– Пожалуйста, приходи и плавай здесь, когда тебе вздумается.

– Спасибо. Но, думаю, я недолго задержусь в городе.

– Это плохо. У тебя… – Неоконченный вопрос повисает в воздухе, и щеки его заливает румянец.

– Что?

– У тебя есть кто-нибудь в Новом Орлеане?

Я намереваюсь солгать, потом решаю, что лучше будет ответить честно.

– Не знаю.

Он, похоже, размышляет над услышанным, затем кивает с явным удовлетворением.

Я делаю шаг, но что-то заставляет меня снова повернуться к нему.

– Майкл, у тебя когда-нибудь были пациенты, которые переставали разговаривать?

– Совсем переставали, полностью? Конечно. Но не забывай, все мои пациенты – дети.

– Именно поэтому я и спрашиваю. Почему ребенок перестает разговаривать?

Он задумчиво покусывает нижнюю губу.

– Иногда его сбивают с толку или ставят в неловкое положение родители. В других случаях это гнев. Мы называем это добровольной, или сознательной, немотой.

– А как насчет шока?

– Шок? Да, конечно. И травма. В самом строгом смысле такую немоту нельзя назвать сознательной.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы она продолжалась целый год?

Он думает недолго.

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– После того как убили моего отца, я не разговаривала целый год.

Он молча изучает меня в течение нескольких минут. В его глазах светится глубокое сострадание.

– Ты к кому-нибудь обращалась по этому поводу?

– Ребенком нет.

– И даже к семейному доктору?

– Нет. Мой дед сам был врачом, помнишь? Мама говорит, что он все время повторял ей, что проблема кроется в самоограничении, желании уединиться. Послушай, мне нужно бежать. Надеюсь, мы с тобой еще встретимся.

– Я тоже на это рассчитываю.

Я делаю несколько шагов назад, улыбаюсь Майклу в последний раз, поворачиваюсь и пускаюсь бегом по тропинке между деревьями. Углубившись в лес, я останавливаюсь и оборачиваюсь.

Он смотрит мне вслед.

Глава десятая

Мать ожидает меня в кухне помещения для слуг, сидя за сосновым столом. Она одета в безукоризненный приталенный брючный костюм, сшитый по заказу, но под глазами у нее залегли темные круги, а темно-золотистые волосы растрепаны, как если бы всю дорогу от северной части побережья Мексиканского залива она ехала в машине с открытыми окнами. Мать постарела с того момента, когда я видела ее в последний раз, – а это было во время короткого ленча в Новом Орлеане четыре месяца назад. Тем не менее выглядит Гвен Ферри лет на сорок, не больше, и ей никак не дашь пятидесяти двух, а именно таков ее настоящий возраст. Когда-то подобным даром обладала и ее старшая сестра, Энн, но к пятидесяти годам беспорядочная и бурная жизнь моей тетки украла у нее последние следы девической красоты. Одно время сестры считались королевами Натчеса – самые красивые в городке девушки, дочери одного из богатейших людей округи. Теперь только моя мать еще носит остатки этого гордого звания, занимая первое место в социальной иерархии городка. Она президент клуба «Гарден-клаб» – развлекательной организации, которая некогда обладала большей властью, чем мэр и правление муниципальной корпорации, вместе взятые. Она также является владелицей и директором Центра дизайна интерьера под названием «Мэзон ДеСалль», который удовлетворяет запросы узкого круга состоятельных семейств, еще оставшихся в Натчесе.

Она встает и обнимает меня, потом спрашивает:

– Ради всего святого, что происходит? Я всегда просила тебя почаще приезжать домой, а вот теперь ты появляешься, предварительно даже не позвонив.

– Я тоже рада тебя видеть, мама.

На ее лице появляется гримаса неудовольствия.

– Пирли говорит, что ты обнаружила кровавые отпечатки в своей спальне.

– Это правда.

Она выглядит растерянной и сбитой с толку.

– Я ходила туда, но не нашла на полу ровным счетом ничего. Вот только пахнет там мерзко.

– Ты входила в мою комнату?

– А что, нельзя?

На столике шумит кофеварка, кухню наполняет аромат кофе марки «Кэнал-стрит». Пытаясь сдержать недовольство, я говорю:

– Я очень прошу тебя больше не заходить туда. По крайней мере, пока я не закончу.

– Закончишь что?

– Искать другие следы крови в комнате.

Мама складывает сцепленные руки на столе, словно заботясь, чтобы я не заметила, как они дрожат.

– О чем ты говоришь, Кэтрин?

– Думаю, что говорю о той ночи, когда умер папа.

На щеках у нее появляются два красных пятна.

– Что?

– Я подозреваю, что эти отпечатки ног были оставлены в ночь смерти папы.

– Ты, должно быть, сошла с ума!

Она качает головой, но глаза у нее растерянные.

– Разве? С чего ты взяла, мама?

– Потому что я знаю, что случилось в ту ночь.

– Неужели?

Она растерянно моргает.

– Разумеется, мне это известно.

– Разве ты не вырубилась, наевшись папиных таблеток?

Щеки у нее бледнеют.

– Не смей так со мной разговаривать! Может быть, я и принимала одну-две таблетки успокоительного время от времени…

– Разве ты не подсела на папины лекарства?

– Кто тебе это сказал? Твой дед? Нет, его нет в городе. Ага, ты, должно быть, разговаривала с Пирли, правильно? Не могу поверить, что она могла сказать нечто столь оскорбительное.

– Какое имеет значение, с кем я разговаривала? Время от времени всем нам не помешает говорить правду.

Мать гневно выпрямляется и расправляет плечи.

– В первую очередь тебе самой следует воспользоваться своим же советом, милочка. Нет сомнения, кто в этом доме может считаться самым большим лжецом.

Дрожащими руками она наливает себе чашку кофе. Похоже, дрожащие руки – наша фамильная черта.

Я глубоко вздыхаю.

– Мы начали с неверной ноты, мама. Как поживает тетя Энн?

– Она вышла замуж за еще одного негодяя. За третьего подряд. А этот еще и бьет ее.

– Это она тебе сказала?

– У меня есть глаза. Господи, я даже не хочу говорить об этом! Я даже не хочу думать об этом! Мне необходимо выспаться.

– Тогда, может, тебе лучше не пить кофе.

– Если я его не выпью, у меня начнет болеть голова от недостатка кофеина. – Она берет обжигающе горячую чашечку в руки и недовольно кривится. – Уж тебе-то следует разбираться в пагубных привычках.

Я подавляю желание ответить колкостью.

– Я не пью вот уже почти три дня.

Она бросает на меня неожиданно внимательный взгляд.

– По какому случаю?

Я не могу сказать ей, что беременна. Пока что не могу. Я шарю глазами по полу, и вдруг чувствую, что мягкая рука гладит меня по плечу.

– Что бы это ни было, я с тобой, – говорит она. – Когда мы знаем, что с нами происходит, с этим легче справиться. Так говорит доктор Фил. Совсем как у меня с теми снотворными таблетками.

– Доктор Фил? Мама, прошу тебя!

– Тебе следует посмотреть его выступление, милая. Мы вместе посмотрим сегодня после обеда. Перед тем как вздремнуть доктор Фил всегда действует на меня успокаивающе.

Я больше не могу это слушать. Мне пора уходить из кухни.

– В кабинете дедушки меня ждет факс. Я приду через несколько минут.

– Он должен скоро вернуться домой, – говорит она. – Ты же знаешь, ему не нравится, когда в его отсутствие кто-нибудь заходит в кабинет.

– Когда он должен вернуться? – спрашиваю я, направляясь к двери.

– Сегодня. Это все, что мне известно.

Я останавливаюсь в дверях и снова поворачиваюсь к ней.

– Мам, у тебя остались какие-нибудь личные вещи папы?

– Например? Картины? Что ты имеешь в виду?

– Например, старая расческа.

– Расческа? Ради всего святого, зачем она тебе понадобилась?

– Я надеялась, что у тебя могли остаться его волосы. Ведь иногда люди оставляют себе на память прядь волос умершего любимого человека.

Внезапно она замирает и смотрит на меня расширенными глазами.

– Она нужна тебе для проведения сравнительного анализа ДНК.

Это утверждение, а не вопрос.

– Да. Чтобы сравнить с кровью на полу в моей спальне.

– У меня нет ничего такого.

– Ковер в спальне тот же самый, что и тогда, когда я жила здесь?

Два красных пятна на ее щеках становятся ярче.

– Ты не помнишь этого?

– Я всего лишь хотела удостовериться. А кровать та же самая?

– Ради бога, Кэтрин!

– Да или нет?

– Корпус тот же самый. Мне пришлось избавиться от матраса.

– Почему?

– Из-за пятен мочи. Ты часто мочилась в постель, когда была маленькой.

– Правда?

Теперь в ее глазах видно непонимание и смущение.

– Ты не помнишь этого?

– Нет.

Она устало вздыхает.

– В таком случае лучше не вспоминать об этом. Для ребенка это вполне естественно.

– Что ты сделала с матрасом?

– С матрасом? По-моему, Пирли приказала Мозесу выбросить его.

– Я видела Мозеса сегодня в лесу. Глазам своим не поверила. Он до сих пор работает?

– Он отказывается уйти на пенсию. Конечно, он уже не тот, что раньше, но по-прежнему справляется.

Мне невыносима мысль о том, чтобы намеренно причинить ей боль, но теперь-то что я теряю?

– Мам, я знаю, вероятность невелика, да и предположение дикое… Но ты не знаешь, папа никогда не сдавал сперму в донорский банк?

Мать смотрит на меня с таким видом, словно не может поверить, что я ее дочь.

– Прости меня, – шепчу я. – Я должна сделать это. У меня нет выбора.

Одарив меня долгим взглядом, она отворачивается и отпивает глоточек кофе.

Зная, что мне нечего сказать такого, от чего она почувствовала бы себя лучше, я вышла и зашагала через розовый сад к тыльной части левого крыла Мальмезона. Кабинет моего деда находится на втором этаже.

Войдя в особняк, я с ленивой небрежностью прохожу мимо бесценных античных статуэток, направляясь в библиотеку, которая одновременно выполняет и функцию кабинета деда. Созданная по образу и подобию библиотеки Наполеона, она являет собой мир темных дубовых стенных панелей, богатой обивки и широких застекленных створчатых дверей, выходящих на переднюю галерею. С потолочных балок свисают мушкеты времен Гражданской войны, а комнату освещают двойные хрустальные канделябры. На полках выстроились тома в кожаных обложках, а напротив висят на шелковых шнурах картины. На некоторых полотнах изображены охотничьи сценки в английском пасторальном духе, но большая часть посвящена Гражданской войне – и на всех торжествуют конфедераты. Единственной уступкой современности можно считать длинный стол из кипариса рядом с письменным столом с убирающейся крышкой, принадлежащим деду. На нем стоят компьютер, принтер, копировальное устройство и факс. Я вынимаю сотовый и с помощью ускоренного набора вызываю Шона.

– Кэт? – спрашивает он, перекрикивая гул голосов в комнате детективов.

– Я стою рядом с факсом, – сообщаю я ему. – Но в нем ничего нет.

– Я отправляю тебе материалы прямо сейчас. У нас довольно много общей информации о Малике, но она носит в основном академический характер. Читая ее, трудно понять, что этот малый собой представляет.

– Когда оперативная группа намерена допросить его?

– Они еще не пришли к окончательному решению. Как ты и говорила, они считают, что у них есть в запасе некоторое время, прежде чем убийца нанесет ответный удар. Ни у кого нет желания испортить все поспешными действиями.

– Хорошо. Я перезвоню тебе, если найду что-либо интересное.

– Эй? – произносит Шон.

– Да?

– Возвращайся ко мне в любом случае. Я скучаю по тебе.

Я закрываю глаза и чувствую, как к лицу приливает жаркая волна крови.

– Договорились.

Я даю отбой, а потом усаживаюсь за стол деда и жду, пока ко мне придет факс. В комнате пахнет свежими сигарами, старой кожей, хорошим бурбоном[7] и лимонным маслом. Заинтригованная рассказом Майкла Уэллса о подставной компании, скупающей недвижимость в нижней части Натчеса, я решаю порыться в столе деда, но он заперт.

Устав ждать факс от Шона, я поднимаю телефонную трубку, набираю справочную службу и получаю от нее номер доктора Гарольда Шубба в Новом Орлеане. Не давая себе времени на раздумья, я прошу соединить меня с ним, а потом представляюсь коллегой-дантистом секретарю в приемной Шубба.

– Одну минуточку, доктор, – отвечает женщина.

Спустя несколько секунд в трубке раздается голос мужчины, который с явной радостью покинул свое рабочее место.

– Кэт Ферри! Я всегда знал, что когда-нибудь вы мне позвоните. Я с нетерпением ждал вашего звонка и одновременно страшился его. У нас что, очередная авиакатастрофа?

Доктор Шубб, вполне естественно, полагает, что я звоню ему, дабы призвать под знамена добровольной бригады по опознанию жертв катастрофы.

– Нет, Гарольд. Но меня интересует нечто не менее серьезное.

– Что случилось? Чем я могу вам помочь?

– Вы знаете о волне недавних убийств в городе?

– Ну да, конечно.

– В каждом деле присутствуют следы укусов.

– В самом деле? Вот об этом я не слышал.

– Полиция пока держит эти сведения в тайне от общественности. О том, что сейчас услышите от меня, вы не должны рассказывать ни единой живой душе.

– Это само собой разумеется, Кэт.

– У нас… то есть у оперативной группы, работающей над этим делом, имеется подозреваемый. Это из ваших пациентов, Гарольд.

На другом конце линии воцаряется молчание. Мой собеседник ошарашен.

– Господи Иисусе! Вы, должно быть, шутите?

– Нет.

Я слышу его дыхание, частое и неровное.

– Я могу узнать, кто это?

– Пока нет. Это неофициальный звонок, Гарольд.

Еще одна пауза.

– Не уверен, что понимаю.

– Скорее всего, сегодня к вам официально обратится ФБР, чтобы получить доступ ко всем рентгенограммам, которые у вас имеются на этого пациента. Однако Управление полиции Нового Орлеана хочет, чтобы мы с вами предварительно поговорили об этом.

Доктор Шубб переваривает услышанное.

– Я весь внимание.

– Меня беспокоит тот факт, что любой конкретный разговор о рентгеновском исследовании или зубах может впоследствии воспрепятствовать осуждению виновного.

– Вы правы. То есть если у вас нет постановления суда, я хочу сказать. Эти последние веяния в части вторжения в личную жизнь пациентов иногда сводят меня с ума.

– Могу себе представить… Послушайте, я подумала, что мы могли бы поболтать об этом пациенте в общих чертах, не касаясь его рта. Как вы к этому относитесь?

– Валяйте. Я никому ничего не скажу.

Мне остается только молиться, чтобы это было правдой.

– Подозреваемого зовут Натан Малик. Он…

– Мозголом, – заканчивает за меня Шубб. – Будь я проклят! Он психиатр, а не психолог, и можете быть уверены, он даст вам это понять в течение первых пяти секунд общения. Мне приходилось довольно часто иметь с ним дело. В этом году я уже обработал ему два зубных канала. Врачи редко уделяют должное внимание своим зубам, как вы знаете. Я всего лишь…

Внезапно Гарольд Шубб умолкает, а потом издает негромкий протяжный свист, как если бы только сейчас до него дошла вся важность нашего разговора. У меня возникает неудержимое желание описать следы укусов, обнаруженных на трупах. И тогда, скорее всего, не пройдет и минуты, как мы сможем или убедиться в том, что Натан Малик и есть убийца НОУ, или окончательно отказаться от этой мысли. Но в столь щепетильном деле необходимо строго соблюдать букву закона.

– Что он за человек, Гарольд?

– Темная лошадка. Умен и нахален до отвращения. И это пугает, если хотите знать правду. Разбирается во всем понемножку. Даже в зубах.

– Вот как?

Действительно редкость, чтобы врач разбирался в расположении зубов.

– Я знаю, вы можете подумать, что я говорю так под влиянием вашего звонка, но в присутствии этого малого мне всегда немного не по себе. Ничего особенного, мы не вели с ним долгие беседы, но у него своеобразное чувство юмора. А вот сила и энергия из него бьют фонтаном. Всепоглощающая сила. Вы встречались с такими людьми?

– Понимаю, что вы имеете в виду. Малик никогда вам ничего не рассказывал о себе?

– Совсем немного. Думаю, он родом из Миссисипи. Как и вы.

– В самом деле? Ему и вправду пятьдесят три года?

– Около того. Он в хорошей форме, если не считать зубов. Я могу проверить свои записи…

– Не делайте этого, – быстро говорю я.

– Правильно… вы правы. Черт, я нервничаю уже оттого, что просто разговариваю с вами.

– Мы почти закончили, Гарольд. Вам известно что-либо о методах лечения, которые применяет Малик? В чем он специализируется? Вообще хоть что-нибудь?

– Вытесненные из сознания, подавленные воспоминания. Физическое и сексуальное насилие над женщинами. Над мужчинами, по-моему, тоже. Мы с ним несколько раз беседовали на эту тему. Он эксперт в том, что касается восстановления утраченных воспоминаний. Использует наркотики, гипноз, все подряд. Все это чревато и противоречиво. Масса судебных скандалов.

– Так я и думала.

– Вот что я вам скажу. Если Натан Малик – тот, кого вы ищете, вам понадобятся железобетонные улики против него. Его не запугает ни ФБР, ни кто-либо. И когда речь заходит о врачебной тайне и безопасности пациента, то он скорее отправится в тюрьму, чем скажет хоть слово. В этом отношении он фанатик. Ненавидит правительство.

Я подпрыгиваю, когда позади меня с негромким гулом оживает факс.

– Эти железобетонные улики могут прямо сейчас лежать у вас в папке с рентгеновскими снимками, Гарольд.

Он снова присвистнул.

– Надеюсь, что это так, Кэт. Я хочу сказать…

– Я понимаю, что вы хотите сказать. Если это он.

– Именно так.

– Послушайте, ФБР ни к чему знать о нашем разговоре.

– Каком разговоре?

– Спасибо, Гарольд. Я увижу вас на следующем семинаре?

– С нетерпением буду ждать такой возможности.

Я кладу трубку и смотрю, как факс выплевывает бумагу. Кто-то постарался и напечатал подробный обзор всей доступной информации о докторе Натане Малике. Меня охватывает почти непреодолимое желание подойти к серванту деда и глотнуть водки, перед тем как приступать к чтению, но мне удается сдержаться. Когда выползает второй лист бумаги, я бросаю на него взгляд, а потом обеими руками хватаюсь за крышку стола, чтобы удержаться на ногах.

Внизу страницы красуется черно-белая фотография Натана Малика, яйцеголового лысого мужчины с глубоко посаженными глазами. У некоторых представителей сильного пола лысина знаменует слабость или преклонный возраст, но Натан Малик, такое впечатление, рассматривает ее как вызов всему миру, как это было в случае с Юлом Бриннером. Дерзкий и гордый взгляд его проницательных глаз призывает к повиновению. Когда-то у Малика был сломан нос, и сейчас его губы складываются в кривую улыбку, в которой читается откровенное презрение к фотокамере. У него высокомерно-пренебрежительный вид аристократа, но не от этого у меня перехватывает дыхание. Всему виной его глаза. Впервые я увидела их – а потом и его лицо – почти десять лет назад, в университетском медицинском центре в Джексоне, Миссисипи.

Схватив с поддона первый листок, я быстро пробегаю глазами его автобиографию. Родился в пятьдесят первом году. Отслужил два года в армии в качестве армейского санитара во Вьетнаме. Незаконченное высшее образование, Луизианский университет Тулейна. Закончил медицинскую школу Тулейна в семьдесят девятом году. Стажировка и ординатура в клинике Окснера. Затем последовали несколько лет частной практики, после чего – я чувствую, как сердце начинает гулко биться о ребра, – Натан Малик стал преподавателем на факультете психиатрии Медицинского центра университета Миссисипи в Джексоне.

– Господи Иисусе! – шепчу я.

Итак, Малик работал в университетском медицинском центре в течение тех двух лет, которые проучилась там и я. Значит, я действительно знаю его. Но здесь что-то не так. Человека, изображенного на фотографии, я знаю не как Натана Малика, а как доктора Джонатана Гентри. А Гентри не был лысым, совсем наоборот. Подняв глаза к верхней части страницы, я нахожу то, что ищу. Натан Малик родился под именем Джонатана Гентри в Гринвуде, штат Миссисипи, в пятьдесят первом году. Он законным образом сменил имя и фамилию в девяносто четвертом, через год после того как меня попросили из медицинской школы. Я хватаю свой сотовый и ускоренным набором дозваниваюсь до Шона. Лицо и шея у меня покрыты крупными каплями пота.

– Ты что-то нашла? – без предисловий откликается Шон.

– Шон, я знаю его! Знала его, если быть точной.

– Кого?

– Малика.

– Что?

– Только тогда его звали не Малик. Тогда он был Гентри. Он работал на факультете психологии в университетском медицинском центре в Джексоне, когда я там училась. В то время он был с шевелюрой, но это один и тот же человек. Я не могла забыть его глаза. Он знал профессора, с которым у меня был роман. Он даже пытался приударить за мной. Я хочу сказать…

– Хорошо, хорошо. Ты должна…

– Я знаю. Я уеду отсюда так быстро, как только смогу. Я должна быть у вас через три часа.

– Не надо ждать у моря погоды, Кэт. Оперативной группе в самом скором времени очень захочется поговорить с тобой.

Спокойствие, которое я обрела в бассейне, куда-то улетучилось. Мне едва удается мыслить связно.

– Шон, что все это значит? Как такое может быть?

– Не знаю. Я должен позвонить Джону Кайзеру. Перезвони мне, пожалуйста, когда выедешь. Мы что-нибудь придумаем.

Хотя я в комнате одна и Шон не может меня видеть, я с благодарностью киваю.

– Хорошо. Скоро увидимся.

– Пока, девочка. Держись. Прорвемся как-нибудь.

Я кладу телефон на стол и беру листы бумаги из лотка. Теперь их уже три. Я поворачиваюсь лицом к двери кабинета, и вдруг она распахивается, словно сама по себе.

Едва не упираясь головой в притолоку, в дверях высится мой дед, доктор Уильям Киркланд, и на его худом, костистом лице явно читается тревога. Его выцветшие голубые глаза внимательно осматривают меня с головы до ног. Потом он медленно обводит взглядом комнату.

– Здравствуй, Кэтрин, – произносит он глубоким, размеренным голосом. – Что ты здесь делаешь?

– Мне понадобился твой факс, дедушка. Я как раз собиралась возвращаться в Новый Орлеан.

Из-за плеча деда выглядывает коротышка лет примерно тридцати. Билли Нил, неприятная личность, водитель, на которого жаловалась Пирли. Его глазки скользят вверх и вниз по моему телу, и результат наблюдений заставляет его губы кривиться в самодовольной ухмылке. Дед осторожно, но непреклонно заставляет своего водителя попятиться, входит в библиотеку и закрывает за собой дверь. На нем белый льняной пиджак и галстук. На острове он одевается как простой работяга, зато в городе неизменно выглядит джентльменом.

– Я уверен, ты не захочешь уехать до того, как мы поговорим, – роняет он.

– Дело довольно-таки срочное. Речь идет об убийстве.

Он понимающе улыбается.

– Если бы все было настолько срочно, ты вообще не стала бы приезжать в Натчес, верно? Или кого-то убили за то время, что меня здесь не было?

Я отрицательно качаю головой.

– Вот и славно. Хотя у нас здесь есть несколько личностей, в отношении которых могу сказать, что с удовольствием ускорил бы процесс их продвижения к месту последнего упокоения. – Он подходит к буфету. – Присаживайся, Кэтрин. Что будешь пить?

– Ничего.

Он с любопытством приподнимает бровь.

– Мне в самом деле пора ехать.

– Твоя мать сказала мне, что ты обнаружила кровь в своей старой спальне.

– Это правда. Я обнаружила ее случайно, но это определенно кровь.

Он наливает себе изрядную порцию скотча.

– Человеческая?

– Еще не знаю.

Я с тоской смотрю на дверь.

Дедушка снимает пиджак, под которым оказывается ручной работы рубашка с закатанными рукавами. Даже сейчас, в весьма преклонном возрасте, его жилистые руки выдают человека, который всю жизнь не гнушался физическим трудом.

– Но ты предполагаешь это.

– Почему ты так говоришь? Я никогда и ничего не предполагаю заранее.

– Я говорю так, поскольку ты выглядишь взволнованной и возбужденной.

– Дело не в той крови, которую я нашла. Меня беспокоят убийства в Новом Орлеане.

Он аккуратно вешает пиджак на вешалку в углу.

– Ты от меня ничего не утаиваешь? Я только что разговаривал с твоей матерью. Я знаю, как тяжело ты перенесла потерю отца, и это до сих пор преследует тебя. Пожалуйста, присядь, Кэтрин. Нам необходимо поговорить о твоих переживаниях.

Я гляжу на страницы факса, которые держу в руках. Оттуда на меня смотрит своим гипнотическим взглядом Натан Малик, заставляя поторопиться в Новый Орлеан. Но тут перед моим мысленным взором встают светящиеся отпечатки ног: один крошечный, оставленный босой ножкой, второй – большой, вероятно, след взрослого человека, обутого в сапоги. Меня притягивают убийства в Новом Орлеане, но я не могу уехать из Мальмезона, не разузнав побольше об этих отпечатках.

Я делаю глубокий вдох и заставляю себя присесть.

Глава одиннадцатая

Дед опускается в кожаное клубное кресло и принимается с интересом рассматривать меня. Он являет собой весьма импозантную фигуру, о чем прекрасно знает. Уильям Киркланд выглядит именно так, как в представлении большинства людей должен выглядеть хирург, – уверенным, властным, не знающим сомнений и колебаний. Как если бы он способен был проводить операции, стоя по колено в крови и по мере ухудшения ситуации становясь только спокойнее. Господь наделил моего деда магическим сочетанием ума, мышечной силы и удачи, сдержать которые не смогла никакая бедность, а о его личной жизни уже слагают легенды.

Родившись в семье твердокаменных баптистов восточного Техаса, он выжил в автомобильной катастрофе, погубившей родителей, которые везли его на крещение. Его взял на воспитание овдовевший дед, и он вырос в юношу, который летом работал от рассвета до заката, а зимой добивался таких успехов в школе, что им заинтересовался лично директор. Получив за успехи в легкой атлетике стипендию для обучения в Техасском университете сельского хозяйства и машиностроения, он ввел в заблуждение призывную комиссию относительно своего возраста и, прибавив себе год, в семнадцать лет записался добровольцем в Корпус морской пехоты США. Через двенадцать недель рядовой Киркланд уже отправился на тихоокеанские острова, где удостоился Серебряной Звезды[8] и двух Пурпурных Сердец,[9] кровью орошая свой путь в Японию. Он оправился от ран, а потом воспользовался «солдатским биллем о правах»,[10] чтобы закончить Техасский университет, где получил стипендию для обучения в медицинской школе университета Тулейна в Новом Орлеане. Здесь он встретил мою бабушку, скромную и сдержанную слушательницу школы медицинских сестер университета Тулейна имени Г. Софи Ньюкомб.

Патриархальное католическое семейство ДеСаллей поначалу настороженно отнеслось к нему, пресвитерианцу и нищему. Но благодаря силе своей незаурядной личности он сумел покорить будущего тестя и женился на Кэтрин Пуатье ДеСалль, не изменив своей религии. Еще до окончания его учебы в медицинской школе у них родились две дочери, тем не менее во время хирургической ординатуры он снова умудрился получить высшие оценки. В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году он перевез свое семейство в родной город супруги, Натчес, и стал партнером известного местного хирурга. Будущее казалось радужным и незыблемым, что вполне устраивало моего деда, сторонника кальвинистской доктрины о предопределении судьбы.

Но тут умер его тесть. Поскольку другого наследника мужского пола, способного заняться обширными сельскохозяйственными угодьями и делами семейства ДеСаллей, в наличии не имелось, деду пришлось взять руководство на себя. В занятиях бизнесом он продемонстрировал сноровку, которая отличала его во всем, и вскоре приумножил состояние семьи на одну треть. Очень быстро хирургия превратилась для него практически в хобби, и он начал вращаться в более утонченных и изысканных деловых кругах. Тем не менее, он никогда не забывал своего деревенского прошлого. Он и сейчас может «уговорить» бутылочку дешевого бурбона в компании сельских батраков так, что они и не догадываются, что он – тот самый парень, который платит им зарплату. Он правит империей ДеСаллей, включая собственное семейство, как феодальный лорд, но, не имея сыновей или внуков, которым мог бы передать бразды правления, перенес свои несбывшиеся династические надежды на меня.

– Где ты был? – спрашиваю я, когда мне изрядно надоел этот молчаливый инспекторский осмотр.

– В Вашингтоне, – отвечает он. – В министерстве внутренних дел.

Откровенный и честный ответ удивляет меня.

– Я думала, что это большой секрет.

Он осторожно отпивает глоток скотча.

– Для некоторых людей – безусловно. Но, в отличие от матери и ее сестры, ты умеешь хранить тайны.

Я чувствую, как начинают гореть щеки. Статус любимицы деда всегда тяготил меня, принося больше хлопот, нежели удовольствий, и зачастую возбуждал ревность матери и тетки.

– Я хочу показать тебе кое-что, Кэтрин. То, чего не видел никто за пределами Атланты.

Он встает, подходит к большому оружейному сейфу, вделанному в стену, и отпирает его точными, выверенными поворотами цифрового замка. Мне срочно нужно возвращаться в Новый Орлеан, но если я хочу узнать что-то о той ночи, когда умер отец, мне придется составить компанию деду еще на несколько минут. Дедушка Киркланд ничего не дает даром, особенно информацию. Он всегда действует по принципу: ты – мне, я – тебе.

Услуга за услугу, – повторяю я про себя, мысленно переводя с латыни, которую по его настоянию учила в школе.

Пока он возится с чем-то в сейфе, я вспоминаю слова Майкла Уэллса о том, каким крепким и сильным выглядит дед. У большинства мужчин старение начинается с плеч и груди, мышечная масса уменьшается по мере увеличения объема талии, а кости становятся хрупкими, как у женщин. Но моему деду каким-то образом удалось сохранить форму человека на двадцать пять лет моложе. Он входит в избранное братство, члены которого стареют вдвое медленнее простых смертных – эпические персонажи вроде Чарльтона Хестона и Берта Ланкастера.

Вместо бесценной антикварной статуэтки или мушкета, как я ожидаю, он достает из сейфа нечто вроде архитектурного макета. Он похож на отель, с двумя величественными крылами, обрамляющими центральную часть, выполненную в стиле Ренессанс, столь характерном для домов Натчеса довоенной постройки.

– Что это такое? – спрашиваю я, когда он переносит макет на покерный столик в углу.

– «Мэзон ДеСалль», – с гордостью ответствует он.

– «Мэзон ДеСалль»? – Так называется Центр дизайна интерьера, которым заведует моя мать. – По-моему, для маминого Центра это здание великовато.

Он негромко смеется, явно получая удовольствие от происходящего.

– Ты права. Мне просто понравилось название. Этот «Мэзон ДеСалль» – гостиничный комплекс и казино. Курорт.

– И почему мы на него смотрим?

Дедушка взмахом руки указывает на макет – подобно железнодорожному магнату, вынашивающему стратегические замыслы у карты континента.

– Через шестнадцать месяцев, считая с сегодняшнего дня, это комплекс будет стоять в нижней части Натчеса, на берегу Миссисипи.

Я растерянно моргаю. По закону любое казино в штате Миссисипи – даже дворцы в стиле Лас-Вегаса на северной части побережья Мексиканского залива – могут быть построены только на плавучих платформах. У Натчеса уже есть плавучее казино, стоящее на мертвом якоре в конце Силвер-стрит.

– Как такое может быть? Разве законодательство штата не ограничивает распространение азартных игр только водной территорией?

Он лукаво улыбается. Майкл Уэллс прав: моему деду известно нечто такое, чего не знает больше никто.