— Ты знаешь, что она к нему подкатывала? А он сделал вид, что не понял ее намеков. После этого она и стала называть его «бревно с глазками».

Борис нахмурился. Он был не против романов на съемочной площадке, когда речь шла о свободных актерах. То, что он только что услышал от жены, покоробило его и наполнило тревогой. Ведь Гриневской с ее влиянием ничего не стоило сломать Еремину карьеру, если бы она того пожелала. И даже если Андрей являлся неважным актером, это вовсе не значило, что кто-то имеет право портить ему жизнь.

— Я ничего об этом не знал, — вырвалось у Бориса.

— Я давно заметила, что Андрей удивительно ловко скрывает то, что ему хочется скрыть. — Тася усмехнулась. — Признайся, ты его держишь за манекена, а он очень чувствительный и самолюбивый молодой человек. Тебе бы стоило быть с ним помягче. Ты, наверное, не замечал, но когда ты его хвалишь — довольно редко, по правде говоря, — у него появляется такое выражение лица, словно он выиграл первый приз в лотерею.

Борис сконфузился.

Мысленно он считал съемочную группу чем-то вроде оркестра, в котором сам он играл роль дирижера.

В его представлении Андрей Еремин, красивый, но однообразный актер, был не самым сложным инструментом — не барабаном, конечно, но уж точно не первой скрипкой.

— Тася, смотри, я могу решить, что ты влюбилась в его зеленые глаза, — полушутя-полусерьезно заметил Винтер. — Ой, Тася…

— Боря! — возмутилась жена.

Но тут она увидела выражение его лица и, не удержавшись, рассмеялась.

— Никогда не понимала девушек, которые увлекаются красавчиками, — добавила Тася, когда перестала смеяться. — Ведь это не ваза, которую поставил на видное место — и любуйся сколько хочешь. Красота ведь проходит, Боря, и очень, очень быстро. И когда она исчезает, характер меняется — иногда просто ужасно. Помнишь Колю Перовского? Совсем недавно в экранизациях Пушкина играл, открытки с его фотографиями выходили и тотчас раскупались, а в начале этого года взял и повесился. Красота ушла, снимать перестали, жизнь кончилась.

— Его не перестали снимать, — буркнул Борис, дернув щекой.

Он знал Перовского и хорошо помнил его потерянное лицо за несколько дней до самоубийства — и хотя они не были друзьями, да и вообще пересекались не так уж часто, режиссера теперь подспудно мучило, что он мог помочь человеку, мог как-то приободрить его, но не сделал этого. Не вошел в положение молодого актера, не обратил внимания, не разглядел… А теперь Перовского уже нет.

— Ну не перестали, но на главные роли уже не брали, — заметила Тася. — Так, эпизоды.

— А Матвей Семенович все с сопровождающими ходит? — быстро спросил Борис, не слишком искусно меняя тему.

— О да! — засмеялась Тася. — Одного его никуда не отпускают. Знаешь, я вот что думаю: он же сегодня должен большие деньги получить в Госбанке. Уж не боятся ли в угрозыске, что его могут ограбить? С самого утра машина угрозыска под его окнами торчит, и милиционеры то и дело прохаживаются возле гостиницы. Мне кажется, это неспроста.

— Что ж, если так, — медленно проговорил Борис, — тогда понятно, почему… — Он не договорил и только повел своими широкими плечами. — В общем, деньги, как всегда… Ничего нового.

Он замолчал, захваченный мыслью, а нельзя ли в фильм вставить ограбление банка. Допустим, подъезжают на машине грабители…

— Боря, — нарушила молчание Тася, — я хотела тебе кое-что сказать… — Он непонимающе взглянул на нее. — Ты заметил, как у Маруси щечки округлились? За последние недели она прибавила целый фунт[55] в весе… — Молодая женщина конфузливо рассмеялась. — Послушай, ты не мог бы каждый свой сценарий писать так, чтобы его можно было снимать в Крыму? Ты подумай… Тебе хорошо, и Марусе хорошо… И нам всем хорошо, — закончила она.

Пока Борис, немного растерявшись, пытался объяснить жене, отчего нельзя сочинять сценарии так, как ей хочется, Валя Дружиловская решила, что раз завтра выдадут зарплату, можно и погулять.

Это выразилось в том, что у знакомого букиниста она купила книжечку стихов Блока и засела в кафе, заказав большую порцию шоколадного мороженого.

— Можно?

Валя подняла глаза от книжки: перед ней стоял Сергей Беляев.

— Нельзя, — тотчас ответила девушка.

— Значит, можно. — Усмехнувшись, фотограф сел напротив нее. — Как это прикажете понимать?

— В смысле?

— Передовая девушка, комсомолка, в два счета можете все разъяснить насчет международного положения, а читаете старорежимного поэта. — Он кивнул на книжку.

Валя ненавидела краснеть, но сейчас она все-таки покраснела и придвинула томик к себе, словно Беляев собирался его отнять.

— Не ваше собачье дело, что я читаю, — отрезала она.

— А. Мечты, мечты, — задумчиво протянул Сергей. — Знаете, я вас некоторым образом понимаю. Мое сердце тоже жаждет любви.

— Перестаньте, — кисло попросила Валя. — Ничего вы не жаждете, и вообще вам на всех плевать.

Сергей, потирая пальцем висок, с любопытством уставился на собеседницу.

— Мне очень приятно, что вы обо мне думаете, — промолвил он наконец, усмехаясь, — пусть даже в таком ключе.

— Я о вас не думаю, — тотчас парировала Валя.

— Тогда о ком? Кажется, я догадываюсь. По-моему, он блондин с фамилией на «Г», правильный и скучный. Таблица умножения, немецкий формат.

Валя почувствовала, что ей неодолимо хочется закурить, и стала искать папиросу.

Сергей достал коробок спичек.

— Не надо, — отмахнулась костюмерша, — у меня свои.

— Как угодно. Зря вы тратите свое время на этого чистюльку, милая. Ничего у вас не выйдет.

— Зато ты не чистюлька, по шлюхам бегаешь, — отрубила Валя, переходя в нападение.

Однако ее собеседник только развеселился и, откинувшись на спинку стула, поглядел на нее с восхищением.

— Черт! Меня вывели на чистую воду. Но, понимаешь, дело в том, что это абсолютно ничего не значит. Ни на вот столько. — Он показал кончик ногтя. — А знаешь, тебе нелегко придется в жизни, если ты не изменишься. Люди не любят сложностей. Или ты сквернословишь, дымишь, как паровоз, и всем понятно, чего от тебя ждать, или ты мечтательная барышня, которая читает Блока, но не все сразу.

— Эй, полегче там, — отозвалась Валя, неприязненно щуря глаза. — Не то я тоже тебя препарирую и найду чего-нибудь этакое.

— Валяй, — с готовностью согласился фотограф.

— Белый костюмчик, повадочки, — заговорила собеседница, подлаживаясь под его тон, — косим под нэпмана, а на самом деле что? Паршивый фотограф на дрянной кинофабрике. Конечно, подрабатываешь, где только можно, снимаешь понаехавшую сволочь с деньгами и их толстозадых жен. Блока не читаешь, это я уже поняла. — Валя усмехнулась. — Ну, развлечения — девки из тех, что подешевле. И что? Это что, жизнь? Да дерьмо это, а не жизнь.

— Как и у тебя. — Положительно, Вале никак не удавалось вывести своего визави из себя, чтобы он поднялся и ушел.

Сергей просто сидел и улыбался, и улыбка у него была — как у чеширского кота, которого чешут за ушком.

Невольно девушка начала теряться. В ее представлении фотограф уже давно должен был встать, обругать ее последними словами и удалиться, а она бы осталась наедине с дивными стихами Блока и своими мечтами.

Конечно, она подозревала, что нравится Сергею, но что-то в нем инстинктивно ее отталкивало. Он был ей антипатичен настолько же, насколько Володя ей нравился.

Однако после того памятного дня, когда они разговаривали в беседке, Голлербах больше не подходил к ней, а когда им приходилось общаться, выражался крайне лаконично и на «вы».

И самое скверное, что она даже не могла на него рассердиться.

Все знали, что Володю в Москве ждет невеста-учительница, как знали и то, что в определенные часы он ходил на центральную почту, откуда можно было заказать междугородный разговор, и тратил на беседы огромные деньги. А еще он чуть ли не каждый день посылал ей телеграммы, то трогательные, то комические, и тоже не считал, во сколько это обходится.

Какой контраст с Петей Светляковым и его омерзительными разборками с любовницей! Какой контраст с Винтером и его затюканной женой, которую он превратил в смесь служанки и цепного пса! Какой контраст с Нольде, который…

Повернув голову, она увидела, что по улице идут репортер «Красного Крыма» с Ереминым, и, привстав, стала им махать, чтобы они ее заметили.

Разговор с Сергеем утомил Валю, и она чувствовала, что ей не повредит общество других людей.

Впрочем, томик Блока она все же позаботилась убрать.

Глава 17

Нападение

Все будет аккуратно, как в аптеке. Из фильма «Катька бумажный ранет» (1926)
— Секретничаете? — весело спросил Андрей после обмена приветствиями, но ответа ждать не стал. — Как тут мороженое? По такой жаре я не откажусь…

Они с Опалиным сели за столик костюмерши, а через пару минут к ним присоединились Вася и Лёка.

Собственно говоря, Вася хотел вернуться в гостиницу, но его спутница увидела Еремина в кафе и настояла на том, чтобы зайти.

— Значит, по-вашему, «Броненосец „Потемкин“ — плохая фильма? — спросил Опалин у Андрея, продолжая, по-видимому, начатую ранее беседу.

— Тут шоколадное мороженое хорошее, — шепнула Валя Лёке, которая села с ней рядом. — Мне нравится.

— Он у тебя интервью берет? — поинтересовался Вася у актера. — Тогда там может быть только: „Фильма Сергея Эйзенштейна является самой гениальной картиной наших дней“.

Все засмеялись.

— Любую другую точку зрения все равно напечатать не дадут, — добавил Вася. — Тогда зачем стараться?

— Мы просто разговариваем, — ответил Андрей.

— Так что насчет „Броненосца“? — спросил Опалин.

— Честно? — Актер усмехнулся. — Слабый сценарий, безграмотные надписи. Но, — он со значением поднял указательный палец, — технически придраться не к чему. Операторская работа. Монтаж! Красный флаг, в конце концов… Чтобы не оставить зрителя равнодушным, прибегли к самым сильным средствам. Расстрел детей и женщин — что может быть ужаснее? Это самый сильный кусок фильмы. Мало кто заметил, кстати, что актеры в эпизодах на лестнице плохие… Особенно хорошо это видно на крупных планах. Нет, сама фильма не халтура, — продолжал он, оживляясь, — но на самом деле это пустышка, которая прикрывается всякими техническими достижениями и… недозволенными приемами, вроде убийства детей. И зачем я все это тебе рассказал? — добавил Андрей совершенно другим тоном. — Ясно же, что если мне не нравится то, что обязано всем нравиться, я просто завистливая сволочь…

— Ты, Эндрю, контрреволюционный миллионер, — шутливо произнес Вася.

Лёка сразу же перестала улыбаться: ей показалось, что ее спутник переборщил с фамильярностью. Однако она недооценила быстроту реакции своего партнера по съемкам.

— Комиссар Харитонов, подите к черту, — не остался в долгу актер, после чего повернулся к ней и поглядел прямо в душу своими прозрачными зелеными глазами. Девушка замерла, как загипнотизированная. — Поражаюсь я, Лёка, как вы его терпите? Вокруг столько приличных людей, посмотрите хотя бы на Беляева.

— Не надо на меня смотреть, — тотчас отозвался фотограф, многозначительно улыбаясь Вале.

Она нахмурилась и отвела глаза.

— Ну тогда посмотрите на… — Андрей бросил взгляд на улицу и осекся. — Черт возьми! Это наш Кауфман? На извозчике, с охраной?

— Э… да, — пробормотала Лёка, разглядев на сиденье фигуру уполномоченного, стиснутого между Сандрыгайло и Будрейко.

На коленях Матвей Семенович держал довольно большой портфель, и выражение лица у него было такое, словно его везли на казнь — или к дантисту, способному без наркоза выдрать клиенту половину зубов.

— Ах да, сегодня же он получает деньги в банке, — спохватился Еремин. — Надеюсь, он не пропьет их до того, как выдаст нам все, что причитается, включая суточные… Официант!

— А сзади-то автомобиль угрозыска едет, — заметил Вася, разглядев черную машину, которая двигалась следом за дрожками Кауфмана. — Только броневика не хватает…

— Броненосца! — сострил Андрей и попросил принести ему две порции мороженого.

Сегодня он был оживленнее обычного и так и сыпал шутками. Вручив одно мороженое Лёке, а другое Вале, он принялся рассказывать полуприличный киношный анекдот, полный толстых намеков на реальные лица.

Что касается извозчика, который привлек внимание наших героев, то он проехал по улице Литкенса, что расположена неподалеку от городского сада, и остановился возле здания Госбанка.

Первым вылез Сандрыгайло, хмуро огляделся и помог спуститься Кауфману, после чего из дрожек выбрался и Будрейко. Матвей Семенович расплатился с извозчиком, и тот, хлестнув свою лошаденку, укатил.

Неподалеку на улице пять или шесть граждан в штатской одежде жарились на солнцепеке, но старательно делали вид, что изучают витрины магазинов. Это были сотрудники угрозыска, которых Парамонов заранее позаботился послать к банку на случай возможных эксцессов.

— Пошли, — скомандовал Сандрыгайло и зашагал впереди.

Уполномоченный засеменил за ним, обливаясь потом и крепко сжимая портфель. Будрейко замыкал шествие.

Все трое вошли в здание банка. Автомобиль угрозыска застыл у обочины.

По улице прогромыхали дрожки. Проехал грузовик. За ним показались двое милиционеров верхом на лошадях. Лениво перебрасываясь словами, они покосились на краснолицего Парамонова, который с двумя сотрудниками остался в машине, и медленно двинулись дальше. Копыта лошадей степенно постукивали по мостовой.

Время ползло еле-еле, а потом словно остановилось и застыло, как желе.

Возле здания банка материализовался слепой нищий в одежде, представляющей из себя сплошные лохмотья. Его живописная седая борода спускалась до самого пояса. Вдобавок он хромал на одну ногу и выглядел настолько жалко, что рука сама тянулась к кошельку.

Парамонов нахмурился.

— Гони его в шею, — велел он одному из своих спутников. — Не хватало еще, чтобы он под ногами путался… Откажется уйти — прими меры для ареста.

Агент угрозыска вылез из автомобиля и подошел к нищему. Последовала короткая перебранка, из которой следовало, что нищий отдал здоровье за процветание Советского Союза, что он сражался на всех фронтах социалистической родины и пострадал так, как не страдал ни один человек, а значит, имеет право побираться, где ему угодно. В конце концов агенту угрозыска надоело спорить с упрямым стариком, и он достал свисток.

Заслышав свист, верховые милиционеры повернули обратно, но нищий их опередил. Только что он стоял на месте, тряся седой головой, и внезапно рванул прочь с пугающей воображение скоростью. Он мчался, как серна, как мысль, как поезд-экспресс. Если бы сейчас в Ялте проводили забег всесоюзного значения, нищий бы играючи обошел всех профессиональных спортсменов.

Крича что-то невразумительное и улюлюкая, верховые милиционеры погнались за бегущим, но хотя они были на лошадях, а тот, кого они пытались схватить, казался древним стариком, израненным и к тому же слепым, он оставил их в дураках. Добежав до городского сада, фальшивый нищий одним прыжком перемахнул через ограду и затерялся среди деревьев, кустов и цветников.

Красный как рак агент угрозыска вернулся к Парамонову и развел руками.

Николай Михайлович нахмурился.

— А ведь это может быть отвлекающий маневр, — сказал он сквозь зубы. — Ну-ка, проверь, как там Матвей Семеныч…

Агент угрозыска сунулся в банк, но все было в порядке.

Кауфман подписывал бумаги о получении денег и, тщательно пересчитав купюры в каждой пачке, укладывал ее в свой портфель. Возле него маячили Сандрыгайло и Будрейко, потея от бдительности.

— Все в порядке, — доложил агент, забираясь в автомобиль.

Наконец Сандрыгайло вышел из здания, хмуро взирая на мир из-под насупленных бровей. За ним шел Кауфман, который обеими руками держал портфель, раздувшийся, как сытый кашалот. Будрейко, как и прежде, замыкал шествие.

Уполномоченный сел в машину угрозыска и, достав платок, принялся вытирать им лоб и шею. Судя по виду платка, сегодня им пользовались не раз, не два и даже не десять. Сандрыгайло протиснулся на переднее сиденье. Для Будрейко места в салоне не хватило.

— Поезжай, — скомандовал Парамонов шоферу.

Несколько раз аппетитно чихнув, автомобиль развернулся и направился к гостинице „Россия“. За ним скакали на лошадях двое милиционеров. Агенты угрозыска в штатском, которые были рассредоточены по улице Литкенса, покинули свои посты и засобирались кто куда.

— Следите за портфелем, — пропыхтел Парамонов.

Матвей Семенович позеленел и вцепился в ручку так, что побелели костяшки пальцев.

Автомобиль остановился возле главного входа. Накануне, выбирая и тщательно проверяя все возможные маршруты, Николай Михайлович подумал об одном из черных ходов, но они были слишком узки и предоставляли массу возможностей для нападения.

Парамонов выбрался из машины, оценил обстановку на местности и подал знак остальным. Кауфман, агент угрозыска и Сандрыгайло покинули автомобиль, в котором остался один шофер, и зашагали к гостинице.

Десятки глаз милиционеров и переодетых агентов следили за передвижениями маленькой группы из четырех человек, и, когда Николай Михайлович неожиданно споткнулся, некоторые бросились к нему, чтобы помочь, но, повинуясь его свирепому жесту, со смущенным видом вернулись на свои места.

Четыре человека вошли в прохладный холл, в котором в этот час толпилась чуть ли не половина постояльцев гостиницы, и Парамонова охватили нехорошие предчувствия. Зря он решил, что бандиты предпримут налет по дороге из банка. Здесь, в „России“, было куда больше возможностей для того, чтобы…

— Ах вот ты где! Мерзавец! — загремел какой-то здоровяк, бросаясь к Кауфману.

Незнакомец был огромный, как скала, и почти лысый, только кое-где за ушами сохранились клочки темных волос. В маленьких глазках горела злоба, кожа на высоком лбу лежала складками, которые угрожающе шевелились, пока бандит надвигался на уполномоченного. На обеих руках, каждая из которых толщиной могла сравниться со стволом мачты, красовались татуировки.

В мирной жизни их обладатель внушал как минимум желание сбежать подальше и побыстрее, а сейчас, когда он был настроен далеко не миролюбиво, любой его противник мог надеяться только на чудо.

В следующее мгновение все находившиеся в холле услышали отчаянный вопль. Кричал Матвей Семенович, которого Сандрыгайло вместе с портфелем кинул на пол и закрыл собой.

— Ко мне, сюда, держи его! — загремел Парамонов, бросаясь на бандита.

Переодетые агенты угрозыска выбежали из толпы и накинулись на незнакомца. Ругаясь, он стряхнул их с себя, как слон стряхивает мосек, огромным кулачищем отправил в нокаут одного, другого… На него набросились со всех сторон, схватили за руки, ударили по голове рукояткой револьвера. Бандит сопротивлялся отчаянно, но второй удар доконал его, и он рухнул бесформенной грудой.

— Держите его, не дайте ему сбежать! — кричал Парамонов. — Матвей Семенович… — он стремительными шагами приблизился к Кауфману, который сидел на полу, ловя ртом воздух, — вы целы?

— Цел, — просипел уполномоченный. — Надо было мне в аптекари идти…

Парамонов поглядел на него пристально и на всякий случай уточнил:

— Портфель у вас? — Начальник угрозыска видел его в руках у Матвея Семеновича, но решил задать вопрос, чтобы проверить, насколько его собеседник адекватен.

— Все у меня, — простонал Кауфман, обеими руками прижимая драгоценный портфель к груди.

Парамонов похвалил Сандрыгайло за расторопность, вызвал еще двух агентов и поручил им проводить Матвея Семеновича до номера, но тот неожиданно воспротивился.

— Нет… Лучше я сразу начну платить по счетам… За-за-заплачу за гостиницу, — проговорил он, заикаясь от волнения. — И еще другие расходы… безотлагательно…

В сопровождении трех телохранителей он удалился искать администратора гостиницы, а Парамонов решил вплотную заняться задержанным бандитом.

Последнего кое-как подняли на ноги, вывели из гостиницы, затолкали в машину и повезли в здание угрозыска на Пушкинском бульваре, где у незнакомца с Николаем Михайловичем состоялся крайне любопытный разговор.

Глава 18

Старые счеты

— Бей драконов! Бей! Из фильма \"Броненосец \"Потемкин\" (1925)
— Где твои сообщники?

Арестованный приоткрыл глаза, подвигал челюстью и пробормотал что-то вроде:

— А-быр-гу…

— Ты заодно с Щелкуновым? — вкрадчиво осведомился начальник угрозыска. — А остальные кто? Как их зовут? Расскажи мне, и мы проведем это как чистосердечное признание. Чем черт не шутит, может, отделаешься небольшим сроком…

Человек-скала с изумлением покосился на своего собеседника и, свесив голову, принялся разглядывать пол у своих ног.

Стул был слишком узок для пятой точки арестованного, и сидеть ему было неудобно, тем более что ему завели назад руки и сковали их громоздкими, но вполне надежными наручниками.

— Предварительный сговор — отягчающее обстоятельство, — наседал Николай Михайлович. — Ты и твои дружки зарезали помощника оператора, стреляли в сотрудника московского угрозыска, пытались ограбить уполномоченного кинофабрики \"Межрабдвиж-Россия\"…

Странная аббревиатура \"Межрабдвиж\" означала всего лишь \"Международное рабочее движение\".

Пес его знает, в чьей светлой (или темной) голове зародилась мысль назвать кинематографическую контору столь странным образом, но так как язык тех лет выдавал и более ошеломляющие новообразования, к экзотическому имени кинофабрики все вскоре привыкли.

— Вы не имеете права! — неожиданно замычал арестованный. — Я в ГПУ пожалуюсь…

Название всем известного ведомства он произносил как \"гыпыу\".

— А в журнал \"Бегемот\"[56] не хочешь? — саркастически осведомился Николай Михайлович.

После удачно проведенной операции он чувствовал прилив сил.

— Нет! — взвыл незнакомец. — Не хочу! Требую гыпыу! Я книжку о них написал…

— Ты пьян, что ли? — кисло спросил начальник угрозыска.

Он еще в гостинице заметил, что от задержанного пахнет вином.

— Я писатель! — отчаянно закричал арестованный. — Вы не имеете права… Вы так себя ведете, словно я бандит! А я не бандит…

— Документы твои где? — мрачно проговорил Николай Михайлович.

— В гостинице, — с готовностью ответил собеседник. — В \"Ореанде\". У жены…

— У тебя и жена есть?

— Да, а что? Я в \"России\" хотел остановиться, но там занято все… Виноградный сезон начался, сентябрь же! Все, кому не лень, тащатся в Крым… винограду пожрать… Нэпманы и всякая сволочь… А я чем хуже?

Начальник угрозыска заколебался, но по опыту он знал, что матерые уголовники могут выдумать что угодно и что им ничего не стоит заморочить голову любому собеседнику.

— Значит, писатель, — со значением молвил Парамонов, потирая подбородок.

— Ага.

— Зовут как?

— Макар Косой.

— Никогда о таком писателе не слышал.

— Так я под псевдонимами пишу, — самым естественным тоном ответил собеседник, поводя своими могучими плечами.

— Зачем?

— Что — зачем? — вытаращился на Парамонова арестованный.

— Если у тебя есть свое имя и фамилия, зачем писать под псевдонимом?

— Чудак человек, — проворчал подозрительный гражданин, именующий себя писателем, — да ты расслышал, как меня зовут? Макар Косой! А публика любит, чтобы имя на обложке было — во! Граф Толстой какой-нибудь… Чехов — тоже хорошо… А ежели имя иностранное, Джек Лондон, к примеру, так книгу с прилавка сметут, даже если дрянь первостатейная. Давно известно, что иностранные имена у нас особенно в почете…

— Ежели ты и впрямь писатель, — добродушно заговорил Николай Михайлович, вонзив в Макара Косого немигающий взор, — то зачем же ты, босяк, недавно набросился на гражданина Кауфмана Матвея Семеновича? А?

— Потому и набросился, что они там все сволочи! — запальчиво объявил Макар. — Права на книжку купили, наобещали с три короба… и все с ног на голову перевернули! Весь сюжет извратили, гады! В душу мне наплевали…

Тут начальник угрозыска почувствовал, что земля под ним не то, чтобы начала гореть синим пламенем, но уже ощутимо тлеет и вот-вот опалит его самого.

— Послушай, — пробормотал он, — но если ты писатель… и вообще… что ж Матвей Семенович тебя не признал?

— Так я с ним не знаком, мне на него служащий указал, — с отвращением ответил Косой. — Вот предыдущего уполномоченного Зарецкого я хорошо знаю. Та еще сволочь, между нами говоря…

И он принялся ругать на все корки руководство \"Межбардвижа\", которое заплатило за экранизацию меньше, чем могло бы, режиссера Винтера с его неуемной фантазией и жену наркома Гриневского, которая с тех пор, как вышла замуж, стала надменной сукой, к которой на козе не подъедешь.

Не останавливаясь на достигнутом, Косой припечатал актеров, которые были недостойны воплощать на экране героев его замечательной книги, сценариста (\"это он, гад, свою дрянь протолкнул вместо моей идеи!\"), оператора (\"мелкобуржуазный кобель!\") и закончил заявлением, что люди, которые так унизительно обращаются с автором литературного первоисточника, вообще должны быть изгнаны из профессии.

— В дворники! — кричал Косой, сверкая глазами. Складки кожи на его лбу ходили ходуном. — Каждому в руки по метле… Пора очистить советское кино от таких творцов!

В дверь просунулся Будрейко, держа в руке бутерброд с селедкой, и, завидев мрачное лицо Парамонова, едва не поперхнулся.

— Вот что, — повернулся к нему начальник угрозыска, — сгоняй-ка на машине в гостиницу \"Ореанда\" да привези оттуда… Как твою жену зовут?

— Александра Львовна, — с готовностью ответил Косой.

— Так вот, — продолжал Парамонов, обращаясь к Будрейко, — доставь гражданку Косую, Александру Львовну. Срочно. И хватит уже жрать! — заорал он страшным голосом, выкатив глаза.

Струхнувший Будрейко помчался выполнять данное ему поручение, а Николай Михайлович с тоской задумался о том, какие неприятности ему может создать гражданин, который пишет книжки под псевдонимами и в случае затруднения первым делом требует гыпыу.

— Может, это, выпьем, пока твоя жена сюда едет? — несмело предложил Парамонов, снимая с писателя наручники. — Все-таки виноградный сезон…

Косой моргнул, подумал, потрогал шишку на голове, сморщился и объявил со вздохом:

— Ну, давай…

\"А ну как он никакой не писатель… — смутно помыслил Парамонов, залезая в несгораемый шкаф за заветной бутылью, вмещавшей несколько литров, — а даст мне сейчас по башке да сиганет в окошко… О-хо-хо… И влетит же мне тогда…\"

Но Косой не дал Николаю Михайловичу по голове и вообще не пытался нанести ему какие-либо увечья. Также не стал он прыгать в окошко или, допустим, убегать в дверь, а подсел к столу начальника угрозыска и со знанием дела принялся за дегустацию вина, которое собственноручно готовила теща Парамонова.

После первого же стакана повеселевший писатель и хозяин кабинета начали рассказывать друг другу анекдоты, после второго они почувствовали, что им суждено стать друзьями на всю оставшуюся жизнь, а после третьего Косой даже забыл, как называется его книга, которую экранизировал Борис Винтер.

— Ту… Та… — бормотал он и беспричинно смеялся.

— Макар, — воскликнул Парамонов с чувством, — ты это, того… Извини, что мы тебя помяли… Мы ведь тебя за бандита приняли…

— Да разве это помяли, — махнул рукой Косой. — Вот, помнится, когда я служил в цирке и приударил за одной дрессировщицей…

Он пустился в воспоминания.

Если верить рассказам Макара, судьба порядочно помотала его по белу свету. Он был матросом, работал на лесосплаве, в цирке, на заводе, охотился на медведей, ловил рыбу, служил телеграфистом на станции, воевал, дезертировал, бродяжничал, торговал портретами коммунистических вождей…

Парамонов, почесывая голову, смотрел на собеседника с изумлением.

— Как же ты стал писателем? — вырвалось у начальника угрозыска.

— А я всю жизнь хотел сидеть дома, заниматься чистой работой, и чтоб у меня на все хватало денег, — признался Косой. — Я, знаешь, еще в юности сочинил кой-чего… послал, значит, в \"Сатирикон\", там Аверченко был редактором. Они прямо в журнале отвечали, что им подходит, а что нет… Мне сразу ответили — не тратьте свое и наше время, ничего у вас не получится. Тогда я обиделся. Кто угодно, думаю, печатается, а меня не берут… Ну потом, после революции, значит, подучился, курсы там всякие… в газеты писал… Александра, значит, тоже меня направляла, она у меня образованная… отец у нее учителем в реальном училище был… Но я бы и без нее пробился, — добавил он самодовольно. — Тут главное — понимать, чего публика от тебя хочет… Хорошо идут приключения — надо писать приключения. Детские стишки — и это пожалуйста. Не вопрос! Повесть о молодежи… да сколько угодно. Сейчас вот про гыпыу книжку сдал…

Но тут явилась Александра Львовна в сопровождении Будрейко, и Косой прервался.

— Боевая женщина, — смущенно признался Парамонов Опалину на следующее утро.

В боевой женщине было от силы полтора метра росту, но она так наскакивала на видавших виды сотрудников, что вогнала всех в ступор. Она кричала, что ее бедного Макарушку обидели, что она этого так не оставит, что она напишет жалобы во все инстанции, в газету \"Правда\" и вдобавок прямиком в Кремль, главе Совнаркома лично.

Побушевав, она схватила бутылку Парамонова и залпом выпила два стакана вина, после чего обозвала его кислятиной и вытряхнула из бутылки в стакан все до капли.

— Душенька, не сердись, — бормотал Косой, увиваясь вокруг нее нашкодившим джинном, который пытается помириться с хозяином. — Душенька, они не нарочно… Они бандитов ловят, ну обознались немножко…

— Не могут отличить бандита от честного человека! — заверещала Александра Львовна, багровея, и опрокинула третий стакан.

— Насилу удалось ее утихомирить, — сказал Парамонов Опалину, вздыхая. — Обидно, конечно. Хотели банду взять, а вместо того… Как там Матвей Семенович?

— Да вроде ничего, — пожал плечами Опалин. — Со всеми расплатился, оставил только на текущие расходы. Уверяет, что никогда еще так легко не расставался с деньгами.

Парамонов прошелся по кабинету, заложив руки за спину, и посмотрел в окно с таким видом, будто ожидал увидеть за ним новый пейзаж.

— Я пока не стану снимать охрану, — сказал начальник угрозыска, поворачиваясь к собеседнику. — Мне кажется, бандиты струхнули, когда увидели, сколько моих ребят готовы дать им отпор. Они отступили, потому что поняли, что ничего у них не выйдет.

— Отступить-то отступили, но мы до сих пор ничего о них не знаем, — хмуро заметил Опалин. — И мне это не нравится, потому что в меня уже стреляли. Второй раз они не промахнутся.

— А ты стреляй первым и не оставляй им шансов, — хладнокровно парировал Николай Михайлович. — Кстати, спасибо за идею насчет портрета Щелкунова. По рисунку художника в одесском угро его опознали. Сегодня как раз получил ответ.

Парамонов взял со стола телеграмму и откашлялся, прежде чем начать читать текст:

— Это Лёва Штык, он же Лев Горбатов, он же Евгений Чугунов, он же Тимофей Бузыкин, он же… ну, дальше еще дюжина фамилий перечисляется… Бандит, многократно судимый, раньше принадлежал к банде Сени Царя.

— А Сеня Царь кто такой? — спросил Иван.

— Да был такой кадр когда-то.

— Налетчик?

— И это тоже. Его расстреляли несколько лет назад.

Опалин задумался.

— А в Ялте есть еще кто-нибудь, кто раньше принадлежал к этой банде? — спросил он.

— Выясняем, — усмехнулся Парамонов. — Думаешь, Щелкунов собрал остатки банды и занял место Сени?

— Да не походил он на главаря, — с раздражением промолвил Опалин. — Я ведь тебе уже говорил, какое он на меня произвел впечатление. Мелкая сошка.

— Они все начинают с мелких сошек, а потом вырастают в крупные, — хмыкнул Николай Михайлович. — Ладно, не кипятись, — добавил он, заметив выражение лица собеседника. — Дело потихоньку раскручивается, мы работаем. Найдем, Ваня! Всех найдем…

— Очень на это надеюсь. Кстати, по архитектору что-нибудь найти удалось?

— По арх… Это ты про Бровермана?

— Ну да. Кто ему по башке дал и в воду столкнул?

— А почему это тебя так интересует? Мы проверили — Броверман никак не был связан с киношниками.

— Но всплыл, когда они снимали на набережной. Не люблю такие совпадения. Вокруг этих людей и так слишком много чего творится.

Парамонов некоторое время изучал лицо Опалина, потом прошел на свое место и сел.

— Броверман жил в Гурзуфе, — сказал начальник угрозыска. — В одном доме с ним обитает его незамужняя сестра, которая занимается хозяйством, и младший брат. Ему на империалистической войне ноги оторвало, он теперь инвалид. С ними Сандрыгайло говорил. Они, кажется, — медленно продолжал Парамонов, поправляя мелочи на столе, — были не очень удивлены, что их брата убили.

— Как это?

— Ну у Сандрыгайло осталось такое впечатление. А еще он говорит, что почти уверен — они знают, кто это сделал, но боятся сказать. Я, в общем, могу тебе протоколы дать прочитать, да только в них ровным счетом ничего нет. Жили дружно — это, впрочем, и местные подтверждают, ничего не знают, никого не подозревают. Однажды брат Максим вышел погулять и домой не вернулся.

— Заявили?

— Нет. Пытались сами его найти. А через пару дней он всплыл, сам знаешь где.

Опалин задумался.

— Съезжу-ка я в Гурзуф, — сказал он. — Дашь машину?

— Не могу, — ответил Парамонов, глядя на него честными глазами.

Машиной сегодня завладела его жена, которой надо было сделать кое-какие крупные покупки, но Николай Михайлович счел, что лишние подробности собеседнику ни к чему.

— Ладно, — сказал Иван, надвигая кепку на лоб. — Ну я пошел.

— Ну пока, — сказал начальник угрозыска добродушно.

— Ну пока.

И Опалин ушел.

Глава 19

Гурзуф

Слева — крутая спина Аю-Дага, Синяя бездна — окрест. Цветаева М. \"Встреча с Пушкиным\"
Как известно, из Ялты в Гурзуф можно попасть несколькими способами.

Во-первых, на автомобиле.

Поскольку в 1927 году собственная машина — все-таки роскошь, граничащая с безрассудством, то приходится договариваться с местными автоконторами, которые занимаются перевозкой туристов — с \"Крымкурсо\", \"Крымским шофером\", \"Экспрессом\" или кем-то еще.

Во-вторых, у здания почты или у Старого базара можно нанять извозчика и, глотая пыль, прокатиться на линейке[57] за несколько рублей. Это, впрочем, если сыщется свободное место, потому как сентябрь, виноградный сезон, туристы осаждают Крым… в общем, сами понимаете.

Стоит также учесть, что за проезд обратно тоже придется платить и что поездка на автомобиле обойдется еще дороже, чем поездка с извозчиком.

Одним словом, если лишних денег нет и не предвидится (что в точности соответствовало ситуации Опалина), разумнее всего остаться в Ялте и вообще никуда не ездить.

Но так как наш герой привык относиться к неблагоприятным обстоятельствам как к баррикаде, которую просто надо штурмовать, пока она рано или поздно не рухнет, он выбрал третий путь.

\"До Гурзуфа от Ялты каких-то четырнадцать верст… Дойду пешком\".

Иван не задумывался о том, что четырнадцать верст по равнине и четырнадцать верст по горам — совершенно разные расстояния.

По молодости он был вынослив, упорен и вдобавок ко всему предпочитал пеший вид передвижения всем остальным.

Его вполне устраивало, что он в одиночестве движется туда, куда ему хочется. Любой транспорт, где он находился не один, так или иначе нарушал его личные границы.

Опалин умел изображать общительность, когда того требовали обстоятельства, но в глубине души он не доверял людям — точнее, доверял очень немногим. Если бы это зависело от него, он бы вообще сторонился людей.

Ему не нравилось, как к нему относятся окружающие. Они видели перед собой мрачного молодого человека с тонкой шеей, неважно одетого, в стоптанной обуви, и почему-то чаще всего решали, что имеют право обращаться с ним свысока. Но Опалин не терпел обращения свысока, за такое он мог и в окно выкинуть, если понадобится.

Он шел по Симферопольскому шоссе среди совершенно дивного открыточного пейзажа и машинально сбавил шаг, когда в нескольких метрах от него через дорогу, беззвучно извиваясь, переползла змея.

Опалин не то, чтобы похолодел от ужаса, но все красоты, которые его окружали, враз как-то померкли в его восприятии.

Гудя клаксоном, мимо него по направлению к Гурзуфу проехал автомобиль \"Крымкурсо\" с разряженными хохочущими женщинами.

Опалин заметил, что в машине было свободное место, но шофер не остановился и не поинтересовался, не подбросить ли его.

Тут, пожалуй, стоит признаться еще кое в чем: хотя Иван хорошо относился к некоторым людям, которых он встретил в Крыму, в массе местное население было ему антипатично. Повсюду он видел жадных, суетящихся людишек, которые непомерно вздували цены за любой пустяк и норовили продать как свежий всякий фрукт, упавший с дерева. Ничего, кроме денег, жителей Крыма не интересовало, и шофер, который проехал мимо, ни капли его не удивил.

\"Конечно, чего уж там — с нэпманом меня не спутаешь… А забавно было бы стать богатым на пару часов. Просто чтобы увидеть, как они начнут бегать вокруг меня, заглядывать в глаза, кланяться…\"

Сзади загудел еще один автомобиль.

Иван обернулся и узнал \"Изотту Фраскини\" съемочной группы. Кеша подъехал к обочине и лихо затормозил.

— Ты куда? — спросил он.

— В Гурзуф.

— Садись!

Опалин забрался в машину.

Ему стало смешно, он уже и не мечтал стать богатым, чтобы увидеть, как вокруг него будут суетиться ищущие его денег человекообразные.

— Чего улыбаешься-то? — спросил Кеша, с любопытством поглядывая на него.

— Да так, — ответил Опалин и беспечно рассмеялся. — Хорошая погода!

Они обогнали автомобиль \"Крымкурсо\", и разряженные дамы стали привставать на сиденье, не веря своим глазам.

Какой-то босяк — в открытой белой машине — немыслимо!

Опалин, развалившись на сиденье, ответил им насмешливым взглядом и послал воздушный поцелуй. Дамы закудахтали, то ли возмущаясь, то ли притворяясь возмущенными.

Иван прекрасно сознавал, что ведет себя нелепо, но ничего не мог с собой поделать.

— Куда тебя отвезти в Гурзуфе? — спросил Кеша.

— А ты уже в нем был?

— Да, мы там снимали.

Тут только Опалин спохватился, что не знает адреса Бровермана, но тут же нашелся.

— Адресный стол там есть? Загс? Отделение угрозыска? Вот туда и вези.

— Ваня, это деревня, — проворчал Кеша, остановившись, чтобы пропустить мальчика-пастуха, который гнал несколько овец. — Очень живописная, купание лучше, чем в Ялте, но — деревня.