё, что нам известно на данный момент. Через несколько дней у нас, вероятно, появится более полная информация. Жуткая история!

Глава XXXI

– Все судебные дела, когда родители не могут поделить ребёнка, просто ужасны, – спокойно заметила Ингер Йоханне. – Почему, ты думаешь, я согласилась на раздельное воспитание Кристиане?

Кому выгоднее спасать утопающего

– Мне кажется, что…



Прежде чем продолжить повествование о дальнейших приключениях суперагента 69 в глубинке России, отвлечемся на пару минут, чтобы узнать, а что же творится там, за океаном, с теми, по чьей милости он оказался на родине своего отца.

Она перебила его:

В здании ЦРУ в Лэнгли, в кабинете шефа, собралась вся суперсекретная компашка. Вся троица на своих местах: шеф во главе стола, двое других – пристяжные. Все в прекрасном настроении.

– Другими словами, эта Эллен Квернеланн права. Ничего нет странного в том, что она сбежала. Карстен Осли едва ли годился на роль заботливого папочки. Но доказать это в суде было невозможно. Он был чист перед полицией и, безусловно, понимал, как вести себя, чтобы произвести хорошее впечатление.

– Но могло ли дело о ребёнке…

– …Значит, редактор этой газетёнки \"полетела\" со своего места? – переспросил шеф, указав глазами на лежащую на столе \"Внутреннюю зарю коммунизма\".

– Превратить его в психопата? Нет. Конечно же, нет.

– Хуже всего, – сказал Ингвар, – что мы никогда не узнаем, почему он делал всё это. Кто он на самом деле, этот Карстен Осли? Что он за человек?

– В тот же день, – ответил Билл, – с подрезанными крылышками.

Ингер Йоханне медленно покачала головой. Теперь стекло под отпечатком ладошки стало ледяным, и она опустила руку в карман.

Шеф заулыбался с довольным видом, взял со стола бумагу, лежавшую рядом с газетой.

– Хуже всего, что погибли трое детей, – возразила она. – И что Эмили, видимо, никогда…

– А первый секретарь Сенского районного комитета КПСС тоже \"полетел\" за… – шеф поднёс к носу листок, -…за \"грубые промахи в идеологической работе и поспешное принятие важных решений\"? – прочитал он, явно смакуя написанное.

Она больше не могла плакать, зажмурилась и ощутила такую боль в сердце, что ей пришлось согнуться. Она прислонилась лбом к стеклу и попыталась перевести дыхание.

На этот раз ответил Майк:

– Ты не можешь знать наверняка, что будет с Эмили, – сказал Ингвар, поднимаясь. – Время лечит. Или, по крайней мере, помогает нам жить с тем, что с нами произошло.

– На следующий день… Как перелётная птица… аист…

– Ты что, не видел её? – раздражённо спросила Ингер Йоханне, отстраняясь от руки, которую он положил ей на плечо. – Не видел, какой она стала? Она никогда не станет прежней. Никогда!