Гриффит переписал название страховой компании и адрес. Его взгляд упал на фамилию держателя полиса. На какое-то мгновение он замер, потом поднял массивную голову и посмотрел на Барретта. Его руки рассовали блокнот, ручку и страховую карточку Барретта по карманам, а когда появились снова, то были сжаты в кулаки. Фрэнк Гриффит угрожающе шагнул к Барретту. Тот машинально сделал шаг назад и оказался прижатым к «бентли». Он впервые в своей жизни видел такую ненависть на человеческом лице.
— Я узнал тебя, сукин сын, — прохрипел Гриффит. — Что ты здесь делаешь, черт бы тебя побрал?
— Это свободная страна, — глупо ответил Майк Барретт.
— Свободная страна, да? Только не для таких, как ты. Почему ты слоняешься около моего дома? Шпионишь за мной и моим сыном?
— Вы и ваш сын меня больше не интересуете.
— Я в этом не уверен. Сегодня утром в суде ты вел себя как последний трус. Может, теперь ты хочешь что-нибудь найти, чтобы поправить свои дела.
Барретт приподнял левую руку, ожидая удара Гриффита.
— Я бы с удовольствием набил тебе морду, но не хочу рекламировать тебя. Тебе не удастся спровоцировать меня, но предупреждаю: уноси отсюда ноги подобру-поздорову. Я сейчас иду в дом, но вернусь через пять минут. Если ты еще будешь здесь, я сделаю из тебя котлету и передам фараонам за нарушение границ частного владения. Понял?
С этими словами Фрэнк Гриффит отвернулся от Барретта, обошел машину и сел за руль. Барретт украдкой бросил взгляд в сторону дома. Мэгги до сих пор не было. Он сел в машину и отъехал чуть дальше. «Бентли» свернул на подъездную дорогу. Барретт проводил его взглядом, произнес еще одну молитву за Мэгги и закрыл глаза. Потом открыл их и проехал немного вперед, чтобы было лучше видно.
Он увидел, как Гриффит вышел из гаража, открыл дверь и скрылся в доме.
Бедная Мэгги.
Делать было нечего, оставалось только ждать.
Потом он заметил какое-то движение. Кто-то выскочил из-за дома, и через лужайку стремглав пронеслась женская фигурка.
Мэгги, запыхавшись, подбежала к машине.
— О господи, я так испугалась.
— Залезай, — скомандовал Барретт.
Она села впереди.
— В дом я попала, Майк, но мне пришлось спрятаться от сиделки, которую наняли вместо меня. Она помогала тете Этель спуститься вниз. Потом мне удалось наконец пробраться в кабинет, но, когда я выходила оттуда, меня заметила тетя Этель. Она знала, что меня уволили, и мне пришлось сказать, что я вернулась за личными вещами, которые забыла. Ей захотелось поболтать. Она сказала, что я не должна была ссориться с ее мужем, что ей жаль, что она пыталась уговорить его разрешить мне остаться. Время шло, и я умирала от нетерпения. Потом я услышала шум на улице, увидела столкновение ваших машин и сказала ей, что нужно посмотреть, что там произошло. Я выбежала из дома и увидела вас с дядей Фрэнком. Пришлось опять спрятаться за углом. Когда хлопнула входная дверь, я помчалась через лужайку. Фуф. И вот я здесь!
Барретт развернулся и на большой скорости спустился с холма. У заправочной станции он остановился и протянул руку:
— Она у тебя, Мэгги?
Девушка улыбнулась, достала из сумочки почтовую открытку и положила на его ладонь.
— Вот твои ключи к царству.
Он смотрел на глянцевую фотографию санатория «Саннисайд». На обратной стороне был текст. Справа — адрес и имя Фрэнка Гриффита, а слева все пространство, отведенное для сообщения, было до последнего миллиметра заполнено мелким почерком. Более-менее легко можно было разобрать только подпись: «Касси Макгро».
— Текст и подпись написаны разными почерками, — заметил Барретт. — Давай проверим, настоящая подпись или нет?
Из внутреннего кармана пиджака он достал фотокопии, сделанные в Парктаунском колледже, и развернул их. Потом положил обратную сторону фотографии, на которой были сняты О\'Фланаган, Джадвей и Касси Макгро, рядом с почтовой открыткой.
— Ну? — спросила Мэгги.
— Старая написана твердой рукой, а эта похожа на кардиограмму, но и тут, и там одинаковые плоские верхушки у «г» и похожие на стрелы точки над «i»… — Он поднял голову и улыбнулся. — Да, подпись сделана той же самой рукой. Мы нашли Касси Макгро.
— Слава богу.
— И благодаря тебе. — Майк вновь завел машину. — Куда тебя отвезти?
— Я надеялась, что ты отвезешь меня домой.
— Домой?
— К себе.
Он уже собрался трогаться с места.
— У меня только одна кровать, Мэгги, одна двуспальная кровать.
— Двуспальная — значит, для двоих, так ведь?
Он накрыл ее руки, лежавшие на коленях, своими.
— Я говорил, что люблю тебя?
— Почему бы тебе не сказать это позже?
— Позже мне придется улететь в Чикаго.
Мэгги подалась к нему, приоткрыла губы, и они поцеловались, соприкоснувшись языками. Потом она прошептала:
— Неужели Касси не может подождать до завтра?
— Может.
Он отпустил ее, и машина тронулась с места.
10
Чикаго не просто город, который находится на полпути между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком, подумал Барретт. У него яркое и запоминающееся лицо.
Стольким враждебным глазам он казался некрасивым. Карл Сэндберг назвал его «самым большим убийцей свиней в мире», Арнольд Беннетт — «окраиной Варшавы», а Редьярд Киплинг — «грязным городом, в котором жили дикари». Для тех, кто знал Чикаго лучше, это был город, в котором были «Трибьюн» и Вейчел Линсдей, сестры Эверли и Джейн Аддамс, Аль Капоне и Эдгар Ли Мастерс, Сэмюэль Инсалл и Маршал Филд. Для любящих и знающих город людей Чикаго был «Петлей», надземкой, университетом, Центральным Иллинойсским вокзалом, небоскребом «Сирс и Робак», парком Линкольна, Лейк-Шор-драйв, Кук-Каунти, Городом ветров. Это был красивый, устрашающий и волнующий город, который всегда покидаешь в ранней юности и который навсегда остается в сердце.
Как и во многих городах и людях, в нем было много всего, и плохого, и хорошего, думал Барретт, выглядывая в окошко такси, но это явно был не тот город, в котором можно найти Касси Макгро, когда-то жившую в Париже на Монпарнасе.
Тем не менее она в Чикаго, и через какие-то минуты они встретятся лицом к лицу. И его родина, где он провел юность, почти забытая, неожиданно показалась ему прекрасной.
Майк Барретт оставил Мэгги, когда уже совсем рассвело, улетел из Лос-Анджелеса и теперь, во вторник, находился в Чикаго. В небе солнце неуверенно сражалось с целой армией воинственных тучек, но в конце концов проиграло сражение. Он уже проехал большую часть расстояния между отелем «Восточный посланник» и санаторием «Саннисайд», который находился на окраине чикагского Норт-Сайда, и, несмотря на пасмурный день, чувствовал, как в нем кипит энергия. Его переполняло ожидание.
Подняв окно такси, Майк Барретт как бы прогнал мысли о Чикаго, постарался забыть Мэгги и не думать о бесполезном дне, который предстоял Эйбу Зелкину в суде, и наконец сосредоточил все внимание на предстоящей встрече с Касси Макгро.
Почти автоматически, будто это превратилось в привычку, он достал из кармана почтовую открытку и в который уже раз перечитал ее. «Узнала из газеты о том, что произошло с Вашим сыном, и что Вы во всем вините „Семь минут“ и их автора. Я была подругой мистера Джадвея и вдохновила его на создание книги. Клянусь жизнью нашей дочери Джудит, которая сейчас служит Богу, как ее отец когда-то служил человечеству, что мистер Джадвей написал „Семь минут“ с одной-единственной целью: освободить сегодняшнюю молодежь от страха перед сексом. Книга не могла причинить вреда Вашему сыну, наоборот, она поможет ему обрести веру в себя и спасет его. Леру и остальные не знают правды. Поверьте мне и будьте милосердны. Искренне Ваша, Касси Макгро».
«Я верю тебе, Касси, — хотелось крикнуть Барретту, — какой бы ни была твоя правда, но поверишь ли ты мне, когда я попрошу разворошить прошлое? Хватит ли у тебя смелости нарушить свое уединение, рискнуть скандалом и выступить, чтобы спасти живых? Поможешь ли ты нам, Касси?»
Машина остановилась. Таксист выключил счетчик, повернулся и сообщил сумму.
Доставая бумажник, Майк Барретт склонил голову и посмотрел в окно. Санатории такого рода были ему хорошо знакомы. В одном из них, только на Востоке, провела последние годы жизни его мать. То, что он сейчас видел, лишний раз подтверждало его убеждение: у всех у них были одинаковые фасады, все они были одноэтажными, с белыми стенами и чем-то походили на тюрьму. «Саннисайд» отличался от виденных им на Востоке только тем, что по обе стороны от высоких стеклянных дверей стояли горшки с геранью, придавая санаторию более дорогой и ухоженный вид.
Барретт расплатился с таксистом, дав чаевые, быстро вылез из машины и направился по короткой цементной дорожке к «Саннисайду».
Помня санатории, в которых доживала свою жизнь его мать, он ожидал что вот-вот вдохнет слабый запашок мочи и моющих средств, но, к удивлению и радости Барретта, внутри пахло сиренью. Просторный коридор устилала широкая ковровая дорожка. Впереди виднелись стеклянные двери во внутренний дворик, заставленный ящиками с яркими цветами. В центре этого цветочного великолепия, под яркими разноцветными зонтиками стояло несколько металлических столиков, но, за исключением пожилого джентльмена в шляпе, просторном свитере и мешковатых брюках, который клевал носом на стуле, в дворике никого не было.
В регистратуре, расположенной от дверей во дворик, сидела аккуратно одетая и похожая на херувима медсестра. Она с любопытством посмотрела на посетителя.
Майк Барретт представился и объяснил, что прилетел из Лос-Анджелеса, чтобы встретиться с главным врачом санатория. Девушка несколько минут наводила справки по внутренней связи, потом его направили в кабинет главврача. Майк прошел мимо комнаты психотерапии, огромной комнаты отдыха, где работали телевизоры, доски объявлений, и очутился в небольшом кабинете главного врача санатория «Саннисайд». Сейчас он сидел напротив мистера Холлидея, который напоминал чисто выбритого Христа Спасителя, если можно представить себе Христа с лицом бухгалтера. Он встретил Барретта немного настороженной улыбкой. Хотя Барретт явился неожиданно, он мог оказаться родственником потенциального пациента. Погладив пуговицу «Ротари-клуба», Холлидей сказал:
— Вы прилетели из самого Лос-Анджелеса, только чтобы встретиться со мной? Или я неправильно понял? Хотите устроить к нам какого-нибудь знакомого или родственника?
— Я хотел поговорить с вами и одной из ваших пациенток.
— Лос-Анджелес… Я был там на конференции лет пять назад, — с теплотой произнес мистер Холлидей, и Барретт сразу догадался, что доктор приезжал без жены. — Времени для осмотра города почти не было. Мы побывали только в Диснейленде и Ноттс-Берри-Фарм. Огромный санаторий и курорт.
— Никогда не задумывался об этом, — с улыбкой ответил Барретт.
— Ну что же… — Мистер Холлидей слегка подвинул арифмометр и высыпал пепел из пепельницы в корзину для бумаг. — Чем могу служить, мистер Барретт?
— Я хотел бы встретиться с одной из ваших пациенток… или, если будет нужно, с одной из сестер. Только не знаю, с которой.
Мистер Холлидей взял карандаш.
— Имя пациентки?
— Касси Макгро.
Главный врач нахмурился.
— Она белая?
— Да.
— Кроме двух старших сестер, весь персонал в санатории цветной. Что-то не припоминаю у нас пациентки с такой фамилией. — Он взял бумаги. — Макгро, говорите? Сейчас посмотрим.
Он пролистал первые страницы, потом провел карандашом по странице с фамилиями пациентов, начинавшимися на «М».
— Сейчас у нас в санатории больше ста пациентов, но, боюсь, ни одной Макгро. Ни одной фамилии, даже отдаленно похожей на эту. Может, вы говорите о женщине, которая когда-то была здесь, но сейчас ее у нас нет? В таких санаториях, знаете ли, пациенты постоянно меняются. — К нам привозят старых людей, которые обижаются и считают, что их посадили чуть ли не в тюрьму. Им, конечно, одиноко. Когда раз или два в неделю их навещают родственники, они постоянно выслушивают жалобы на администрацию. Родственники с самого начала чувствуют вину, поэтому они обычно верят жалобам и рано или поздно перевозят своих отцов и матерей в другие санатории, но там выслушивают такие же жалобы. После двух-трех переездов они начинают понимать, что виноваты не мы, а старческий синдром. Так что, наверное, ваша Касси Макгро была…
— Мистер Холлидей, она находилась у вас две с половиной недели назад.
— В самом деле? Сейчас проверим списки выбывших за прошлый месяц.
Он открыл ящик стола, потом другой и наконец нашел нужные документы. Медленно прочитал первую страницу, нахмурился и положил бумаги обратно в ящик.
— Никакой Макгро в «Саннисайд» не было ни две с половиной недели назад, ни вообще в прошлом месяце. Извините, мистер Барретт. Может, вы ошиблись санаторием?
Барретт достал почтовую открытку и фотокопии из Парктауна и протянул открытку главному врачу.
— Ваша?
Мистер Холлидей посмотрел на лицевую сторону карточки.
— Да, наша. Мы раздаем их нашим пациентам и дарим посетителям в рекламных целях.
— Переверните ее. — Когда Холлидей перевернул открытку, Барретт добавил: — Касси Макгро подписала одну из ваших открыток… это точно ее подпись… из текста ясно, что она живет здесь.
— Нелегко разобрать, что здесь написано, — пробормотал мистер Холлидей, читая послание. — Да, судя по всему, она пациентка…
— Естественно, текст написан не ее рукой, но подпись принадлежит Касси Макгро. Можете как-нибудь это объяснить?
— Да. — Главврач поднял голову. — В этом нет ничего странного. Большинство из наших пациентов страдают артритом, или у них дрожат руки, поэтому они часто просят посетителей писать за них. Некоторые благотворительные организации каждые две-три недели присылают к нам добровольцев, чтобы они писали за больных, читали им вслух, развлекали. Так что, наверное, эта открытка была написана одним из таких добровольцев и подписана самой пациенткой.
— Если все эти добровольцы из одной организации, тогда я мог бы…
— Нет, человека, который написал эту открытку, искать бесполезно. Десятки благотворительных организаций, сотни добровольцев.
— А дата никак не поможет?
— Я вас понимаю. Хорошо, я попрошу старшую сестру проверить. — Он перечитал текст и в конце что-то вспомнил. — Джадвей… Как же я сразу не вспомнил. Газеты только о нем и пишут. Процесс против непристойности.
— Я защитник на этом процессе.
На лице мистера Холлидея появилось выражение почтения.
— Почему же вы сразу не сказали? К нам не каждый день приезжают знаменитости. Конечно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь. — Он помахал открыткой. — Это имеет какое-нибудь отношение к процессу?
— Самое прямое, — ответил Барретт и принялся рассказывать о прошлом Касси Макгро, о ее отношениях с Дж Дж Джадвеем и о том, как важно защите найти ее.
Холлидей очень внимательно выслушал Барретта и сказал:
— Она была той еще штучкой, да? Но боюсь, у нас нет ни одной такой пациентки.
— Почему нет? Пожилые люди, которые в старости остаются одинокими, должны где-то доживать последние годы. Касси сейчас шестьдесят с лишним лет. Она могла превратиться в немощную старуху. Нам известно, что у нее никого не осталось. Почему же она не может быть здесь?
— Все верно, — сказал мистер Холлидей с нотками почтения в голосе. — Я сейчас проверю наши списки и буду искать Касси Макгро, как золотую жилу.
После пятиминутных поисков Холлидей вновь не нашел ни Макгро, ни какой-то другой пациентки с фамилией, хотя бы отдаленно похожей на Макгро.
— Ничего? — упавшим голосом спросил Барретт.
— Ничего. Разве что она записана у нас под девичьей фамилией. Это — единственная возможность.
— Макгро и есть ее девичья фамилия, — сообщил Барретт, — но вскоре после смерти Джадвея она недолго была замужем.
— Может, поэтому мы и не можем найти ее. Какую фамилию она носила в браке?
— Не знаю, — с несчастным видом ответил Барретт. — А имя, мистер Холлидей? Среди ваших пациенток нет каких-нибудь Касси, пусть с другими фамилиями?
— Посмотрю еще раз. — Главный врач вновь принялся водить пальцем по спискам. Наконец он поднял голову и разочарованно посмотрел на Барретта. — И Касси нет.
— Давайте попробуем по-другому. — Барретт протянул врачу фотокопию. — Здесь образец почерка Касси и ее подпись, относящаяся к тридцатым годам. У нас имеется открытка с ее теперешней подписью. Видите, они не идентичны, но очень похожи. Нельзя ли сравнить их с подписями ваших больных? В конце концов, подпись — то же самое, что отпечатки пальцев.
Мистер Холлидей покачал головой:
— Нет. Мало кто из них подписывается, а если и подписывается, то каждый день по-разному. У нас нет образцов подписей наших пациентов. Документы обычно подписывают родственники, которые привозят их к нам. Я не хочу весь день до вечера ходить и собирать у них автографы, потому что это смутит тех из них, кому трудно писать, а некоторые могут просто отказаться. Если бы вы дали мне несколько недель…
— У меня нет и нескольких дней, мистер Холлидей. Ладно, идея неудачная. Нельзя ли послать сестру с этой открыткой, чтобы она показала подпись Касси всем пациенткам? Я не хочу мешать вашей работе, но это…
— Вот что я вам скажу, — прервал его Холлидей. — Я сделаю это сам. — Я сделаю даже больше… Не только покажу каждой нашей пациентке эти подписи, но и спрошу, узнает она их или нет, и знакомо ли ей имя Касси Макгро. Некоторые могут сейчас дремать, но я их разбужу. Я всех опрошу сам, если вы не возражаете. Это займет с полчаса.
— Возражаю? Я не могу выразить, как я вам признателен. К сожалению, не знаю, чем можно отплатить вам за ваше участие.
Мистер Холлидей подошел к двери.
— Есть способ. Если я найду вам Касси Макгро, вы пришлете мне «Семь минут» со своим автографом.
— Если вы ее найдете, я пришлю вам десять книг, — пообещал Барретт, вставая. — Если же мы ее не найдем, боюсь, книг вообще не будет.
— Если хотите, можете посмотреть телевизор в комнате отдыха.
— Я лучше пройдусь и через полчаса вернусь.
— Нет, возвращайтесь через сорок пять минут.
После ухода главного врача Барретт сел, закурил трубку и задумался. Разочарование переросло чуть ли не в физическую боль. Он вспомнил, на что им с Мэгги пришлось пойти, чтобы попасть сюда, как много они с Зелкином поставили на карту, и печально подумал, что, находясь так близко к Касси Макгро, он все же так же далеко от нее, как и неделю или месяц назад.
Дверь открылась, и мистер Холлидей заглянул в кабинет.
— Вы еще не ушли? Только что проверили с сестрой благотворительные организации, которые присылали своих людей две с половиной недели назад. Не повезло даже больше, чем я думал. В тот день к нам приехал автобус с пожилыми, но здоровыми людьми, которые во время отпусков разъезжают по стране, заглядывая в санатории для престарелых, чтобы подбодрить своих менее везучих сверстников. Нет не то что их имен, но мы даже не знаем, откуда они. Извините. Сейчас иду опрашивать пациенток.
Разочарованный, но продолжающий цепляться за последнюю надежду, Барретт наконец покинул кабинет главного врача. Теперь в коридоре попадались люди. Несколько старушек передвигались в креслах-каталках. Одна медленно шла вдоль стены, держась за перила. На улице наконец выглянуло солнце, и во дворике сидели с полдюжины старушек в шалях и халатах и несколько стариков с тросточками.
И вновь на Барретта нахлынуло разочарование. Одна из этих женщин могла быть Касси Макгро.
Но которая?
Если только она не решила спрятаться от внешнего мира, то, конечно, признается главврачу, когда увидит свои подписи и услышит свое имя. На это он и надеялся. И пошел с этой надеждой бродить по Чикаго.
Вернулся Барретт через пятьдесят минут, а мистер Холлидей уже ждал его.
— Все, к сожалению, получилось так, как я и думал, мистер Барретт. Никто не вспомнил имя Макгро. Или среди них нет мисс Макгро, или мисс Макгро не хочет быть узнанной. Боюсь, что дела неважные, мистер Барретт. Не знаю даже, что еще вам посоветовать. Наверное, ее имя можно внести в список без вести пропавших вроде Чарли Росса, Амброза Бирса, судьи Картера и других.
— Боюсь, вы правы, только мне ужасно не хочется признавать это, — кивнул Барретт.
Он забрал открытку и фотокопию и начал засовывать их в карман, но нащупал там другие фотокопии. Достав их, посмотрел и протянул одну мистеру Холлидею.
— Я вам это не показывал? Это копия старинной фотографии Касси Макгро в Париже в тридцатые годы. Может, стоит показать ее пациентам?
— Едва ли. Если они никак не отреагировали на подписи и имя, то и тут ничего не получится.
— А ваш персонал? Может, кто-нибудь из сестер узнает лицо на фотографии или вспомнит, кому оно принадлежит?
— Совсем мало шансов, мистер Барретт. На этой фотографии двадцатилетняя девушка. Сомневаюсь, что кто-нибудь заметит сходство между двадцатилетней девушкой и шестидесятилетней или даже семидесятилетней старухой.
Майк Барретт решил предпринять последнюю отчаянную попытку.
— Я хотел бы предложить награду, мистер Холлидей. — Он вернул открытку главному врачу. — Не могли бы вы показать фотографию и открытку своим сестрам и передать, что если кто-нибудь из них что-нибудь вспомнит, то получит сто долларов? Пусть она позвонит в отель «Восточный посланник».
— Ну… я не знаю. Большинство сестер дневной смены уже видело открытку, а от старинной фотографии совсем никакого проку. По-моему, бесполезно…
— Просто на всякий случай, мистер Холлидей.
— Уверяю вас, я хочу помочь вам. Для нас будет неплохой рекламой, если вы найдете в «Саннисайд» Касси Макгро, но не думаю, что эти две карточки могут что-нибудь дать. Ну, разве что ради вашего успокоения… В четыре часа заступает вечерняя смена. Знаете, что я сделаю? Я приколю фотографию и открытку к щиту объявлений и напишу, что, если кто-нибудь узнает ее или вспомнит об открытке, пусть свяжется со мной или с вами в «Посланнике». И напишу о награде. Ну как?
— Больше мне не о чем просить.
— В четыре, когда заступит вторая смена, меня не будет, но я загляну в санаторий часов в восемь. Так что если я что-нибудь выясню, то свяжусь с вами. Только, если откровенно, мистер Барретт, я бы на вашем месте приготовился к неудаче.
— Знаю.
Главный врач проводил Барретта до выхода на улицу. У двери Майк остановился.
— Я буду в отеле до восьми часов, мистер Холлидей. Если до этого времени вы не позвоните, я уеду домой.
— Вы не можете выиграть дело без Касси Макгро?
— Нет, — бесцветным голосом ответил Майк Барретт и вышел из здания.
К половине шестого он нуждался в спиртном и сейчас сидел в полумраке бара «Памп-рум» в отеле «Восточный посланник».
Майк Барретт провел несколько часов в номере над раскрытым телефонным справочником. Он обзванивал все санатории и дома престарелых в округе Кук, монотонно задавая один и тот же вопрос: есть ли у них пациентка по имени Касси Макгро? И получал один и тот же отрицательный ответ.
Эта неудачная попытка была предпринята с отчаяния и, естественно, ни к чему не привела.
Обзвонив все санатории, он позвонил Донне Новик в Лос-Анджелес, попросил рассказать о своей неудаче Эйбу Зелкину и поинтересовался, как дела в суде. Зелкин звонил и сказал, что Дункан расправляется со всеми свидетелями защиты на перекрестных допросах.
Когда Барретт положил трубку, его настроение окончательно испортилось и ему страшно захотелось позвонить домой, чтобы просто услышать голос Мэгги. Однако он на всякий случай решил не занимать телефон, потому что шел пятый час.
Майк выкурил полкисета табака, но телефон так ни разу и не зазвонил.
И вот сейчас, оставив сообщение телефонистке, где его искать, он спустился вниз забронировать билет на самолет в Лос-Анджелес, а потом отправился в «Памп-рум», чтобы попытаться заглушить боль.
Барретт пил коктейли, но это не помогало. Он спрашивал себя, имеет ли право бедный неудачник, совершенно бесперспективный адвокат средних лет просить Мэгги Рассел разделить с ним судьбу? Она была прекрасная девушка, и он с удовольствием вспомнил ее. На сердце сразу стало легко, и Майк почувствовал возбуждение. Он понял, что вчерашней ночью впервые в жизни познал полные и совершенно откровенные отношения с настоящей женщиной.
Роман с Фей был совсем другим из-за однообразности их отношений. Он чувствовал себя не партнером, а обыкновенным жеребцом, который внушал ей, будто она нормальная женщина. Другие его любовницы, до Фей, были еще хуже. Романы с ними напоминали танец, в котором партнеры двигаются под разную музыку.
Долгие годы Майк чувствовал себя отверженным и думал, что на земле нет женщины, с которой он мог бы связать свою судьбу. Он то и дело читал в книгах о фантастических отношениях между мужчинами и женщинами и испытывал разочарование и тоску, потому что страдал комплексом неполноценности. На основе своего романтического опыта он сделал вывод, что всякие отношения с женщинами определяются в основном постелью.
Только вчера Барретт понял, что во всех этих книгах писали неправду, что его обманули.
Он начал понимать, что честно, а что ложно в отношениях между мужчиной и женщиной, еще когда готовился к процессу. Вчера ночью он впервые испытывал это на себе.
Процесс научил его распознавать ложь в самых лучших эротических книгах. И теперь Майк мысленно поблагодарил своих учителей.
Спасибо вам, профессор Эрнст ван дер Хааг, учитель номер один, за то, что показали фикцию порнографии. «Секс бушует в пустом мире, в котором люди используют друг друга, в мире без любви и ненависти, без благородных мыслей и чувств. Чувства низведены до голых ощущений типа боли и удовольствия, и люди непрерывно чисто механически занимаются сексом только забавы ради».
Спасибо вам, Жак Барзун, учитель номер два. «Обычно половой акт в литературе начинается с краткого вступления, потом — кровать. Мужчина раздевает женщину или заставляет женщину раздеться самой. Внимание читателя привлекается к какой-нибудь одной части женского тела, а потом почти с космической скоростью следует описание собственно секса. В большинстве случаев попытка заканчивается успехом, несмотря на отсутствие подготовки, которая необходима, если верить теории, но мало кто задумывается над последствиями. Чаще всего читатель может найти единственное завершение полового акта в самом оргазме… Современное совокупление в литературе является вымыслом, приемом, направленным на исправление тех или иных пробелов и огрехов в нашей культуре и воспитании».
Спасибо вам, профессор Стивен Маркус, учитель номер три. В «Порноутопии» вы описали, так сказать, эротический ландшафт. «…Два громадных белоснежных холма… Дальше вниз пейзаж меняется. Справа и слева тянутся два гладких белых горных кряжа, в точке соединения которых растет темное дерево… Оно иногда именуется чащей и имеет треугольную форму. Еще оно похоже на кедровую рощу, в центре которой находится темная романтическая расселина. В этой расселине спрятаны чудеса природы… Это центр Земли и дом человека». Природа порноутопии — «огромная женщина, лежащая на спине… Что касается мужчины, то он в порноутопии не является частью природы. Это не человек, а громадный пенис в состоянии возбуждения, к которому и прикреплена человеческая фигура».
Такова сказка о мужчине и женщине, которую в случае необходимости нужно защищать, но в которую никогда нельзя верить.
В жизни и честной литературе все оказалось совсем иначе. Реальность, по словам профессора Маркуса, в меняющихся чувствах и эмоциях людей. Реальность по Барзуну включала в себя нежность и смущение любви, ее ощущения и фантазии. Реальность заключалась в мыслях джадвеевской Кэтлин. В его чувствах к Мэгги. Еще во многом.
И все же, несмотря на уверенность в своих чувствах к Мэгги, уверенность в том, что они подходят друг другу, Майка тревожили ее чувства к нему. Ведь им придется жить вместе долгие годы. Мэгги была так одинока, что теперь способна отдать свою любовь, силы, способность к деторождению неудачнику. В этом мире неудачник — мужчина лишь наполовину, а Мэгги нуждалась в настоящем мужчине. В случае проигрыша процесса он никогда не сможет попросить ее выйти за него замуж, и, даже наберись он наглости, едва ли она согласится.
Он хотел заказать третий коктейль, когда услышал:
— Мистер Барретт!
Барретт оглянулся, увидел, что в бар вошел метрдотель, и поднял руку.
— Мистер Барретт, вас к телефону.
Барретт быстро расплатился, догнал метрдотеля и спросил:
— Международный или местный?
— Не знаю, сэр. Телефонная будка в холле.
Майк Барретт торопливо вошел в будку, снял трубку и представился.
Звонили из Чикаго.
— Мистер Барретт, — произнес женский голос. — Я звоню по поводу награды…
— Да? — Он сразу напрягся. — Кто это?
— Меня зовут Эвис Джефферсон. Я ночная сиделка в санатории «Саннисайд». Я была занята, поэтому только сейчас увидела записку на доске объявлений. Мистера Холлидея нет, и я решила сразу позвонить вам. Там написано, что вы заплатите сто долларов человеку, который поможет вам найти мисс Макгро.
— Пр… правильно, — заикаясь, согласился он.
— Я могу вам помочь. Я говорю о фотографии.
— Вы узнали женщину на фотографии, мисс Джефферсон? Она была сделана почти сорок лет назад.
— Я видела эту фотографию раньше, мистер Барретт.
— Где?
— Здесь, в санатории. Я даже могу показать ее вам, если хотите.
— Дорогая вы моя, именно этого я и хочу! Немедленно выезжаю. Дождитесь меня. Я буду через двадцать минут. Встретимся у регистратуры.
Эвис Джефферсон ждала его у регистратуры «Саннисайд». Она была высоченной (дюйма на три-четыре выше его) белозубой негритянкой с кожей чернильного оттенка. Облаченная в белоснежный халат Эвис дружески пожала ему руку. Она была образчиком кипучей энергии и сразу понравилась Майку Барретту.
— Пойдемте со мной, — сказала негритянка и повела его по коридору.
Он неловко нес букет роз, которые возможно, понравятся Касси Макгро, если она все-таки существует, и чувствовал себя как школьник, который идет на первый урок.
Когда они свернули за угол, Эвис Джефферсон сказала:
— В прошлом году весной мы убирались в палатах. Я проверяла чемоданы в палате тридцать четыре «А», искала, нет ли там какой-нибудь годной одежды, и наткнулась на один из старинных альбомов, ну тех, в которые нужно вклеивать фотографии. Мне стало любопытно, потому что всегда думаешь о пациентах только как о старых людях и забываешь, что они когда-то тоже были молодыми. Я открыла альбом, чтобы посмотреть, какой эта женщина была в молодости. Внутри было много снимков, а среди них — сделанные в Париже. Она рассказывала мне, что много путешествовала и жила за границей, но я не очень-то верила. Там-то мне и попалась эта фотография, на которой она стояла с двумя джентльменами перед Эйфелевой башней. Я запомнила снимок, потому что у женщины были такие веселые глаза, она была такой радостной и энергичной. И еще из-за того, что на снимке, как и на вашем, был оторван угол. Я не сомневаюсь, что эта та же самая фотография.
— Лицо Джадвея было оторвано?
— Не знаю, чье лицо.
— Она когда-нибудь говорила о Джадвее?
— Кажется, нет. Кстати, я ни разу не слышала от Кэти и о Касси Макгро.
— Какая у нее фамилия?
— У Кэти? Миссис Кэтрин Салливан.
— Салливан. — Барретт попробовал фамилию на вкус. Она так долго ускользала от него. — Наверное, это фамилия человека, за которого она вышла замуж вскоре после смерти Джадвея. Он погиб во время Второй мировой войны. Она когда-нибудь говорила о нем?
— Пару раз, только не называла Салливаном. Говорила как-то, что овдовела и это заставило ее девочку обратиться к Богу.
— Понятно. Значит, она — Кэтрин Салливан. Отлично, загадка фамилии разгадана, но интересно, откуда взялось имя Кэтрин?
Едва он успел задать себе этот вопрос, как нашел ответ. Несколько недель назад он наткнулся в «Бен Фремонт бук эмпориум» на книгу под названием «Происхождение имен», в которой описывались христианские имена и производные от них. Он тогда посмотрел свое имя и имя Зелкина. Барретт узнал, что имя Майкл вовсе не ирландское, как он всегда думал, а еврейского происхождения и означает «похожий на Бога», а уменьшительное от него — Майк. Еще он выяснил, что Абрахам тоже еврейское имя, означает «отец множества детей» и имеет одно уменьшительное — Эйб. Увлеченный Майк Барретт начал просматривать другие имена. Касси оказалось древнегреческим именем, значило «чистая» и было одним из уменьшительных от имени Катерина. И только сейчас до него дошло, что еще одним вариантом имени Катерина было Кэтлин, имя героини «Семи минут».
Барретт забыл о своих исторических изысканиях и вспомнил о них только сейчас. Теперь все стало ясно. После женитьбы Касси отказалась от своего прошлого и приняла новое имя, но, как бы отдавая дань бессмертию героини и Джадвея, она сохранила очень тонкую нить, связывающую ее с прошлым, и назвалась Кэтрин.
Мисс Джефферсон остановилась перед открытой дверью, рядом с которой на стене было написано: «34-А. 34-Б», и сказала, указывая полусогнутым пальцем:
— Сюда.
Майк вошел вслед за ней. В комнате стояли две односпальные кровати, аккуратно заправленные красновато-коричневыми покрывалами и разделенные больничной ширмой. Стеклянные двери за кроватями вели во внутренний дворик.
Мисс Джефферсон дотронулась до изголовья первой кровати.
— Это кровать Кэти. Мы разрешаем ей после ужина немного погулять перед сном.
Барретт внимательно посмотрел на уголок Касси, такой далекий от парижского «Дома» и «Брэссьер Липп». В изножье стоял столик на колесах с полупустым стаканом апельсинового сока и розовыми таблетками в бумажном стаканчике. В изголовье на металлическом ночном столике стоял графин с водой, стакан, транзистор, лежали очки.
Барретт повернулся. Эвис Джефферсон стояла на коленях перед встроенным гардеробом, из которого она достала коричневый чемодан. Она открыла его, но Майк не видел, что она делает. Потом негритянка издала победный возглас и достала прямоугольный фотоальбом в голубом переплете из искусственной кожи.
Майк Барретт так часто терпел разочарования, что решил в последний раз усомниться.
— Мисс Джефферсон, интересно, Кэтрин Салливан, которой принадлежит этот альбом, хоть немного похожа на девушку с той старинной фотографии на фоне Эйфелевой башни?
— Конечно нет. Кто будет похож сам на себя после стольких лет? Возьмите меня, к примеру. Неужели я сейчас похожа на себя, какой была в школе? Ни капельки.
— Тогда как мы узнаем, что на фотографии из альбома мисс Салливан изображена она сама? Может, это просто подарок на память от Касси Макгро, с которой она дружила.
Эвис Джефферсон широко улыбнулась, показывая кривые зубы.
— Вы очень любите сомневаться. В альбоме есть много других ее фотографий, под некоторыми из них она написала: «Я в Париже в тридцать пять». Я хочу сказать, что на них та же самая женщина, что и на этом снимке, сделанном перед Эйфелевой башней. Сейчас сами увидите.
Мисс Джефферсон начала листать страницы, потом неожиданно остановилась и протянула альбом Барретту.
На развороте было четыре фотографии. Две совсем выцвели и стали хрупкими. Слева была приклеена фотография, которую Майк нашел в коллекции Шона О\'Фланагана — с самим ирландцем, Касси Макгро и обезглавленным Джадвеем. Рядом находилась фотография Касси на фоне какого-то средневекового здания, а под ней была надпись: «Музей де Клюни, окт. 1936». Почерк был тот же, что и на фотокопии снимка, которая лежала у Майка в кармане. На одной фотографии на первой странице Касси снялась, очевидно, в Понт-Нефе, потому что на заднем плане виднелась Сена. На другой она шутливо отдавала честь, стоя навытяжку под табличкой с названием улицы «Бульвар Сен-Мишель».
Вспомнив о присутствии долговязой сестры, которая заглядывала через его плечо, Майк Барретт торопливо пролистал весь альбом от начала до конца. Страницы в большинстве своем оказались пустыми. Кроме четырех уже виденных, он нашел еще от силы десяток фотографий. Два совсем древних снимка — наверное, родителей Касси, детские фотографии: Касси в вагоне, на санях, на дереве. Молодой Шон О\'Фланаган в Париже. Несколько снимков Касси в Цюрихе и один из Венеции, на котором она кормила голубей на площади Святого Марка. Единственная фотография кудрявой девочки лет четырнадцати с простым неулыбчивым лицом и подписью «Джудит». Очень светлый из-за плохой выдержки снимок молодого солдата с короткой стрижкой и кривой улыбкой в форме рядового Соединенных Штатов Америки. Несомненно, Салливан перед отправкой на фронт. И наконец, последняя фотография. Людей нет. Простая дверь, над которой ясно видна надпись: «„Этуаль-пресс“, 18, рю де Берри».
Барретт долго смотрел на последнюю фотографию, и его руки слегка дрожали. Вот оно, последнее доказательство. Он закрыл альбом. Наконец он нашел Касси Макгро.
Эвис Джефферсон спрятала альбом в чемодан и поставила его в гардероб на верхнюю полку.
— Где она? — нервно поинтересовался Барретт.
— В комнате отдыха. Я всегда оставляю ее там в кресле-каталке после ужина. Хочу, чтобы она посидела с кем-нибудь перед сном.
Барретт взял букет роз и сказал:
— Идемте.
Они опять вышли в коридор и направились в комнату отдыха. Мисс Джефферсон одобрительно посмотрела на него.
— Вы правильно сделали, что принесли розы. Когда я увидела на доске объявлений записку, я подумала, что вы какой-нибудь дальний родственник или что-нибудь в этом роде. Я надеялась, что вы ее родственник, потому что к ней никто не приезжает.
Барретт покачал головой:
— У нее никого не осталось, кроме дочери в монастыре.
— Но фотография меня озадачила, и я спросила о вас старшую сестру. Она рассказала, что вы адвокат, что защищаете в Калифорнии эту сексуальную книжку и что наша Кэти Салливан как-то связана с ней.
— Она была любовницей автора «Семи минут».
— Вы шутите! Наша Кэти? Эта маленькая славная старушка? Господи, вот так смотришь годами на людей и ничего о них не знаешь. В такое трудно поверить, когда видишь эту бабушку в кресле-каталке.
Что-то привлекло внимание Барретта… Кресло-каталка. Он вновь подтвердил свою репутацию сомневающегося человека.
— Почему она в кресле-каталке, мисс Джефферсон? Она ходит?
— Сейчас уже нет. Когда несколько лет назад я пришла в санаторий, она ходила на ходунках после перелома бедра. Не успела Кэти встать на ноги, как опять упала, сломала то же самое бедро и едва не умерла от отека легких после операции. Наша Кэти оказалась крепкой и поправилась, зато сейчас она совсем не ходит. Жалко, знаете ли, потому что, когда вот так сидишь все время, кости становятся хрупкими, силы тают.
— Да, жалко, — согласился Барретт и задумался над сложностями с доставкой Касси в Лос-Анджелес. Мистер Холлидей мог бы одолжить им на несколько дней Эвис Джефферсон, чтобы та присматривала за главной свидетельницей защиты. С каждым новым шагом, с каждым новым словом Касси Макгро становилась все реальнее и реальнее. — А чем она занимается целыми днями? Смотрит телевизор?
— О, она очень мало смотрит телевизор. Ей просто нравится сидеть, дремать и думать, как большинству наших пациентов. Мне иногда интересно, о чем они думают? Я ее раз спросила, но она улыбнулась своей прекрасной доброй улыбкой и ничего не ответила. Жаль, что я не знаю.
— Вероятно, о своей молодости и прошлом. Пожилым людям больше не во что играть.
— Может, да, а может, и нет, — сказала мисс Джефферсон. — Едва ли она много думает о прошлом.
Они дошли до дверей в комнату отдыха.
— Как жаль, что Кэти, или Касси, или как там вы ее называете, почти ничего не помнит.
— Ничего не помнит? — Майк Барретт остановился как вкопанный. Эта мысль ни разу не пришла ему в голову. Это было единственное препятствие, которого он не предвидел, и сейчас он стоял, словно пропустив нокаутирующий удар. — Вы хотите сказать… что она совсем ничего не помнит?
— Она старый человек, — ответила мисс Джефферсон. Потом, увидев выражение лица Барретта, отпустила ручку полуоткрытой двери. — В чем дело?
— Именно на ее память я и рассчитывал.
— Какая жалость! Вы хотите сказать, что она не поможет вам?
— Не поможет, если не сумеет вспомнить свое прошлое.
— Ах, какая жалость! Тогда я не стану брать у вас деньги.
— Нет, вы нашли ее и заслужили деньги. Но кто же мог знать, что у нее старческий склероз? Хотя можно было бы и догадаться. Днем мистер Холлидей показал всем открытку и фотографию, но никто не вспомнил. Касси, наверное, посмотрела на них, но тоже ничего не вспомнила. И все же… — Его вдруг осенило. — Мисс Джефферсон, скажите мне одну вещь. Открытку она подписала сама. Она вспоминает и защищает Джадвея и «Семь минут» и называет себя другом Джадвея. Она вспомнила события почти сорокалетней давности, когда диктовала. Как вы можете объяснить это?
— Вы просто никогда не сталкивались со старостью, мистер Барретт. Старые люди в подавляющем большинстве такие же, как ваша Касси. Сосуды головного мозга постепенно твердеют. Сначала человек теряет ощущение времени. Память мало-помалу ухудшается, пока не исчезает окончательно. Бывает такой склероз, когда больной даже не может вспомнить, кто он. Конечно, Кэти еще не дошла до этого, но она уже близка к полному склерозу. Однако у многих пожилых людей наблюдается одно странное и любопытное явление. Бывают дни, когда они могут вспомнить, что произошло пятьдесят лет назад, но не помнят, с кем только что встречались или что ели пять минут назад. В другие дни они могут вспомнить совсем недавние события, но напрочь забывают прошлое. Один врач сказал, что большую часть времени их мозги похожи на лошадиные. Он имел в виду, что, если лошадь что-нибудь сделает не так и вы накажете ее, то через десять минут она уже забудет, в чем провинилась. Лошадь знает только то, что происходит с ней в данную секунду. Обычно наша Кэти в таком же состоянии.
— Но открытка, мисс Джефферсон.
— Наверное, был один из дней, когда ее память обострилась. Каждый месяц, возможно, у нее выпадает пара таких дней или несколько часов. Объяснить эту открытку легко. Когда я или другая сестра видим, что ее память обостряется, мы пользуемся моментом и читаем ей газеты и журналы, которые оказываются под рукой, чтобы она знала, что происходит в мире. Наверное, то же самое произошло с этой почтовой открыткой… Когда она была написана?
— Около двух с половиной недель назад.
— Значит, скорее всего, в тот день туман ненадолго рассеялся, и я, или кто-то другой, прочитала ей передовицы разных газет, может, новости о политике, убийствах или что-нибудь интересное вроде вашего сексуального процесса. Ей прочитали отчет из зала суда, он запал ей в голову, и Кэти вспомнила Джадвея и его книгу. Потом чтица ушла по своим делам, а ее место занял один из добровольцев, которые помогают пациентам. Кэти еще не забыла, что ей читали, попросила написать открытку и продиктовала текст. Помощник все написал и отправил открытку. Вот и все.
Так оно, скорее всего, и было, и сейчас Барретт понял это. Его надежды, как и память Касси, улетучились. Но по несколько часов один-два дня каждый месяц она многое помнит, и поэтому крошечная надежда еще теплилась.
— В каком она состоянии сегодня? — спросил он.
— Не знаю, я еще не разговаривала с ней. Давайте посмотрим. Она сидит в кресле за дальним столиком у двери во двор. Пойдемте, я представлю вас.
Эвис Джефферсон и Майк Барретт вошли в комнату отдыха. Они миновали группу стариков у включенного цветного телевизора, и Майк Барретт впервые увидел легендарную Касси Макгро.
Он был готов ко всему, но все же понимал, что к такому нельзя подготовиться безупречно. Он понимал, что больше нет очаровательного мальчишки-пострела с Левого берега, так же как нет тридцатых годов, но в глубине души надеялся на чудо. Но хотя бы взглянуть на очаровательную пожилую леди со следами былой красоты и богемным прошлым.
Майк Барретт увидел жалкое подобие женщины. Старушка в большом светло-синем халате, которая наверняка выглядела старше своих лет, с белыми, как снег, непричесанными волосами, тусклыми глазами, впалыми щеками, несколькими жесткими седыми волосинками на подбородке, сморщенной тонкой шейкой, морщинистыми ручками, покрытыми синими венами, и распухшими ногами, сидела за круглым столиком и смотрела не на восковые фрукты в центре стола, не на дворик и даже не внутрь себя.
Любовница Джадвея, страстная, дарящая любовь героиня самой запретной книги в истории человечества, Касси Макгро смотрела в никуда.
Барретт положил уже ненужные красные розы на соседний стул. Мисс Джефферсон взяла его за руку, обвела вокруг стола и поставила перед Касси.
— Привет, Кэти, как дела? — спросила негритянка и потянула Барретта. — Кэти, посмотрите, какого красивого мужчину я вам привела. Это мистер Барретт. Он прилетел из Лос-Анджелеса, чтобы повидаться с вами. Правда, здорово?
Барретт сделал робкий шаг к столу.
— Я очень рад, мисс Макгро.
Голова Касси медленно, очень медленно поднялась, и ее тусклые глаза постепенно сфокусировались на посетителе. Она несколько секунд смотрела на него, потом слегка кивнула, и ее губы разомкнулись в прекрасной улыбке. Эта улыбка как бы показала, что она знает о его присутствии. Потом ее внимание вновь обратилось к предмету, лежащему у нее на коленях. Это был скатанный в шарик «клинекс». Слабые костлявые старческие пальцы начали играть им, разрывая на клочки.
— Видели улыбку? — с преувеличенным воодушевлением спросила мисс Джефферсон. — Это значит, что она рада вашему приходу. Садитесь, мистер Барретт. Можете поговорить с ней. Спрашивайте все, что угодно.
Барретт придвинул стул поближе к Касси Макгро и сел. Эвис Джефферсон села напротив.
— Мисс Макгро, — серьезно начал Майк Барретт, — вы помните человека, который очень давно был вашим близким другом? Его звали Дж Дж Джадвей или Джад, как вы его называли.
Ее глаза бесстрастно следили за его губами, а пальцы продолжали теребить «клинекс». Она ничего не сказала.
— Может, мисс Макгро, вы помните книгу, которую он написал? Вы помогли издать ее в Париже. Она называлась «Семь минут». Помните?
Касси внимательно слушала его голос, и неожиданно на ее лице появился интерес и легкое замешательство.
— Мисс Макгро, имена Кристиана Леру и Шона О\'Фланагана что-нибудь говорят вам?
Макгро пошевелила губами, но не ответила. Казалось, она что-то жевала.
— У нее расшатался зуб, — объяснила мисс Джефферсон, — и она раскачивает его. — Сестра погрозила Касси пальцем. — Кэти, ну не упрямьтесь и не притворяйтесь, будто ничего не понимаете. Я знаю, что вы все понимаете. Этот человек приехал к вам за помощью. Он защищает эти «Семь минут» на процессе в Лос-Анджелесе. Я собственными глазами видела открытку, которую вы продиктовали и подписали две с половиной недели тому назад. Сейчас расскажите этому хорошему человеку, зачем вы написали открытку?