– А звать юнца Алексеем, а лет ему от роду двадцать пять, а нрав у него упрямый – дальше некуда, – завершил свой доклад брат Альбрехт.
В Лос-Анджелесе только что начался перерыв на ланч.
Читателям:
– Ты к коту подойти пробовал? Он как – шипел?
Действие романа «Смерть миссис Вестуэй» происходит в современном Брайтоне, однако знакомый с городом читатель заметит несоответствие. Здесь еще стоит Западный пирс. Надеюсь, брайтонцы порадуются возрождению излюбленной городской приметы, пусть лишь вымышленному.
На шестом этаже Дворца правосудия, в комнате отдыха окружного прокурора, которая примыкала к его кабинету, обедали четверо веселых мужчин. Лютер Йеркс, широкая душа, заказал обед в ресторане «Скандия».
– Нет, не шипел. Глядел, как ландскнехт на вошь.
Прилетела к нам сорока.Значит, будем танцевать.Две сороки прилетели —Будем горе горевать.Если три, родится мальчик.А четыре – будет дочь.Пять сорок – уснешь голодным.Шесть – получишь медный грош.Ну а семь – узнаешь тайну,Что несли из рода в род.
Йеркс приехал рано, перед перерывом, пока из зала не повалили репортеры и зрители. Он сидел на сером диване, как веселый Будда, в новом каштановом парике и голубоватых очках, просторном светло-синем спортивном пиджаке с пуговицами в виде медальонов и в синих летних брюках и уплетал телячьи котлеты с крабовыми ножками. В креслах по бокам от Йеркса сидели Харви Андервуд и Ирвин Блэйр, держа тарелки на коленях. Только Элмо Дункан почти ничего не съел и сейчас взялся за бумаги.
29 ноября 1994 года
– А сам-то ты как к котам относишься? – наконец догадался спросить Адам.
Йеркс размеренно жевал и наблюдал за окружным прокурором, который читал выступление.
Опять сороки. Странно, как же я их ненавидела, когда попала сюда. Помню, ехала с вокзала на такси и увидела с аллеи: выстроились рядком в парке, вот как сейчас, и знай себе чистили перышки.
Сегодня две уселись на покрытую бахромой инея ветку тиса, и я вспомнила, как в детстве мама, чтобы не накликать беду, тихонько шептала в таких случаях: Добрый день, сударыни.
Одеваясь у окна, я считала сорок. Две – плохо, дурное предзнаменование, я содрогнулась. Но нет, на обледеневшем газоне еще. Четыре, пять… шесть… и еще одна прыгает по плитам террасы, склевывая лед, намерзший на столе и стульях. Значит, семь.
– А чего к ним относиться? Зловредные твари, многие из них служат сатане.
— Элмо, вы должны поесть… — начал Йеркс.
Ну а семь – узнаешь тайну,Что несли из рода в род.
— Когда я много ем, то плохо соображаю, — объяснил Дункан, отрываясь от чтения. — По-моему, после обеда произойдет самое главное.
– Он это учуял. Я сам должен с ним потолковать. Может, договоримся?
Тайна-то тайна, но несли из рода в род – вряд ли. Придется открыться, и довольно скоро. Выбора нет.
Я почти оделась, когда в кустах рододендрона послышался шорох листьев. Какое-то время трудно было понять, что это, но затем в проломе ветвей появилась лисица. Она неторопливо пересекла усыпанный опавшими листьями газон, и рыжее золото пугающе ярко загорелось на фоне оцепеневших от мороза зимних красок.
В родительском доме лисы на дворе были обычным явлением, но они редко выходили днем, тем более так нагло, как эта: рассекает по просторному газону прямо перед домом. Мне приходилось видеть разодранных кроликов, раскуроченные мешки с мусором, оставшиеся после лисьей охоты, но подобного хамства я еще не встречала. Наверно, она либо очень смелая, либо в безвыходном положении, коли на глазах у всех шарашит по газону. Присмотревшись к лисице, я решила, что скорее второе: совсем молодая и страшно тощая.
Сначала сороки ее не заметили, но потом та, что прыгала по террасе и, по-видимому, была внимательнее остальных, увидела подкрадывающегося хищника и ракетой взмыла с обледеневшей террасы, громко, отчетливо просигналив тревогу, нарушившую утреннюю тишину. Теперь у лисицы не было ни единого шанса. Остальные птицы по очереди взлетели в воздух, кроме двух на ветке тиса – на безопасном расстоянии от лисы, и та струей расплавленного золота, пригнувшись к земле, рванула по газону обратно, оставив в покое этих двух сорок, которые принялись громко стрекотать, отмечая свою победу.
Две.
— Вам совершенно не о чем беспокоиться, — заверил его Йеркс. — Вы были великолепны. Победа в кармане.
– А как, чадо? На лунную дорожку надежды мало – там, как к этому Алексею идти, сплошные повороты.
Две сороки прилетели —Будем горе горевать.
Дункан неторопливо прошелся по комнате.
– Разве она по крышам не пролегает?
Не будет этого. Я ни за что, никогда не буду опять горевать никакое горе, несмотря ни на что, несмотря на бурю, которая, знаю, приближается. Сейчас сижу в гостиной, пишу эти строки и слышу ее – свою тайну: она опаляет меня изнутри такой пылкой радостью, что кажется, иногда должно просвечивать сквозь кожу.
Я перепишу стишок. Две сороки – к радости. К любви. К будущему.
Глава 1
– По крышам? Крепко ж тебя припекло, чадо.
— Она будет в кармане, когда старшина присяжных провозгласит: «виновен». — Он улыбнулся. — Но я с вами согласен, пока все идет прекрасно. У защиты уже должны иссякнуть свидетели. Скорее всего, после обеда Барретт прекратит представлять свои доказательства. Так что мне нужно подготовиться к заключительной речи перед присяжными. — Он постучал по бумагам. — Знаю, вы уже слышали, как я репетировал два или три раза…
Девушка не столько шла, сколько сопротивлялась ветру, крепко зажав в руке промокший пакет с фиш-энд-чипс, хотя шквальный ветер вырывал его, пытаясь разодрать и разметать содержимое по морскому берегу к вящей радости чаек.
— Четыре, — с улыбкой поправил Блэйр.
Хотя Адам уже более ста лет пребывал в призрачном состоянии и падение с крыши ему ничем не грозило, он порядком струхнул, когда пришлось перепрыгивать через улицу. Но азарт победил, и вскоре Адам стоял возле дома, описание которому брат Альбрехт дал такое:
Переходя через дорогу, девушка стиснула в кармане мятую записку и обернулась на длинный темный тротуар – нет ли кого позади. Но никого не было. Во всяком случае, ничего такого, никаких призрачных фигур она не увидела.
— …но я хотел бы поработать еще несколько моментов, — продолжал Дункан, не обращая на Блэйра ни малейшего внимания. — Не возражаете, если я прочитаю их вслух?
– Демонами охраняем и развратными девками подпираем!
Берег редко бывал столь пустынным. Из открытых чуть не всю ночь баров и клубов на приморскую гальку до самого рассвета сыпались местные и приезжие гуляки. Но в этот промозглый вторник даже самые закаленные не решились выйти на улицу, и сейчас, без пяти десять, набережная была в полном распоряжении Хэл. Единственным признаком жизни на пирсе служили мерцающие огни, если не считать чаек, которые с криком кружились над темными, беспокойными водами Ла-Манша.
— С удовольствием послушаем, — кивнул Йеркс, вытирая рот салфеткой. — Каждое ваше слово для меня чистое золото. Говори, Демосфен.
На самом деле это был самый что ни на есть правильный югендстиль, и Адам в земном своем существовании прямо мечтал снять квартиру в таком новомодном доме, со множеством лепнины на фасаде, с полуобнаженными кариатидами у дверей и всякими причудливыми гипсовыми цветами на потолке.
Коротко стриженные черные волосы налипли на лоб, очки запотели, а губы потрескались от соли, на которую богат морской ветер. Но Хэл лишь покрепче зажала пакет под мышкой и свернула с набережной на узкую улицу с высокими белыми домами, где ветер вдруг так внезапно прекратился, что она пошатнулась и чуть не споткнулась. Когда она еще раз повернула к Живописным виллам, дождь, казалось, зарядил даже еще сильнее, хоть ветра больше не было.
— Сначала та часть, где я возвращаюсь к показаниям доктора Тримбла о связи между порнографией и антиобщественным поведением. Я бы хотел подкрепить эту часть цитатой еще одной знаменитости. Примерно так…
Дорожка окончилась как раз у парадного, и Адам не сразу решился войти. Он понятия не имел, что может случиться с привидением, нарушившим закон так далеко от места упокоения тела. Образуется прозрачная упругая стенка и не пустит идти дальше? Некая сила отшвырнет обратно в особняк? Явятся невообразимые демоны и повлекут на мучения?
Название квартала сильно грешило против правды. Не было тут никаких вилл, лишь обычные, довольно запущенные дома с облупленной от вечно соленого воздуха краской. И живописного ничего – ни тебе вида на море, вообще ни на что. Может, когда-то, когда дома только поставили, отсюда и было видно море. Но с тех пор ближе к морю выросли дома повыше, и какой бы вид ни открывался раньше из окон Живописных вилл, теперь их жильцам приходилось довольствоваться зрелищем кирпичных стен и шиферных крыш, даже Хэл в ее мансардной квартире. Единственное преимущество жизни на самом верху четырехэтажного дома с узкой, шаткой лестницей заключалось в том, что над головой не топали соседи.
Дункан откашлялся и машинально принял позу оратора.
Адам очень осторожно сделал первый шаг – и ничего не случилось. Тогда он влетел в парадное.
Хотя сегодня, похоже, даже соседей не было, причем уже довольно давно, если судить по тому, что из-за завалов рекламных проспектов, скопившихся на полу в подъезде, дверь отказывалась открываться. Пришлось навалиться на нее, наконец та подалась, и Хэл, нырнув из мрака улицы в темноту подъезда, принялась шарить выключатель. Щелчок не дал желаемого результата. То ли предохранитель полетел, то ли лампочка перегорела.
В тусклом, просачивающемся с улицы свете она выбрала из вороха бумаг корреспонденцию, адресованную ей, и начала карабкаться наверх.
— Многочисленные работы других психиатров подтверждают мнение доктора Роджера Тримбла. Один из самых уважаемых среди них, доктор Николас Г. Фригнито, главный психиатр филадельфийского городского суда, сказал, выступая в подкомитете Конгресса, что пятьдесят процентов всех юношеских правонарушений связано с непристойной литературой и прочей порнографией. «Антисоциальная и уголовная деятельность часто становятся итогом половой стимуляции, вызванной порнографией. Эта неестественная половая стимуляция создает очень большое напряжение и возбуждение, которые ищут выход в антиобщественных поступках. Девочки убегают из дому и делаются проститутками. Мальчики и молодые мужчины… становятся сексуально агрессивными». В этом зале вы сами видели и слышали молодого человека из приличной семьи, которого книга под названием «Семь минут» превратила в зверя. — Дункан сделал паузу и пояснил обыденным тоном: — Дальше вы уже слышали. Я только хочу поярче описать то, что книга сделала с Джерри Гриффитом.
Брат Альбрехт учил его проходить сквозь стены – как полагается, правым плечом вперед и с особым движением локтя. В особняке это получалось – ну так там и стены родные. Адам принял нужную позу и просочился в прихожую Алексеевой квартиры. Время было позднее, все спали, а вот кот вышел навстречу. Посмотрев на него, Адам сразу понял – с этим каши не сваришь. Но попытаться стоило.
На лестнице не было ни одного окна, и после первого же марша стало темно хоть глаз выколи. Но Хэл знала свою лестницу наизусть – от проломленной доски на площадке до отошедшего коврового покрытия на самом верху – и устало поднималась, мечтая лишь об ужине и постели. Хотя есть уже не очень хотелось. Однако фиш-энд-чипс стоили пять с половиной фунтов, а судя по количеству счетов, которые она отобрала из груды почты, это были те самые пять с половиной фунтов, которые она не могла позволить себе отправить в мусорное ведро.
— Хорошо, — кивнул Йеркс.
– Киса, кисонька, – позвал Адам, нагнувшись. – Хорошая киса!
Наверху она вжала голову в плечи, пытаясь уберечь голую шею от капель, падавших с потолочного окна, открыла дверь и наконец очутилась дома.
— Еще мне хотелось бы опередить Барретта и выбить у него почву из-под ног, прежде чем он начнет, как обычно, сюсюкать о Первой поправке и о том, как мы стараемся уничтожить свободу слова.
Квартирка была маленькая – одна-единственная комната за просторной прихожей, служившей и кухней, и гостиной, и всем прочим. Она тоже была довольно запущена, краска так же отслаивалась, ковер протерся, а деревянные окна, когда ветер дул с моря, кряхтели и дребезжали. Но это был ее дом, всю ее двадцатиоднолетнюю жизнь, и как бы она ни устала, ни продрогла, когда переступала порог, сердце всякий раз подпрыгивало – слегка.
Кот сжался и прыгнул, целясь передними лапами в Адамову голову. То есть призраков он мог видеть, и это радовало. Плохо было, что зверюга, пролетев насквозь, повис на шубе и сорвал со стены вешалку.
В дверях Хэл остановилась, чтобы протереть о коленку, обтянутую потрепанными джинсами, очки с налипшими солеными брызгами, и кинула пакет с едой на кофейный столик.
Дункан вновь принял позу оратора.
Адама вынесло на лестничную клетку.
Было очень холодно. Дрожа, она опустилась на колени перед газовым обогревателем и стала щелкать кнопкой, пока наконец не зажегся огонь. Мало-помалу тепло вернулось в огрубевшие, покрасневшие руки, и Хэл развернула мокрый от дождя бумажный пакет, вдохнув резкий запах уксуса, наполнивший небольшое помещение.
— Осуждением «Семи минут» мы никоим образом не хотим ограничить свободы, которые провозглашены в Первой поправке к конституции. Я хочу, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что эта грязная книга не подпадает под защиту Первой поправки. Член Верховного суда, мистер Бреннан, в знаменитом деле Сэмюэля Рота в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году твердо заявил, что Первая поправка не гарантирует свободу слова распространителям непристойной продукции. «Защита свобод слова и печати подразумевает произведения, имеющие хотя бы небольшую общественную ценность, а не ортодоксальные работы, идеи которых вступают в противоречие с доминирующим в обществе климатом… Но…»
Подцепив деревянной вилкой обмяклый брусочек теплой картошки, она принялась сортировать почту. В одну стопку шла макулатура, в другую – счета. Картошка была соленой, пряной, обтрепавшаяся рыба еще горячей, но по мере того как росла стопка счетов, в животе усиливалось неприятное ощущение. Ее беспокоила не столько высота стопки, сколько количество счетов, помеченных отметкой Последнее предупреждение, и, почувствовав тошноту, она отодвинула рыбу.
– Нет, он не безнадежен, – сам себе сказал Адам. – Я с ним договорюсь любой ценой! И этой ночью! Неизвестно, когда еще ляжет лунная дорожка – и куда она поведет.
Нужно платить за квартиру – естественно. Электричество тоже на одном из первых мест. Без холодильника и освещения квартира для жилья непригодна. Газ… Ладно, сейчас ноябрь. Без отопления не очень уютно, но выжить можно.
Дункан сделал театральную паузу, и последнее слово повисло над слушателями, как раскачивающаяся фигура скалолаза. Потом он поймал слово, спас его и продолжал:
Он вернулся в квартиру. Кот сидел посреди прихожей с ошарашенным видом, рядом лежала вешалка с куртками и шубой.
Однако послание, от которого ее в самом деле чуть не стошнило, отличалось от коммунальных счетов. На дешевом конверте, судя по всему, брошенном прямо в почтовый ящик, шариковой ручкой было написано лишь: Хэрриет Вестуэй, верхняя квартира.
Адреса отправителя не было, но он и не требовался. У нее появилась ужасная догадка, от кого письмо.
– Киса, ты никуда не денешься. Тебе придется поладить со мной. Я, правда, не знаю, как убедиться в твоей летучести, но способ найдется! – Сообщив это коту, Адам вошел в комнату. Там его ждала радость несказанная пополам с горем: книжные полки, сплошь заставленные юридической литературой, и полная невозможность вытащить эти книги с изумительными названиями на корешках. Как бы пригодилась сейчас когтистая кошачья лапа! Как бы ловко цепляла она корешки книг!
— «Но Первая поправка, — заявил далее судья Бреннан, по-прежнему выражая мнение большинства членов Верховного суда, — отвергает непристойность как не имеющую абсолютно никакой общественной ценности. Общество единодушно считает, что распространение непристойности должно быть ограничено. Такое соглашение было подписано более чем пятьюдесятью странами, законы против распространения непристойности приняты во всех… штатах. С тысяча восемьсот сорок второго по тысяча девятьсот пятьдесят шестой год Конгресс принял более двадцати законов против порнографии… Мы считаем, что непристойность никак не может быть защищена Первой поправкой к конституции». Леди и джентльмены, члены жюри, во время процесса мы постарались доказать вам, что «Семь минут» — абсолютно непристойная книга, не имеет никакой общественной ценности и, следовательно, не подпадает под защиту Первой поправки к нашей конституции. По нашему мнению, мы неопровержимо доказали, что эту книгу следует подвергнуть самой строгой цензуре и навеки запретить в любом цивилизованном обществе.
Хэл проглотила картошку, которая едва не застряла в горле, и сунула самый неприятный конверт под стопку счетов, поддавшись непреодолимому желанию спрятать голову в песок. Больше всего ей хотелось сейчас перевалить проблемы на кого-нибудь, кто старше, мудрее, сильнее.
Но мохнатый красавец был неумолим. Он шипел, замахивался лапой и совершенно не желал впускать в свое десятикилограммовое тельце призрачного постояльца.
Таких людей у нее не было. Не осталось. Однако и в самой Хэл таились скрытая сила и упорство. Может, она и маленькая, тощая и бледная и такая еще молодая – но далеко не ребенок, за которого ее по привычке принимают. Она повзрослела три года назад.
Он обвел взглядом слушателей.
И эта сила заставила ее опять вытащить конверт и, кусая губы, вскрыть его.
За сто с чем-то лет, проведенных вне человеческой плоти, Адам полностью утратил чувство времени. Спешить ему было некуда. Вот он и проворонил час, когда луна скрылась, и лунная дорожка – с ней вместе.
— Ну как?
Внутри обнаружился всего один лист бумаги, на котором было напечатано несколько фраз:
Жаль, что не застали Вас дома. Мы хотели обсудить Ваше финансовое положение. Позвоним.
— Нокаут, — захихикал Блэйр. — Можно считать до десяти тысяч, и Барретт все равно не поднимется.
Кот уже позволял прикоснуться к себе призрачным пальцам, он уже слушал ласковые слова и не прижимал ушей, когда Адам ощутил какую-то неловкость – словно бы кто-то, подойдя сзади, встряхивал его за плечи. А потом сильные пальцы вошли в его затылок, ухватились в голове за что-то болезненное и повлекли Адама прочь из комнаты, сквозь закрытое окно, сквозь крону липы, неведомо куда, спиной вперед.
В животе у Хэл екнуло, и она нашарила в кармане бумажку, которую нашла у себя на работе после обеда. Письма были идентичны, не считая помятостей и пятен от чая, которые она посадила на первое письмо, когда открыла.
— Превосходно, — согласился Андервуд.
Содержание их не было для Хэл новостью. Уже несколько месяцев она старалась без особой нужды не подходить к телефону и не отвечала на СМС, связанные с ее финансовым положением.
Он закричал. Незримая сила пренебрегла криком. Она волокла Адама, безразличная к воплям и брыканью, на уровне четвертого этажа, потом опустилась чуть пониже. Адам умолк и безнадежно смотрел вверх, на небо. Он все яснее понимал, что за отчаянную вылазку полагается кара – может, даже слепота, чтобы больше не видеть лунной дорожки.
Трясущимися руками она аккуратно положила письма друг подле друга на кофейный столик, содрогаясь при мысли о том, что они означают.
Йеркс прикрыл ладошкой золотую зубочистку.
Хэл привыкла читать между строк, догадываясь о важности того, о чем люди не говорили, впрочем, и того, о чем они говорили. В некотором роде это была ее работа. Но о смысле не сказанных здесь слов гадать не приходилось.
— Меня больше интересует эпилог вашего заключительного слова. Вы собирались сделать его позабористее.
И тут он увидел летящее метрах в пяти над ним причудливое пятно. Оно планировало, поворачиваясь, оно снижалось понемногу, и вдруг до Адама дошло – да это же кот! Кот с растопыренными лапами, наслаждающийся неторопливым полетом, чуть-чуть рулящий хвостом! Адам протянул к нему руки, но коту и в голову не приходило прибавить скорости, он блаженствовал в счастливой невесомости, распластавшись на теплом воздушном потоке, словно грелся на солнышке, и его глаза были зажмурены.
Ей говорили: Мы знаем, где ты работаешь. Мы знаем, где ты живешь. И мы еще придем.
— Я так и сделал. — Дункан подошел к столику, положил на него бумаги и вернулся в центр комнаты, потирая сухие руки. — Готовы? Тогда слушайте.
Остальное отправлялось в макулатуру, и Хэл затолкала бумаги в корзину. Устало опустившись на диван, она закрыла лицо руками, стараясь не думать о печальном состоянии банковского счета. Она слышала голос мамы. Та будто стояла у нее за спиной и читала нотацию про подготовку к экзаменам на получение аттестата. Хэл, я понимаю, что у тебя куча дел, но тебе нужно поесть! Ты такая худая!
– Киса, кисонька, кис-кис! – закричал Адам.
Он приготовился обратиться к невидимым присяжным.
Я знаю, мысленно отвечала она. У нее так всегда: когда она нервничала или переживала, аппетит исчезал в первую очередь. Но она не имеет права болеть. Не сможет работать – не будут платить. Не могла Хэл себе позволить и выбросить еду, даже если та намокла и остыла.
Кот приоткрыл глаза.
Стараясь не обращать внимания на боль в горле, Хэл заставила себя зацепить еще один брусочек картошки. Но, не донеся его до рта, заметила кое-что в корзине для бумаг. Кое-что, чего не должно там быть. Письмо – плотный белый конверт, адрес написан от руки – угодило в корзину вместе с рекламой доставки еды на дом.
– Кисонька, помоги, выручай! Кисонька, миленький, сюда, сюда! – звал Адам.
Хэл положила картошку в рот, облизала соль с пальцев и нагнулась к корзине за письмом. На конверте было написано: Мисс Хэрриет Вестуэй, кв. 3с, Живописные виллы, Брайтон. Адрес чуть запачкан жиром с пальцев.
— Леди и джентльмены, народ полагает, что данная книга написана автором только с целью использовать порнографию ради наживы. Для доказательства этого утверждения мы разоблачили циничный, больной и садистский образ мысли этого порнографиста и всех похожих на него вампиров. Мы с вами проделали путешествие под землей, где живет, как однажды сказал сенатор Смут об авторе «Улисса», «человек с больным мозгом и такой черной душой, что она затмит мрак ада». Этот человек — порнографист, и его целью было не только выживание, но и получение денег, доставление людям нездорового удовольствия путем унижения любви, прославления греха, заражения невинных похотью… Этот человек каждым своим грязным словом продолжает насиловать музу. Его мышление развращает молодых и глумится над предостережением Христа: «…кто соблазнит одного из малых сил, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Его порнография, если не остановить ее, превратит наше общество в грубый, жестокий, безразличный и погрязший в сладострастии мир. Мы точно знаем из показаний нашего уважаемого французского свидетеля, Кристиана Леру, и нашего почтенного свидетеля из Ватикана, отца Сарфатти, что Дж Дж Джадвей был порнографом и хотел превратить наше общество в грубый и жестокий мир. Он же и оказался одной из первых жертв своей мерзкой книги, которую мы рассматриваем сегодня. Сегодня нас особенно тревожит то, что грязь, созданную Джадвеем, нельзя выпустить на свободу, нельзя дать этому чудовищу найти себе новые жертвы. Мы сознаем, к своему глубочайшему сожалению, что эта книга совсем недавно нашла еще двух жертв: сделала из Джерри Гриффита сексуального маньяка и убила невинную девушку, Шери Мур. Сколько еще жертв вы отдадите на растерзание этому монстру непристойности, этой книге Дж Дж Джадвея? Умоляю вас, спасите своих детей, свои дома, свое общество, свой мир, наш общий мир и закуйте в кандалы это чудовище, пока еще не поздно. Леди и джентльмены, члены жюри, в ваши руки я передаю правосудие в этом деле, зная, что после свершения акта справедливости вы будете спать спокойнее, поскольку очистите мир от ужасной скверны. Леди и джентльмены, благодарю за внимание.
Должно быть, она сунула его туда по ошибке, вместе с пустыми конвертами. Ну, по крайней мере, это не очередной счет. Послание скорее смахивало на свадебное приглашение, что было маловероятно. Хэл не могла вспомнить никого, кто собирался жениться.
Кот растопырил когти на передних лапах и стал снижаться. Адам протянул к нему руки, рванулся – и пропали вдруг ледяные пальцы из затылка.
Она просунула большой палец в щель под клапаном и вскрыла конверт.
Йеркс вскочил на ноги и громко захлопал, Андервуд и Блэйр тут же последовали его примеру.
На брусчатку узкой улицы зверек и привидение опустились одновременно.
Вынутый ею лист бумаги приглашением не являлся. Это было письмо, написанное на плотной, дорогой бумаге, с шапкой адвокатской конторы наверху. Живот у Хэл свело спазмом, перед ней пронеслась вереница устрашающих вариантов развития событий. Может, кто-то подал на нее в суд за то, что она наговорила во время сеанса гадания? Или – о Боже! – это связано с квартирой? Мистеру Хану перевалило за семьдесят, и он, одну за одной, продал почти все квартиры в доме. Домовладелец пока не продавал квартиру Хэл главным образом из жалости к ней и привязанности к ее маме – Хэл была в этом уверена. Но такое подвешенное состояние не могло длиться вечно. В один прекрасный день хозяину понадобятся деньги на дом престарелых, или его одолеет диабет, и детям придется ее продать. И не важно, что здесь от сырости отходят обои, что выбивает пробки, если включаешь фен одновременно с тостером. Это единственный дом, который она знала. И если мистер Хан ее вышвырнет, шансы найти другое пристанище по той же цене не просто призрачны, они равны нулю.
Покрасневший Дункан ровно улыбнулся, посмотрел на слушателей и серьезно сказал:
– Главное – захотеть, – прошептал Адам. – Главное – очень захотеть… Как я мог забыть об этом?.. Ну, здравствуй, кисонька… будем дружить?.. будем?..
Или это связано с… Да нет, невозможно. Тот человек никак не мог обратиться к адвокату.
— Знаете, я говорил от всей души. Я верю в каждое слово… Какие-нибудь предложения?
Однако адвокатская контора, откуда пришло письмо, находилась не в Брайтоне, и Хэл вздохнула с огромным облегчением. Адресом значился Пензанс, что в Корнуолле.
Зверек стоял в круге света под старинным фонарем. Теперь Адам мог его разглядеть и подивиться тому, какими разными бывают коты. Тот, в квартире следователя, был царственный и вечно недовольный бездельник в великолепной рыжей шубе. Этот оказался маленьким, самой что ни на есть плебейской расцветки, серо-полосатым, но вот когда он открывал глаза, сразу становилось ясно, что котик не простой. Глаза у него занимали чуть ли не половину мордочки.
Значит, дело не в квартире – слава богу. И ничтожно мала вероятность того, что это недовольный клиент, – Пензанс слишком далеко. На самом деле она вообще никого не знала в этом Пензансе. Отправив в рот еще кусок картошки, Хэл разложила письмо на кофейном столике, поправила на носу очки и принялась читать.
— Всего лишь одно, — откликнулся Йеркс. — Можно подавать десерт.
– Пойдешь со мной? – спросил Адам. – Нам нужно о многом поговорить. Ты ведь понимаешь меня? Вот только непонятно, как я буду тебя кормить. Но я придумаю!
Дорогая мисс Вестуэй!
Пишу Вам по поручению моей клиентки, Вашей бабушки, миссис Эстер Мэри Вестуэй, проживавшей в имении Трепассен, что в Сент-Пиране.
Миссис Вестуэй скончалась 22 ноября у себя дома. Полагаю, эта новость явится для Вас ударом; пожалуйста, примите мои искренние соболезнования.
Мой долг адвоката и душеприказчика миссис Вестуэй – снестись с ее наследниками по завещанию. Вследствие значительности состояния необходимо будет официально подать ходатайство об утверждении завещания и оценить завещанное состояние с целью определения пошлин на наследство. Получить свою долю наследники смогут не раньше, чем это будет сделано. Однако если Вы уже сейчас сможете предоставить мне копии двух документов, устанавливающих Вашу личность и адрес (список необходимых документов, удостоверяющих личность, прилагается), я получу возможность приступить к проверке документов.
В соответствии с пожеланием Вашей покойной бабушки мне также поручено информировать наследников о ее погребении. Оно состоится 1 декабря в церкви Св. Пирана в Сент-Пиране в 16.00. Поскольку возможности размещения в городе весьма ограниченны, члены семьи приглашены в имение Трепассен, где состоятся поминки.
Если Вы намерены воспользоваться этим предложением, пожалуйста, напишите экономке Вашей покойной бабушки миссис Аде Уоррен, она позаботится о комнате для Вас.
Еще раз прошу Вас принять мои соболезнования и уверения в моем внимательнейшем отношении к делу.
Преданный Вам,
Роберт Тресвик.«Тресвик, Нант и Дин», Пензанс
Картошка упала на колени, но Хэл не двинулась. Просто сидела, снова и снова перечитывая письмо, снова и снова возвращаясь к списку необходимых документов, удостоверяющих личность, как будто он мог что-то объяснить.
Кот облизнулся и пошел прочь. Возле подъезда он обернулся, посмотрел на Адама очень выразительно, и Адам понял это так: тут я живу, если хочешь, следуй за мной.
Значительность состояния… наследники по завещанию… В животе у Хэл заурчало, она подобрала картошину и съела ее, почти не заметив этого, пытаясь найти какой-то смысл в словах, что были написаны на лежавшем перед ней листе бумаги.
Где-то на шестом этаже Дворца правосудия в комнате защиты вокруг стола сидели пятеро отчаявшихся мужчин.
Оказалось, что кот умеет просачиваться в щель шириной в полтора вершка. Привидению этого было более чем достаточно. Кот уверенно побежал вверх по лестнице и перед дверью четвертого этажа заорал очень требовательно. В переводе на человечий язык этот мяв означал: да что вы там, с ума посходили, дрыхнете, когда кот под дверью помирает с голоду!
Поскольку смысла в них не было. Ни малейшего. Дедушка и бабушка Хэл умерли более двадцати лет назад.
Они собрались на ланч, но для Майка Барретта это была тризна.
Глава 2
Видимо, хозяева привыкли к котовьим подвигам. Дверь отворилась, и заспанный голос сказал:
Она не знала, как долго просидела над письмом, переводя взгляд со сложенного листа белой бумаги на страницу поисковика в телефоне. Но когда подняла голову, часы, вмонтированные в микроволновку, показывали без пяти двенадцать, и она потянулась, с резким беспокойством осознав, что газ был включен все это время. Хэл встала и выключила обогреватель, прислушиваясь к щелчкам внутри остывающего прибора, и мысленно прибавила еще пятьдесят пенсов к уже лежавшему рядом счету за газ. И тут взгляд ее упал на фотографию на каминной полке.
Перед Барреттом стояла тарелка с нетронутым сэндвичем. Майк мрачно посмотрел на Зелкина и Кимуру, потом на Сэнфорда и Фремонта, которые жевали сэндвичи и попивали теплый кофе или безалкогольные напитки.
– Опять! Вот поставлю на окна решетки…
Фотография стояла там лет десять по меньшей мере, но теперь, взяв в руки, она посмотрела на нее словно другими глазами. На снимке были изображены девочка лет девяти-десяти и женщина на брайтонском пляже. Держась за руки, они смеялись, подняв головы навстречу порывистому ветру, одинаково забавно взметнувшему их длинные темные волосы. Фотография дышала такой свободой, такой близостью двух людей, что сердце у Хэл стиснуло от боли, к которой она почти привыкла за последние три года.
— Ладно… — пробурчал Зелкин, отодвигая тарелку. — Я присутствовал и на более веселых обедах.
Девочка – это сама Хэл. И все-таки другая Хэл, не девочка с фотографии стояла сейчас перед камином с коротко, под мальчика, подстриженными волосами, пирсингом в ушах и татуировкой на спине, чуть выглядывающей из-под выреза поношенной футболки.
Запомнив номер квартиры и дом, а вместо метки по наитию употребив пуговицу, оторванную от сюртука, Адам полетел к особняку. Неземная сила больше его не беспокоила, и он строил домыслы – чем именно удалось с ней сладить. Но ни до чего не додумался и отыскал Столешникова. Тот сидел на месте, где недавно был сейф, и маялся угрызениями совести.
— А чему радоваться? — поинтересовался Сэнфорд.
Девочке на фотографии не нужно было делать пометки для памяти на коже – все, что она хотела помнить, находилось совсем рядом. Та девочка не носила черное – у нее не имелось причин для траура. Возвращаясь домой, она не опускала голову, не поднимала воротник, поскольку ей не от кого было прятаться. Ее окружало тепло, сытость, а прежде всего – любовь.
– Ну, сударь, у нас появился шанс, – сказал ему Адам. – Итак, вы полагаете, будто один из ваших убийц раньше работал в заведении, поставляющем сейфы, и сам установил этот железный ящик между этажами.
Зелкин подтянул к себе переносной магнитофон.
Еда совсем остыла, Хэл завернула ее в бумагу и затолкала в мусорное ведро, что стояло в углу комнаты. Во рту пересохло от соли, горло болело, и вдруг показалась уютной мысль о кружке горячего чая перед сном. Она сделает чай, оставшимся кипятком наполнит грелку, тогда простыни будут не такими холодными, и это поможет заснуть.
– Я узнал его, – ответил Столешников, – да что толку?
Чайник зашумел, и Хэл пошарила в шкафчике, висевшем над раковиной, в поисках коробки с чайными пакетиками. Но рука наткнулась на другое – словно она действительно искала другое. Не на легкую картонную коробку, а на стеклянную бутылку, наполовину пустую. Хэл не нужно было снимать ее, чтобы понять, что это такое, но тем не менее она достала бутылку и прикинула вес на руке – за стеклом заплескалась маслянистая жидкость. Водка. Она теперь редко пила, ей не нравилась женщина, которой она стала, – со стаканом в руке; но потом ее взгляд упал на письма, что лежали на кофейном столике, и она быстрым движением открутила крышку и щедро плеснула водки в чашку, предназначавшуюся для чая.
— Сегодня рано утром Майк надиктовал свою заключительную речь. По-моему, она превосходна. — Он обратился к партнеру: — Не возражаешь, если я включу с того момента, где мы выключили? Она может поднять нам настроение.
– Толк будет! У нас есть кот!
Когда закипел чайник, она поднесла чашку ко рту, вдохнув едкий, слегка бензиновый запах, глядя, как в тусклом свете, падающем от уличного фонаря, колышется натянутая поверхность жидкости. На мгновение вдруг возникло предстоящее ощущение – огненное жжение, а потом легкий гул в ушах. Но затем что-то ее остановило, и, вылив водку в раковину, она сполоснула чашку и заварила в ней чай.
— Какой смысл давать укол, если больной уже скончался? — ответил Барретт.
Идя с чашкой в спальню, Хэл с некоторым беспокойством поняла, что забыла про грелку. Ладно, не важно. Она слишком устала, чтобы еще возиться, а чай горячий, такой замечательный. Хэл не раздеваясь свернулась в постели, отхлебнула чаю и уставилась в яркий экран телефона.
Столешников так посмотрел на Адама, что слова уже не требовались.
На нем была найденная в «Гугл-картинках» раскрашенная открытка, наверно, 1930-х годов, с изображением сельской усадьбы. Длинный фасад светлого дома с георгианскими окнами увит плющом. На шиферной крыше больше десятка каминных труб, все разные. Сзади дом продолжался пристройкой – вроде бы из красного кирпича и в другом стиле. Перед домом раскинулся пологий газон. Поперек открытки тянулась надпись: Перед поездкой в Пензанс мы чудно пили чай в имении Трепассен.
— Все равно послушаем, — стоял на своем Зелкин. — Может, у нас возникнут какие-нибудь идеи.
– Вы можете вспомнить его имя?
Значит, это и есть имение Трепассен. То самое. Не скромный коттеджик, не часть викторианского таунхауса с претенциозным названием, а настоящая загородная усадьба.
Он нажал кнопку, и лента начала медленно крутиться. Через миниатюрный динамик донесся металлический голос Барретта:
– Говорил же вам – фамилия то ли Кожедубов, то ли Кожемякин. А имени не было – на что оно? Роста – моего, лысый, только на висках седые волосы. Нос длинный, восточный такой нос… Оставьте меня в покое, господин Боннар. Тут уж ничем не поможешь… хотя спасибо за сочувствие…
Да с долей, пусть и небольшой, такого наследства можно не только оплатить все счета, можно куда больше. Можно вернуть уверенность, которую Хэл потеряла после смерти мамы. Даже пятьсот фунтов дадут ей передышку, в которой она так нуждалась уже много месяцев.
– Жаль, что мои убийцы давно на том свете. Я бы с ними разобрался! А ваших отыскать теперь – проще пареной репы.
«Защита в данном деле руководствовалась идеями самых больших юридических умов нашего времени. Судья Верховного суда Дуглас писал: „Идея использовать цензуру для запрета мыслей о сексе опасна. Человек без эротических помыслов — ненормален. Сексуальные мысли могут привести к сексуальному опыту и сделают семейную жизнь прочнее и лучше. Сексуальные мысли придают любви привлекательность, и поэтому их нельзя запретить. Если в них вплетаются незаконные элементы, с юридической точки зрения это не страшно, потому что всегда лучше приобретать опыт в сексе скорее дома, чем за его стенами“.
Часы в верхней части экрана показывали половину первого, Хэл понимала, что надо спать, но не закрывала телефон. Наоборот, она села в кровати – от пара, поднимающегося от чашки с чаем, запотели очки – и продолжила поиск в Интернете, гуляя по страницам и чувствуя странную мешанину возникающих эмоций, согревающих ее больше, чем чай.
– Вы очень хороший человек, – сказал на это Столешников. – Но вы бессильны против системы.
Эти слова принадлежат члену Верховного суда Соединенных Штатов. Не думать о сексе ненормально, думать о нем нормально. Использование закона против непристойности с целью запрета секса несет в себе опасность. Запрещение произведения искусства на том основании, что оно вызывает сексуальные фантазии и мысли, угрожает здоровью общества. Этой мыслью руководствовалась защита на процессе.
Тревогу? Да. А еще страх, и в немалой степени. Но больше всего то, на что она не осмеливалась много лет. Надежду.
– Какой системы?
Глава 3
Не только судья Дуглас дал нам руководство к действию. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году на знаменитом процессе Рота другой член Верховного суда, судья Бреннан, произнес следующие слова: „Секс и непристойность — не синонимы. Непристойность имеет отношение к сексу, когда вызывает похотливые желания. Описание секса в произведениях искусства, литературе, научных трудах не является само по себе основанием забывать, что Конституция стоит на защите свобод слова и печати. Секс является великой и таинственной движущей силой жизни человека и всегда интересовал людей. Это одна из самых важных проблем, которые стоят перед человечеством“».
На следующее утро Хэл проснулась поздно. Солнце уже взошло и косыми лучами пробивалось сквозь занавески в спальне, а она лежала неподвижно, чувствуя смешанное со страхом возбуждение и пытаясь сообразить, чем оно вызвано.
– Вы еще не поняли? Мы из одной системы попали в другую, и тут тоже свои запреты, свои возможности, но главным образом – свои невозможности…
Вспомнив, она съежилась, как будто ей пару раз крепко саданули по почкам.
Барретт замигал, услышав свой голос, но Зелкин зачарованно слушал. Он остановил магнитофон, прокрутил пленку вперед и вновь включил.
– А вот посмотрим.
Страх – это стопка счетов на кофейном столике, а еще хуже счетов – два напечатанных письма, отправленных не по почте… А вот возбуждение…
— Я хотел, чтобы вы услышали еще пару отрывков. Хочу найти… Вот он. Я хочу вновь услышать тот кусок, Майк, где ты говоришь о фантазиях, которые создают порнографические книги. Слушайте.
Ночью Хэл пыталась убедить себя, что все это ерунда. Тот факт, что Эстер Вестуэй жила в Трепассене, еще не означал, что она в самом деле владела этим огромным имением с открытки. В наши дни ни у кого не бывает таких больших домов. То, что она там умерла, еще не значит, что имение было ее собственностью. Скорее всего, сейчас там дом престарелых.
Привидения могут слоняться и днем, но во мраке они лучше себя чувствуют. Поэтому Адам на дело пошел, когда стемнело. Он знал, что сейчас уж никто не вцепится в затылок, раз метка оставлена. О том, что за сила присматривает за призраками и для каждого из них определяет свои загадочные правила, он не думал. Это было для него так же непостижимо, как таблица Менделеева, из-за которой он много лет назад вылетел из гимназии.
А экономка? – шептал голос в глубине сознания. А эти слова – «позаботится о комнате»? Ведь так бы не писали о доме престарелых, правда?
Комнату опять наполнил голос Барретта:
– Не важно, – сказала Хэл вслух, испугавшись звука собственного голоса в безмолвной квартире.
Метка лежала у дверей котовьего жилища. Адам проник вовнутрь и обнаружил кота в дальнем углу квартиры – там, где трудился за столом его хозяин. Хозяин тыкал пальцами в кнопочное устройство, а кот лежал рядом и заигрывал – подбивал лапой хозяйскую руку, отчего на цветной доске перед устройством, судя по возмущенным возгласам, появлялась ахинея.
Она встала, оправила помятую одежду и нацепила очки. Прилаживая их на нос, строго посмотрела в зеркало.
Не важно, владела ли Эстер Вестуэй комнатой, или флигелем, или коттеджем на территории Трепассена, или всем этим чертовым имением. Несомненно, произошла ошибка. Она не бабушка Хэл. Деньги принадлежат кому-то другому, вот и вся история. Завтра она напишет письмо мистеру Тресвику и все объяснит.
«Леди и джентльмены, члены жюри, вы выслушали показания знаменитого психиатра, доктора Йейла Файнгуда, который остановился на безвредном влиянии порнографии. Самый страшный эффект от чтения таких книг заключается в том, как заявил следователь, что они создают в голове читателя фантазии. Рассматривая эту проблему, два английских психолога задали себе один и тот же вопрос: что такого ужасного в эротических фантазиях и распространении шокирующей кое-кого информации, которая вызывает у сексуально незрелых людей эти фантазии? Это очень важный вопрос. Прежде чем отвечать на него, следовало бы попытаться выяснить влияние таких фантазий на читателя. Великий Сэмюэль Пепис прочитал в тысяча шестьсот шестьдесят восьмом году порнографическую книгу и сильно возбудился. Эта книга была издана тремя годами ранее и называлась „L\'Ecole des filles“.
[26] Ее автор Майк Миллиот. Она состоит из диалога между двумя женщинами, девственницей и другой, обладающей большим сексуальным опытом. Пепис назвал ее „ужасно развратной книгой“, но тем не менее прочитал и позже признался, что она вызвала у него эрекцию и возбудила достаточно сильно, чтобы он мастурбировал. Этот побочный эффект чтения таких книг был хорошо понят другим писателем, графом де Мирабу, государственным деятелем, который сыграл немалую роль во Французской революции. В тысяча семьсот девяносто первом году он стал президентом Национального собрания. Когда Мирабу посадили в тюрьму за то, что он переманил у семидесятилетнего старика молоденькую девятнадцатилетнюю жену, он попытался облегчить скуку тюремного заточения с помощью написания трактатов и книг, которые были порнографическими по содержанию. Одна из последних таких работ была озаглавлена „Ма Conversion“,
[27] и Мирабу откровенно призвал читателей в предисловии к этой эротической книге: „Теперь читайте, переваривайте и мастурбируйте“».
Адам видел такое в особняке и примерно представлял, какая от этой штуки возможна польза. Оставалось слиться с котом так, как это проделывал Дамиан Боэций. Старец, прожив столько лет сперва в человеческой плоти, потом в призрачной, обрел совершенно детскую безмятежность и простодушие – ему и в голову не пришло объяснить, каким образом он вселяется в животное.
А сегодня… Хэл посмотрела на часы и покачала головой. Сегодня у нее едва осталось время принять душ. Часы показывали двадцать минут двенадцатого, и она почти уже опоздала на работу.
Зелкин рассмеялся:
– Кыш, брысь! – вдруг закричал хозяин. Кот, видно, рассердил его всерьез – и сам это понял. Он попытался с места вскочить на книжную полку – на самый верх, где, видимо, имел надежное убежище. Но не допрыгнул, ухватился за книжные корешки и вместе с толстыми томами рухнул на стол, прямо на кнопочное устройство.
Хэл стояла под душем, горячая вода молотила по черепной коробке, выбивая оттуда все мысли, когда, заглушая шум воды, опять послышался шепот: А если это правда? Ведь ты получила письмо? У них есть твой адрес, они знают, как тебя зовут.
Нет, если начистоту, это все-таки ерунда. Единственный дедушка и единственная бабушка Хэл умерли много лет назад, до ее рождения. И бабушку звали не Эстер, ее звали… Мэрион?
— Отлично, Майк. Присяжные будут ловить каждое твое слово. Сейчас последует продолжение.
Хозяин уставился на цветную доску, ахнул и заорал:
Может быть, Мэрион – второе имя? Так ведь бывает? Одно имя на каждый день, а другое для документов. А что, если?..
Заткнись, сказала себе Хэл. Немедленно заткнись. Ты знаешь, что это ерунда. И просто уговариваешь себя, потому что хочешь, чтобы это было правдой.
– Лопнуло мое терпение! На мусорку жить пойдешь!
В динамике вновь раздался голос Барретта:
И все-таки голос присмирел, и Хэл, скорее для того, чтобы он не вернулся, закрыла воду, закуталась в полотенце и прошла в спальню. Под кроватью стоял тяжелый деревянный ящик. Она его вытащила, поморщившись от скрежета колесиков по деревянному полу и понадеявшись, что соседи снизу не балуют себя долгим валянием в постели по утрам.
Он кинулся ловить кота, тот очень ловко спрятался под диван, но там его настигла швабра. Кот помчался к двери, толстый сердитый хозяин – за ним, Адам – за хозяином, и все вместе оказались в прихожей. Там коту негде было спрятаться, и карающая швабра нависла над ним, и Адам перепугался до полусмерти – этот пузатый дурак мог искалечить драгоценное животное! Что тут может сделать призрак? Да ничего!
«\'\'Мастурбируйте». Может, это слово вызывает у кого-нибудь краску смущения. Естественно, защита стремилась совсем не к этому… хотя Марк Твен шутливо выступал в его защиту в своем неизвестном памфлете «Некоторые мысли о науке онанизма». Защита просто пытается показать, что самым страшным итогом чтения порнографических книг может быть мастурбация, вещь вполне безобидная. Зато читатель детектива с убийством не будет иметь такого безопасного выхода эмоциям, чтобы удовлетворить свою сверхвозбужденную враждебность. Ну, разве что выскочить на улицу и кого-нибудь убить.
В ящике в полном беспорядке были навалены важные бумаги – страховка, арендный договор на квартиру, счета, ее паспорт… Хэл поднимала слой за слоем, чувствуя себя археологом собственной истории. Договор на приобретение пакета телевизионных каналов – мимо, счет за ремонт прорванной трубы – мимо. Дальше, вниз – к прослойке, где была сплошная боль: свидетельство о смерти мамы, копия ее завещания, полицейский протокол, мамины выцветшие водительские права. Под документами темнела сложенная аккуратным квадратиком вуаль – тонкий черный газ, обшитый капельками гагата.
Однако Адам крепко запомнил рассуждения брата Альбрехта о сильных желаниях. Главное было – захотеть спасти кота, изо всех сил захотеть, и тогда что-то обязательно произойдет!
Ком встал в горле у Хэл, когда она откладывала ее в сторону, стараясь поскорее проскочить горькие воспоминания и перейти к более древним слоям – бумагам, которые считала нужным хранить мама, сложенным аккуратнее, – сама Хэл совала документы абы как. Там были конверт с ее собственными экзаменационными сертификатами, программка школьного спектакля с ее участием, ее фотография вместе с давным-давно исчезнувшим ухажером, на которой она выглядела очень робкой.
Это подводит нас к другому моменту, который защита стремилась раскрыть с помощью показаний свидетелей. Существует определенный парадокс, который Герсон Леман, ярый поборник цензуры, кратко сформулировал так: «Убийство — преступление. Описание убийства — не преступление. Секс не преступление. Описание секса — преступление». Эту мысль можно выразить и по-другому. Хорошо известный английский антрополог, Джеффри Горер, задался вопросом, почему цензоры думают, что чтение книги о сексе навредит читателю и толкнет на совершение сексуального насилия, но чтение книги об убийстве, детектива, не навредит читателю и не заставит его совершить убийство? На этот вопрос есть психологические ответы, которые вы и услышали в этой комнате.
Адам кинулся между котом и шваброй.
И наконец пластиковая папка с аккуратной надписью: Важное – метрики, а в ней два красно-бежевых документа, заполненных от руки, наверху – корона с пышным орнаментом. Заверенная копия – значилось в верхней части листа. Сначала Хэл: Хэрриет Маргарида Вестуэй, родилась 15 мая 1995 года. Мать: Маргарида Вестуэй. Род занятий не обозначен. В графе «Отец» был крепкий прочерк, словно чтобы никто не посмел заполнить квадратик по собственному усмотрению.
Нет, швабра не отскочила, не сломалась, и хозяин не заорал благим матом, встретившись взглядом с привидением, хотя Адаму и казалось, что удалось на мгновение стать зримым. Просто человек вдруг окаменел, потом вздохнул, опустил свое страшное оружие и, ворча, пошел прочь.
В ходе разбирательства защита постаралась представить доказательства, которые поддержали бы мысли двух человек — психиатра и репортера. Доктор Роберт Линдер однажды написал следующее: «Я убежден, что существуют так называемые спорные книги и подобные им материалы, которые, исчезни они завтра с лица земли, никак не повлияют на статистику преступлений, правонарушений, антиобщественного или аморального поведения. С земли вместе с ними не исчезнут разочарование и отрицание общества, и подростки, и взрослые будут точно так же восставать против его устоев. Эти проблемы можно решить, только если храбро взглянуть в лицо главным проблемам, стоящим перед обществом и человеком, которые и вызывают такое поведение».
Под этой метрикой лежала другая, более старая, с более отчетливыми потертостями на сгибах. Маргарида Вестуэй. Мама. Взгляд Хэл переместился к графе «Родители». Отец: Уильям Ховард Райнер Вестуэй, род занятий: бухгалтер, а ниже: Мать: Мэрион Элизабет Вестуэй, девичья фамилия: Браун. У бабушки род занятий тоже не обозначен.
– Обошлось, брат, – сказал коту Адам. – Видишь, оказывается, я могу немало. Иди сюда, не бойся, я не дам тебя в обиду.
Репортер Сидни Харрис написал об этом так: «Я не верю, что непристойность любого рода так уж вредна, как кое-кто считает. Глубочайшая безнравственность нашего времени состоит в жестокости, безразличии, несправедливости. Если бы все, что считается непристойным и грязным, исчезло вмиг, то наш мир никак не улучшился бы, не говоря уж об улучшении морали граждан».
Ну что ж, так тому и быть.
Кот понял, подошел, Адам опустился на корточки, обнял его и увидел, как из звериной шубки вырастают те самые острые светлые иголочки…
Зелкин остановил магнитофон и начал перематывать вперед.
Она не осознавала, как же сильно надеялась на чудо, пока все не лопнуло, а соблазнительные мысли об оплате долгов и какой-то там уверенности не сдулись подобно воздушному шарику.
…Два дня спустя молодой следователь Алексей Воронин постучался в кабинет к своему прямому начальству, подполковнику Ефремову.
Барретт запротестовал:
Значительность состояния… – заманчиво шептал голос прямо в ухо. Наследники по завещанию… члены семьи…
– Входи, Леша. В чем дело?
— Мы уже достаточно наслушались, Эйб. Хватит.
Это по отцу, продолжал голос, пока она одевалась. У тебя ведь есть и вторая бабушка.
– Вадим Сергеевич, вы мне верите?
— Ну, еще один кусочек, Майк. Где ты говоришь о Платоне. Кстати, откуда ты знаешь, что он использует Платона в своей заключительной речи?
Хэл с горечью мотнула головой. Если наше подсознание и может нас выдать, то подсознание Хэл как раз этим сейчас и занималось.
– Верю. А что?
— Я слышал его выступление на митинге ОБЗПЖ, — ответил Барретт. — Он не удержится и опять ввернет Платона.
Годами она выдумывала истории про своего отца, сплетая все более сложные для подружек в школе, чтобы скрыть, что она ничего не знает, и злость на мать за то, что та так мало ей рассказывает. Он то был летчиком, который потерпел аварию и упал в море. То полицейским, внедренным в преступную среду, которого начальство потом заставило вернуться к настоящей жизни. То знаменитостью, имя которого раскрыть нельзя, иначе их затравят таблоиды и на жизни отца можно будет поставить крест.
– Я похож на сумасшедшего?
— Нашел, — сказал Зелкин. — Тише. Внимание. Голос нашего учителя.
Наконец слухи дошли до учителей, кто-то кому-то что-то сказал, и мама, отведя Хэл в сторонку, рассказала ей правду. Оказывается, с ее отцом мама провела один вечер в брайтонском ночном клубе и больше его не видела. У него был испанский акцент, а больше мама ничего не знала.
– Нет, не похож.
Барретт в очередной раз услышал свой голос и закрыл глаза, все прислушались.
– Ты даже не спросила, как его зовут? – недоверчиво нахмурилась Хэл, и мама, закусив губу, покачала головой. Щеки у нее пылали, и ей было так неловко, как Хэл, пожалуй, еще не видела.
– Или на любителя дурацких розыгрышей?
Прости, сказала мама. Я не хотела, чтобы ты узнала все так, но нужно же положить конец этому… Она запнулась, из деликатности не произнеся слова, вертевшегося на языке, но Хэл даже семи лет от роду была достаточно проницательна и догадалась о том, что не было сказано.
«Уважаемый представитель народа сказал вам, что философ Платон выступал за цензуру литературы. Все верно. Он даже хотел подвергнуть цензуре для молодежи „Одиссею“ Гомера, но обвинитель не сообщил вам, что Платон хотел также подвергнуть цензуре и музыку, особенно флейту. Если бы я жил в республике Платона, мне бы это не очень понравилось, потому что я люблю флейту, поиграть на ней и насладиться нежными звуками, поскольку цензор сказал мне, что флейта может развратить меня. Тут встает очень важный вопрос: кто может знать, что следует, а что не следует запрещать для других? Кто знает, что является непристойным для другого человека?
Этому вранью… А правда в том, что ее отец не представлял собой ничего особенного. Кем он был, где жил – она понятия не имела и вряд ли когда-нибудь узнает. Скорее всего, вернулся себе в Испанию, или в Мексику, или откуда он там приехал. Но одно она знала точно: его почти наверняка звали не Вестуэй.
– Опять же не похож. А к чему ты клонишь?
Представитель народа уверен, что может распознать непристойность. С той же уверенностью он утверждает, что поступки и мотивы порнографиста и книготорговца ясны и понятны ему. Однако обвинение опустило ключевой момент — ни слова не было сказано о самом цензоре. По нашему мнению, если психика порнографиста имеет отношение к процессу, то и психика цензора, человека, который должен решать, является книга непристойной или не является, имеет не менее важное отношение к суду.
Так что откуда бы ни взялась ошибка, она явно не отсюда. Но это ошибка. Где-то перепутались проводки. Может быть, в другом городе живет еще одна Хэрриет Вестуэй, имеющая все права на наследство. А может, это какие-то охотники за наследниками. Когда умирает человек, не имеющий прямых наследников, деньги обращаются в пыль, если только душеприказчики, чтобы поживиться, не разыщут каких-нибудь родственников, сколь угодно дальних.
Леша положил на стол лист распечатки.
Где уж там правда, но деньги не ее, она не может на них претендовать. И на это голосу ответить было нечего.
– Вот, почитайте.
Представители этой древней профессии обладают одним общим свойством. Они убеждены, будто знают, что хорошо, а что плохо для всех остальных. Цензоры говорят, что такая книга, как „Семь минут“, может причинить нам вред, даже заставить нас совершить насильственные действия, но почему они должны защищать „нас“, а не „себя“? Почему этот цензор, который подвержен такому же опасному влиянию, как и мы, никогда не может быть испорчен, не может заразиться, не может превратиться в насильника, прочитав такую книгу? Почему порнографическая литература может нанести вред всем, кроме самого цензора?
Хэл торопливо засунула бумаги под кровать и оделась. Куда-то подевалась щетка, но она, как могла, пригладила волосы руками и осмотрела себя в зеркале у входной двери. Лицо напряженное, бледнее обычного, непричесанные мокрые черные пряди придают вид ненаписанного персонажа «Оливера Твиста». Макияж, пожалуй, мог бы исправить положение, но это не ее стиль.
И подполковник Ефремов прочел:
Когда она надевала не просохшее с ночи пальто, голос напоследок шепнул: А знаешь, попробуй-ка ты их получить. На это мало кто способен, но если кто и выцарапает эти деньги, так это ты.
Эти мысли вынуждают задать более конкретный вопрос: кто из тысяч знаменитых и уважаемых людей, которые на протяжении всей истории человечества собирали и читали порнографические книги, совершил под их воздействием преступление? Например, Ричард Монктон Милнс, первый барон Хьютон, образованнейший человек, собирал порнографию. Или Кавентри Памор, поэт, католик, который тоже собирал порнографию. Или, наконец, наши американские символы делового успеха, Дж. Пирпойнт Морган и Генри Хантингтон, собиравшие в своих библиотеках порнографические книги. А доктор Альфред Кинси, наш сексуальный „освободитель“, коллекционировал эротику и порнографию в научных целях. Почему ничего дурного не происходит с тысячами библиотекарей Британского музея в Лондоне, которые следят за двадцатью тысячами так называемых „непристойных“ книг, или с прелатами ватиканской библиотеки в Риме, в которой двадцать пять тысяч книг эротического содержания? Где доказательства, что сексуальные книги развратили хоть кого-нибудь из этих людей?
«Сударь, сейф из дома на Большой Купеческой унес мерзавец, который сам его поставил. Фамилия – Кожедубов или Кожемякин, рост выше среднего, плешив, виски седые, нос длинный. Извольте проверить его алиби».
Заткнись, сказала про себя Хэл, заскрежетав зубами. За-ткнись.
Она сказала так, не потому что не поверила. А потому что это было правдой.
– Это что за странный доклад?
Далее мне хотелось бы остановиться на двух самых известных в англоязычном мире цензорах: Томасе Боулдере, который умер в Англии в тысяча восемьсот двадцать пятом году, и Энтони Комстоке, который умер в Соединенных Штатах в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Оба они прожили по семидесяти одному году и посвятили большую часть своих жизней цензуре книг, но ни одного из них чтение непристойных книг не заставило совершить изнасилование или убийство.
1 декабря 1994 года
– Это я обнаружил у себя дома на мониторе ноутбука. Ходил принять душ, ноутбук был включен, я с девушкой переписывался. Прихожу – а там это… Откуда взялось – не знаю! Девушка тоже ничего не понимает. Фамилии незнакомые, по делу о краже сейфа такие не проходили!
Томас Боулдер, врач и священник, после чтения пьес Шекспира пришел в ужас. В „Двенадцатой ночи“ он нашел неприличные строки о женских половых органах, а в „Много шума из ничего“ — „гульфик у Геркулеса такого же размера, как палица“. Он читал у Шекспира и такие пьесы, как „Ромео и Джульетта“, „Гамлет“, „Макбет“ с их грубыми шутками и словечками типа „сука“ и „шлюха“. Боулдер знал, что следует сделать для спасения молодежи от разврата Шекспира, и он сделал это. В тысяча восемьсот восемнадцатом году Боулдер опубликовал свое обработанное и очищенное десятитомное собрание так называемого „Семейного Шекспира“. Он объяснил: „Некоторые слова и фразы настолько неприличны, что они должны быть изъяты“. Негодующим критикам, которые разозлились на его цензорское рвение и ханжество, Боулдер ответил: „Если слово или фраза имеют такой смысл, что первым делом вызывают у читателя похотливые мысли, тогда их не следует произносить и писать, а если они уже напечатаны, их необходимо изъять“. Так один человек перевернул кости великого Шекспира. В год смерти Боулдер издал свою версию „Истории упадка и разрушения Римской империи“ для читателей, которым, по его мнению, следует указать, что можно читать, а что — нельзя.
– Насколько я помню, дело передали Марчуку.
Сегодня первый день адвента, и воздух должен бы дышать чем-то новым, должен бы начаться отсчет времени перед таким важным событием, а вместо этого я проснулась разбитая, с неясным страхом.
Я не притрагивалась к картам больше недели. Не видела необходимости. Но сегодня сидела за столом у окна, укутавшись в пуховое одеяло, и у меня зачесались руки, я решила, что неплохо бы разложить. Но только потратив кучу времени, перебирая, перемешивая карты, пробуя разные расклады, ни один из которых не показался мне правильным, я поняла, что нужно сделать.
У меня в комнате не было свечей, поэтому я пошла в гостиную и взяла из большого латунного подсвечника свечку и спички, лежавшие у камина. Спички я бросила в карман, а слишком длинная свечка в карман не помещалась, поэтому я сунула ее в рукав кофты, на случай если кто-нибудь встретится на лестнице и спросит, что я собираюсь делать.
Вернувшись к себе, я разместила на столе все свое хозяйство: карты, свечку, спички и пустую чайную чашку. Оплавив нижний конец свечи, я закрепила ее на дне чашки, зажгла и три раза провела карты через пламя.
Сделав это, я задула свечу и просто сидела с картами в руках, глядя в окно на заснеженный газон. Карты стали… другими. Более легкими. Как будто сгорели все сомнения и дурные предчувствия. И я поняла, что нужно сделать.
Разложив старшие арканы лицом вниз, я выбрала три карты и выложила их в ряд. Прошлое. Настоящее. Будущее. Вопросы теснились в голове, но я постаралась мыслить ясно и сосредоточиться лишь на одном – и не на вопросе, а на ответе, распускающемся цветком в моем теле. Потом перевернула карты лицом вверх.
Первой картой, обозначающей прошлое, оказались Влюбленные – не вверх ногами, а как положено, и я невольно улыбнулась. В картах таро не всегда правильно останавливаться на первом же значении символа, но в данном случае оно уместно. На лежавшей передо мной карте были изображены переплетенные обнаженные тела мужчины и женщины, их окружают цветы; рука мужчина покоится на груди женщины; сверху влюбленных заливает пылающий свет. Я люблю эту карту – и смотреть на нее, и толковать, но значения ее необязательно радостные. Это могут быть и сладострастие, и искушение, и уязвимость. Однако сейчас, после очищения огнем, я видела только самое простое – вот мужчина и женщина, и они любят друг друга.
Следующая карта, которую я перевернула, оказалась Шутом, но вверх ногами. Этого я не ожидала. Все заново, новая жизнь, перемены – это пожалуйста. Но вверх ногами? Глупость. Каприз. Неосмотрительность. Улыбка сползла с моих губ, я отпихнула Шута и поспешила к третьей карте, самой важной – будущему.
Она тоже открылась вверх ногами, и у меня свело живот. Я почти пожалела, что уселась за карты. Хоть бы не сейчас, не сегодня. Я отлично знала свою колоду, мне не нужно было переворачивать карту, но даже так, вверх ногами, я посмотрела на нее другими глазами, будто видела впервые. Справедливость. Женщина с серьезным лицом сидит на троне, словно осознавая свою ответственность, а равно невозможность добиться правды в таком мире, как наш. В левой руке она держит весы, а в правой – меч, готовый и карать, и миловать.
Я долго смотрела, пытаясь понять, что хочет мне сказать женщина, сидящая на троне, и все-таки даже сейчас точно не знаю. Я так надеялась, что, если буду вести дневник, прояснится, что хотят сказать мне карты, но вместо этого ощущаю лишь смятение. Подлость? Неужели это действительно может оказаться правдой? Или я неверно толкую? Сижу, перебираю остальные, более глубокие, более тонкие значения: готовность обманываться, ловушки черно-белого мышления, ложные предположения – и ни одно меня не убеждает.
Целый день я думала о последней карте – о будущем. И все-таки не поняла. Как бы я хотела с кем-нибудь поговорить, обсудить это. Но я прекрасно знаю, что Мод думает о таро. Груда дымной дури, сказала она, когда я предложила погадать ей. Потом, правда, согласилась, но фыркнув с презрительным видом. Я видела, как она задумалась, когда я перевернула выбранные ею карты, и поинтересовалась, на какой вопрос она хочет получить ответ.
– Если уж ты такая до мозга костей ясновидящая, может, сама скажешь? – спросила она, постукивая по карте кончиком пальца.
Но я только покачала головой, пытаясь скрыть раздражение, и ответила, что таро – это не фокусы на вечеринке, не ментализм дешевых иллюзионистов по субботнему ящику, которые называют людям их второе имя или угадывают надпись на карманных часах. Это больше, глубже, реальнее.
После гадания я протерла колоду, расстроившись даже не тому, что Мод дотрагивала– Да, я понимаю, он опытнее. Но это ведь появилось у меня!
В Нью-Йорке наш собственный Боулдер по имени Энтони Комсток, ветеран Гражданской войны, верный сторонник Христианского союза молодых людей, с бакенбардами и в красном фланелевом нижнем белье, которое постоянно выглядывало из-под манжет черного сюртука, отправился со своей непогрешимой Библией в крестовый поход, растянувшийся на всю жизнь, против развратной и мерзкой литературы и искусства. В тысяча девятьсот тринадцатом году этот ветеран Министерства почт Соединенных Штатов и многолетний президент нью-йоркского общества борьбы с пороком хвалился, что отправил в тюрьму стольких издателей и писателей, что ими можно забить шестьдесят один железнодорожный вагон, и что уничтожил сто шестьдесят тонн непристойной литературы. Он сам признался, что его фанатическое пуританство заставило шестнадцать человек совершить самоубийство. Комсток заставил Министерство внутренних дел уволить Уолта Уитмена за „Листья травы“. Он заставил запретить книгу Маргарет Сангер по контролю над рождаемостью и отправил ее мужа в тюрьму за продажу этой непристойной книги. Он нападал на пьесы Бернарда Шоу и безобидную картину Пола Чабаса „Сентябрьское утро“, изображающую нагую девушку. После смерти Комстока Хейвуд Браун написал ему эпитафию: „Энтони Комсток мог быть совершенно прав в своем предположении, что Бог допустил ужасную ошибку, разделив людей на мужчин и женщин, но заговор молчания по этому вопросу едва ли может что-нибудь изменить“.
сь до карт, а ее презрительному к ним отношению. Но теперь, вспоминая тот день, я кое-что понимаю. Когда Мод перевернула карту будущего, я сказала ей кое-что еще, о чем мне следовало бы вспомнить сегодня самой и что дает некоторое утешение. Дело в том, что карты не предсказывают будущее. Они лишь показывают нам, как может повернуться та или иная ситуация, создаваемая нашей энергией, которую мы привносим в толкование. Другой день, другое настроение, другая энергетическая картина – и на тот же самый вопрос можно получить совершенно иной ответ.
Все мы обладаем свободной волей. Ответ, который дают карты, может направить нас по нашему пути. Мне же нужно лишь понять, что они говорят.