Она обещала ему хранить тайну и тоже встала, чтобы одеться.
— Судя по нашим отношениям, ты смело можешь доверить мне что угодно.
Наконец он оделся и стоял, сияя глупой улыбкой.
— Просто, я хочу, чтобы ты была счастлива.
— Ты сделал меня ужасно счастливой в том, что могло обернуться несчастьем. Ты единственный здесь, кто смог этого добиться.
— Надеюсь. — Он обежал комнату взглядом и увидел свой портативный телевизор. — Я хочу сделать для тебя все, что можно. Ты уже пользовалась этим телевизором?
— Конечно. Я так рада, что ты разрешил мне это. То есть, он заполняет то время, пока мы с тобой в разлуке. Прием не слишком-то хорош. Вероятно, нужна настройка, но звук работает отлично. Я четко слышу программы.
Он подошел к телевизору, понимающе кивая.
— Да, я этого боялся. Трудно добиться хорошего приема, находясь в горах. Особенно если телевизор не подключен к антенне. Тебе просто везет, что ты вообще хоть что-то ловишь.
Она притворилась, будто не расслышала. Но мозг цепко запомнил его случайное откровение.
В горах. Дикая местность в горах, неподалеку от поселка.
Поток информации усиливался.
Он возился с телевизором.
— Знаешь, быть может я проведу провод наружу, к антенне позади дома. И завтра проверю в нем лампы. Пожалуй, я смогу добиться изображения на нескольких каналах. Между прочим, я довольно неплохо разбираюсь в электричестве, могу поменять предохранители, лампочки и даже починить телевизор. Моя жена всегда удивлялась, когда мне удавалось починить что-нибудь в доме. Почему бы нет? Если ты умен и как следует возьмешься за дело, то сможешь сделать нечто далекое от сферы твоей профессии. Я сэкономил целое состояние, много лет занимаясь починкой. Жена всегда говорит: «Тебе следует открыть в свободное время собственную компанию — „Лео Бруннер, специалист по ремонту ТВ“… по крайней мере, ты бы сделал больше…»
Неожиданно он умолк и в страхе обернулся.
Она встретила его испуганный взгляд с напускной безмятежностью.
— Я… я назвал тебе свое имя. Не понимаю, как это случилось. Оно просто сорвалось с языка. Это ужасно.
Она блестяще продолжила сцену.
— Твое имя? — с напускным изумлением переспросила ома. — Ты упомянул свое имя?
— А ты уверена, что не расслышала, как я его назвал? — недоверчиво ухватился он за спасательный круг.
— Должно быть, я отвлеклась, думая о нас. Но даже если бы я его услышала, тебе не о чем волноваться.
Подойдя к нему, она успокаивающе поцеловала его и повела к двери.
У двери он, в сомнении, помедлил:
— На тот случай, если ты вспомнишь его… мое имя… пожалуйста, не выдай его остальным. Это повредит мне… — Он поколебался. — И, наверно, тебе тоже.
— Глупенький, клянусь — я не знаю твоего имени. Можешь успокоиться. Кстати, помни, что завтра мы встречаемся. Ах, мне еще нужно спрятать твою камеру.
Когда он ушел, она вернулась в комнату с загадочной улыбкой.
Лео Бруннер, познакомьтесь с Говардом Йостом. По крайней мере, вы не соскучитесь, когда вас навечно упрячут за серые каменные стены, гнусные ублюдки.
Через полчаса они лежали нагие в объятиях друг друга на постели. Уютно прижимаясь к Мечтателю, она не спеша пробегала по его телу.
Она вспомнила, что, когда он появился первый раз, он откладывал минуты близости с нею всеми мыслимыми способами. Он предложил ей выпить стопку-другую виски, чтобы познакомиться получше; она согласилась, они смешали и выпили внушительные порции «скотча» с водой безо льда.
Желая произвести на нее впечатление, он принес ей трогательный подарок. Это был экземпляр ежеквартального журнала «Каллиоп Литерэри» годовой давности, изданный в Биг-Суре, Калифорния.
— Здесь мой рассказ, — сказал он. — Невелика заслуга. Сейчас я сделал бы его по-другому. Но я подумал, что тебе интересно будет увидеть что-то из моих работ. Конечно, они ничего не заплатили, да и вообще прекратили выпуск после двух номеров. Но ведь нужно же где-то начать. Впрочем, не стоит читать рассказ сейчас. Это тебе на потом.
Подарок произвел на нее огромное впечатление. Она прекрасно имитировала подобные вещи. Огромное впечатление. Она горела желанием прочесть этот рассказ. Среди всех известных ей знаменитостей она больше всего уважала писателей. В творческих личностях было нечто таинственное и пугающее.
— Я знаю, когда-нибудь ты будешь знаменитым, — заметила она с обезоруживающей искренностью. — И я смогу сказать, что была знакома с тобой. По сути… разве не чудесно было бы, если б в будущем ты написал для меня сценарий фильма, а?
Он был на седьмом небе.
— Это было бы величайшим достижением всей моей жизни, — признался он.
Мечтатель продолжал пить и тянуть время, откладывая минуту, когда они пойдут в постель. Она не ожидала этого. Ей казалось, что она достаточно подбодрила его прошлой ночью. Но, очевидно, она ошибалась. Он все еще боялся неудачи. Ее же уверенность в своей способности заставить его добиться успеха оставалась непоколебимой.
Для ее планов и надежд насущным было как можно скорее заполучить его в постель и дать ему достаточно времени для восстановления потенции. Только при этом условии она сможет подчинить его. В последнее время она мысленно оценивала Мечтателя как наиболее уязвимого члена группы, которого можно незаметно склонить к себе в помощники.
Она постепенно вернула разговор во вчерашнее русло, напомнив, что он провозгласил свою любовь к ней. Интересно, любит ли он ее саму по себе, или же любит в ней то, что она играет?
— Я люблю тебя какая ты есть, — с жаром настаивал он.
— Ты не представляешь, как я рада это слышать, — страстно отвечала она и, подойдя поближе, уселась к нему на колени. После этого нетрудно было убедить его перейти от слов к делу.
Они лежали обнаженные в постели и молча ласкали друг друга.
Вскоре он был готов к тому, чтобы приподняться и сделать очередную попытку сдержаться, пока не войдет в нее. Едва он шевельнулся, как она придержала его рукой, не позволяя подняться.
— Погоди, дорогой, — пробормотала она. — Давай сделаем то же, что и вчера.
— Это не помогло…
— Поможет, если я позабочусь об этом.
Он попытался оттолкнуть ее руку:
— Дай мне попробовать без этого.
— Нет. Пожалуйста, делай по-моему.
Он прекратил попытки подняться, откинулся на спину и разрешил ей повторить то, что она делала прошлой ночью.
Несмотря на его разочарование, она повторила эту операцию три раза за последующие пятнадцать минут.
Вскоре он опять был готов.
— Позволь мне… позволь же, Шэрон, — умолял он.
Она отпустила его:
— Позволю, но мы сделаем это по-моему.
— Как? Нет, разреши мне, я хочу…
— Пожалуйста, погоди… не двигайся… немножко подвинься. — Она очутилась на коленях. — Да, продолжай лежать на спине. Не шевелись.
Она заняла позицию на коленях меж его вытянутых ног, затем оседлала его сверху, поместив колени по сторонам его бедер. Опускаясь естественнейшим образом вниз, она закрыла глаза, чувствуя, как он скользнул в нее. Она продолжала опускаться, пока ее ягодицы не коснулись его ляжек.
Шэрон наклонилась над ним, гладя его по волосам и улыбаясь.
— У тебя получилось, — нежно похвалила она. — Теперь не двигайся, как бы тебе этого ни хотелось. Просто останься во мне, привыкни к этому ощущению. Разве не замечательно?
Он не сводил глаз с ее лица.
— Да, — пробормотал он.
Она чуть приподняла таз и снова опустилась, давая ему ощущение движения внутри нее.
— О Боже, — простонал он. — Ты — все, о чем я… мечтал.
Она низко наклонилась, касаясь щекой его щеки и прошептала:
— Мы занимаемся любовью, дорогой, и это самое главное.
Непроизвольно его бедра напряглись, он начал двигаться внутри нее вперед-назад, быстрее и быстрее, и она механически вошла в одинаковый с ним ритм.
— Умираю, — придушенно вскрикнул он и обхватил ее ногами в спазме судорожных сокращений.
Все кончилось. Он добился успеха. Она наслаждалась удачей своего способа и тщательно управляемой ею игрой.
Позже, влезая в свою ночную рубашку, она снова похвалила его, но более сдержанно. Она не хотела переигрывать. Глупо преувеличивать его достижение, заставляя заподозрить ее в нечестности. Вместо этого она направила разговор на будущее.
— Как хорошо было слиться с тобой воедино, — говорила она. — Человеческие создания не могут сойтись ближе. Теперь у тебя не будет проблем, дорогой. Поскольку психологический барьер сломан, он нам больше не помешает. Теперь мы можем любить друг друга сколько захотим.
Он сел на стул, чтобы надеть ботинки, и она примостилась у его ног.
Она видела, что он по-детски доволен собой, даже кажется чуть опьяневшим, но при этом все же ценит ее помощь и благодарен ей.
— Не знаю, многие ли женщины способны на такое терпение, — сказал он.
Она отбросила назад белокурые волосы.
— Потому что я хотела тебя, — пояснила она о улыбкой. — А теперь ты мой.
Он уставился на нее как на божество.
— Ты даже не представляешь, что это для меня означает — осуществить все, о чем я мечтал многие годы.
Ей до тошноты претило отвечать очередной банальностью.
— Иногда мечты осуществляются, — хрипло произнесла она, довольная собственной версией заезженной реплики.
— Я верю в это, — признался он. — Мне хотелось бы сделать для тебя больше. Завтра я отправляюсь с Гов… с одним из нас за покупками. Тебе что-нибудь нужно? Я с удовольствием купил бы тебе что угодно.
Ее искушало желание узнать подробности местонахождения. Интересно, как далеко она сможет зайти, прежде чем он догадается о ее уловке и захлопнется как моллюск? Она решила осторожно попробовать.
— Очень мило с твоей стороны, но мне не нужно ничего особенного. То есть, не зная магазинов, которые вы посетите, это сложно.
— Я не очень-то хорошо знаю это место, — заметил он. — Поэтому не могу сказать. Там есть аптека и один-два универсама.
Аптека. Один-два универсама. Определенно маленький городок, где-то под Лос-Анджелесом, с находящимися поблизости холмами или горами.
Она поднялась.
— Спасибо, дорогой, но не беспокойся о подарках. Займись лучше своими покупками. Я буду ждать завтрашней ночи.
Он встал со стула.
— Да. Не стоит заставлять тебя бодрствовать всю ночь.
Она обняла его:
— Я люблю тебя.
Он поцеловал ее:
— А я еще больше.
Очутившись одна, она заспешила к двум стопкам книг и журналов и выхватила ежеквартальный журнал с рассказом, который он принес ей в дар.
Она открыла его на оглавлении и пробежала пальцем список авторов. Ни одного известного ей. Вдруг ноготь зацепился за вырезанную в странице дырочку. Так. Одно имя было аккуратно устранено. Рассказ назывался «Заснуть, и быть может, увидеть сон», страница 38.
Быстро перелистав страницы, она нашла нужную. Под цифрой была чернильная пометка и пара слов: «Мой рассказ». Название было напечатано каким-то староанглийским шрифтом и под ним тем же шрифтом значилось: «Вымышленные грезы», а рядом — дырка, он опять вырезал свое имя.
Черт побери.
Она надеялась добавить в свою коллекцию еще одно имя, но пока что в ее списке останутся Говард Йост, Лео Бруннер и Мечтатель.
Мечтатель не открыл ей ничего полезного. Ее прогресс временно застопорился. И все же кое-чего она добилась.
Сегодня ночью она сделала из него мужчину.
Мужчина неизбежно захочет отплатить женщине за эту услугу.
Она может подождать, прежде чем востребует с него долг.
Шэрон взглянула на дверь. Итак, трое позади — один впереди. Еще один, и рабочий день закончится. Еще один, но от него вряд ли дождешься даже небольшой информации. Он слишком скрытен в личных делах, слишком осторожен. Очевидно, она потерпит неудачу.
И все же не стоит падать духом, сказала она себе, как когда-то, в худшие времена.
Уже наступила полночь, и она ужасно устала.
Она лежала в темноте, в постели возле спящей фигуры Злодея. Она считала минуты, ожидая, когда это отвратительное, волосатое животное пробудится в достаточной степени, чтобы покинуть комнату и оставить ее одну.
Он был удовлетворен их прелюбодеянием, в этом не было сомнений. Они самозабвенно совокуплялись не менее трех четвертей часа и она, с обретенной свободой движений, позволяющей пользоваться руками, смогла быть более сексуально агрессивной и более чуткой к его запросам.
Он вложил в этот акт свою душу, и она постоянно укрепляла его эго, ругая и царапая его, умоляя продолжать и притворяясь, будто кончает с ним одновременно в равном землетрясению оргазме, после которого она едва не падала в обморок. Такому представлению поаплодировали бы даже величайшие из актрис.
Он был слишком истощен физически, чтобы, как обычно, сразу покинуть постель и отправиться досыпать туда, где было место его ночлега. Злодей просто плюхнулся рядом. Уже десять минут она ожидала его пробуждения и ухода.
Она всматривалась в него в полутьме, пытаясь различить, спит он или нет. Голова его была глубоко погружена в подушку, веки тяжело смыкались, но он следил за ней сквозь узкие щелки глаз.
Она попыталась улыбнуться ему, маскируя отвращение, которое питала к этому гнусному дегенерату.
Его тонкие губы шевельнулись.
— Я порадовал твою маленькую «хлопушку»? — пробормотал он почти засыпая.
— Очень.
— Тебя здорово унесло.
— Меня смущает то, как я себя вела.
— Скажи-ка — просто ради интереса — кто-нибудь из остальных молокососов заставил тебя кончить?
— Ну конечно, нет. Я не настолько доступна. И они не слишком-то хороши. Ты — единственный, кто меня завел. Не хочу льстить тебе, но ты — великолепный любовник.
Он зевнул:
— Спасибо, крошка. Ты тоже хоть куда. И-сусе, я еле жив. — Он снова зевнул. — Впрочем, я из парней, которые держат слово. Я говорил тебе, что отвяжу, если будешь хорошо себя вести, и я заставил их сделать это.
— Я благодарна тебе.
Ее переполняло отвращение к необходимости пресмыкаться перед ним и подавлять свою жгучую ненависть.
Веки его смежились.
— Ты спишь? — спросила она.
— Что? Не-е, просто отдохну минутку, прежде чем встать.
— Отдыхай сколько хочешь.
— Ага.
Не попытаться ли ей что-нибудь выудить из него? Лучшего времени, чем сейчас, для этого не найдешь.
— Дорогой, можно тебя кое о чем спросить?
— О чем?
— Как долго вы собираетесь меня здесь держать?
Веки его коротко мигнули:
— А какая тебе разница? Я думал, тебе здесь нравится.
— Ах да, конечно. Это не касается тебя или меня. Просто меня беспокоит собственная карьера и невыполненные обязательства. Я надеялась, что смогу узнать хотя бы…
— Нет, — перебил он, снова закрывая глаза. — Нечего приставать ко мне с этим. Когда мы решим, узнаешь и ты.
— Ну хорошо. Не к спеху. Просто я хотела сказать, что когда мы вернемся в Лос-Анджелес…
Он прищурился:
— Кто сказал, что мы не в Лос-Анджелесе?
— Ну ладно, где бы мы ни были, я говорю о том, что мне не хотелось бы расставаться. Мы могли бы продолжать встречаться.
— Много хочешь, сестренка, — проворчал он. — Ни за что. Я доверяю тебе не больше, чем любой другой потаскушке в сходном положении. Не-е, когда мы разойдемся — на этом точка. — Глаза его закрылись и он улыбнулся. — Но не переживай. Я дам тебе столько любви, что тебе ее хватит на следующие десять лет. После этого, если тебе повезет, быть может мы снова соберем Фан-клуб и опять умыкнем тебя.
Он с кряхтеньем повернулся на бок, показывая ей мускулистую спину.
Она содрогнулась и с ненавистью уставилась на его затылок.
Она должна помнить одно. Не играй со Злодеем в бирюльки. Не вздумай недооценивать его. Это хитрый и ловкий сукин сын с явно выраженными чертами садиста. Он непредсказуем и способен наброситься на любого в любое время.
Как бы ни пыталась она смягчить его, ублажить и завоевать, ей никогда не удастся использовать его. Злодей не доступен ее ухищрениям. Ей придется положиться на более предсказуемые слабости Йоста, Бруннера и Мечтателя.
Она лежала, мечтая, чтобы он поскорее ушел и она хоть немного расслабилась бы от напряженной атмосферы его присутствия.
Послышался скребущий звук, она взглянула на его неподвижную фигуру и поняла, что он храпит.
Он крепко спал, этот странный ублюдок. Что ж, черт с ним. Ей тоже нужно поспать. Она пошарила по тумбочке в поисках нембутала, нашла его и поняла, что у нее нет воды.
Как можно тише, чтобы не разбудить его, она выскользнула из постели и на цыпочках прошла в ванную.
Очутившись внутри, она заперла дверь, включила свет и, сунув в рот таблетку, запила ее водой. Затем быстро вымылась и, надев ночную рубашку, посмотрелась в зеркало. Она выглядела развалиной. Спутанные, свалявшиеся волосы, припухшие веки и бледное лицо, подурневшее от недостатка солнца и сна.
Что ж, ей придется жить с этой жалкой личностью, терпеть эту внешность до тех пор, пока она не вернется в цивилизованный мир, если она вообще туда вернется.
Она повернулась, чтобы выключить свет и отправиться в постель. Когда палец лег на кнопку выключателя, взгляд ее упал на закрытую дверь и она в первый раз обратила внимание на висевший на крючке чужой предмет мужского туалета.
Его брюки. Джинсовые брюки Злодея, висевшие на ремне, цепляющемся за крючок на двери ванной. И кажется, не с пустыми карманами.
Она стояла, завороженно глядя на них и чувствуя биение крови в висках.
Посмеет ли она?
Шэрон закрыта в ванной и между нею и животным на постели находится дверь. Она одна, но ее уединение не гарантировано, потому что на двери теперь лишь круглая ручка, заменившая замок-защелку.
Если она рискнет и осмотрит карманы, а он вдруг проснется, начнет искать ее и, вломившись в ванную, обнаружит ее роющейся в его вещах, — страшно даже подумать, что может произойти.
Он изобьет ее до полусмерти.
Или сделает нечто худшее.
Но такой возможности больше не представится. Он ни разу не был уязвим, не считая этого мелкого промаха. Если у него и была «пята Ахиллеса», ее следовало искать в паре штанов, висящих на крючке двери в ванной. Она понятия не имела, что могла там найти и найдет ли вообще.
Стоит ли это ужасного риска?
Кровь все еще пульсировала у нее в голове, вызывая головокружение. Она рисковала всю свою жизнь, платя достойную цену за свою свободу. Это снова могло оказаться ценой свободы.
Она шагнула вперед, прижала одной рукой пряжку ремня, чтобы та не стукнула о дверь, а другой рукой скользнула по грубой материи в мелкий боковой карман, но ничего там не обнаружила. Рука передвинулась к противоположному карману, нашла пару вещиц и извлекла их наружу. Полупустая пачка сигарет. Серебряная зажигалка, простая, без инициалов на черненой поверхности. Она вернула оба предмета в карман.
Набедренные карманы она приберегла на конец. Левый: грязный, скомканный носовой платок — и все. Она разочарованно сунула его обратно. Последнее хранилище. Правый набедренный карман. Она потянула брючину на себя. Карман был полон. Рука влезла в него, сомкнулась вокруг квадратного, кожаного предмета и вынырнула с потрепанным коричневым бумажником.
Дрожащими руками она открыла его.
И сразу же, сквозь мутноватый пластик футляра, в глаза ей бросилась маленькая фотография чистовыбритого Злодея. Она рассмотрела карточку:
Калифорнийские водительские права
Кайл Т. Шивли
1045-А — Третья ул. Санта-Моника, Кал., 90403.
Она не стала терять времени и торопливо осмотрела другие целлулоидные половинки. В одной находилась его сине-белая карточка социального страхования, в другой — кредитная карточка «Мастер-Чардж».
Она пошарила в бумажнике. Там были две долларовые бумажки, одна десятидолларовая и сложенный листок бумаги. Она вытащила его и, положив бумажник на раковину, расправила листок дрожащими пальцами на ладони другой руки. Это была желтоватая, ветхая, вырезанная из техасского журнала «Луббок Аваланш-Джорнэл» заметка. Ей было уже несколько лет.
Взор Шэрон упал на фотоснимок.
И снова он, высокий, отвратительный и чистовыбритый, как на водительских правах. На нем армейская форма, он улыбается, машет рукой в камеру и спускается по каменным ступеням какого-то служебного здания вместе с улыбающимся офицером.
В глаза бросился заголовок: ОБВИНЯЕМЫЙ В УБИЙСТВАХ ПЕХОТИНЕЦ ОПРАВДАН — капрал Кай Т. Скоггинс покидает военный суд в Форт-Гуде со своим адвокатом, капитаном Клэем Фаулером. Вчера дело о непредумышленных массовых убийствах в Май-Лай, во Вьетнаме, было снято военным трибуналом за «недостатком улик».
Ей хотелось прочесть обе колонки отчета, но она не осмелилась потратить на них время. Вместо этого ее широко раскрытые глаза быстро просмотрели вначале одну, затем другую колонку.
Она уловила смысл прочитанного, и сердце ее сильно забилось.
Скоггинс, или Шивли, был одним из сотни американских солдат, переброшенных вертолетами в провинцию Куанг Нгай, на северо-востоке Южного Вьетнама, для нападения на 48-й батальон Вьетконга. Солдаты застряли в крошечной деревушке Май Лай, где вместо врага были лишь мирные жители — женщины, готовящие завтрак, детишки, играющие в грязи перед соломенными хижинами, и старики, дремлющие на солнце. И тогда американцы превратились в бесчеловечных зверей, совершивших одну из самых ужасных боен среди многочисленных преступлений этой войны. Они изнасиловали множество женщин, затем согнали остальных и расстреляли их из пулеметов.
Среди многих американских солдат, обвиненных в этом преступлении, был и капрал Кайл Т. Скоггинс. Свидетель, рядовой первого класса Макбрейди, служивший в одном со Скоггинсом взводе, доложил, что наткнулся на Скоггинса на окраине деревни после бойни, когда тот готовился скосить из пулемета пятерых детишек («всем им по возрасту меньше двенадцати лет»), которые прятались в дренажной канаве. Свидетель Макбрейди сказал Скоггинсу: «Какого черта ты делаешь? Они же невинные ребятишки». Свидетель цитирует ответ Скоггинса: «Если бы ты пробыл здесь столько, сколько я, то знал бы, что невинных косоглазых не бывает. Здесь либо ты, либо они. Если попал сюда, значит убивай подряд все, что движется, даже малышей, чтобы не осталось того, кто на тебя укажет». После этого Скоггинс отвернулся и хладнокровно перестрелял из пулемета пятерых вопящих ребятишек.
В трибунале Форт-Гуда рядовой первого класса Макбрейди, доложивший о действиях Скоггинса, вынужден был клятвенно подтвердить, что лично он не видел собственными глазами, как капрал Скоггинс совершил убийство. Макбрейди свидетельствовал, что на самом деле удержать Скоггинса пытался его приятель рядовой Дернер, он же и обменялся с капралом вышеупомянутым диалогом. Впоследствии Дернер поделился пережитым ужасом со своим другом Макбрейди, и тот дал в суде показания. Дернер, подлинный свидетель, выйдя из Май-Лай через три дня после бойни на патрулирование, подорвался на противопехотной мине, которая разнесла его на куски.
Трибунал вынес решение: поскольку единственный свидетель, рядовой Дернер, свидетельствовать не может, а показания его друга Макбрейди могут считаться слухами, следовательно, показания против капрала Кайла Т. Скоггинса недостаточны для обвинения и возбуждения дела, обвинения против Скоггинса сняты и он провозглашен свободным человеком.
Позднее, несомненно для того чтобы оставить неприятный инцидент в прошлом и окончательно забыть о нем, произошла метаморфоза, и вместо Кайла Т. Скоггинса появился Кайл Т. Шивли.
Бесчувственными пальцами, Шэрон Филдс сложила заметку и сунула ее на место, в уголок бумажника. Затем быстро вернула его в набедренный карман брюк.
Она была потрясена как никогда в жизни.
Несмотря на снятие обвинений, она верила, что Шивли сделал это. Она сама была не только свидетельницей, но и жертвой его животной ярости и с самого начала поняла, что по натуре Шивли — убийца, в оболочке цивилизованного человека.
Этот взгляд в прошлое подтвердил ее худшие опасения.
Она заставила себя посмотреть им в лицо: дело в том, что, несмотря на намерения остальных членов Фан-клуба, один из них втайне решил не выпускать ее, чтобы в будущем она не могла выступить против него в качестве свидетельницы.
Любое животное, способное убить пятерых беспомощных детишек, лишив их жизни из боязни, что они могут потом «указать» на него, ни за что не позволит взрослой женщине (особенно обладающей ее связями и властью) выйти на свободу для охоты на него с целью наказания за нападение, киднэппинг и изнасилование.
Всю эту неделю ее надежды и энергия были сосредоточены на том, чтобы освободиться раньше, чем это планировали четверо похитителей. В глубине души она ничуть не сомневалась, что, закончив с нею, рано или поздно они отпустят ее. Несмотря на все ее опасения и депрессии, она не верила всерьез в отсутствие шанса вернуться домой.
Но теперь единственная ее надежда была разбита вдребезги.
В бумажнике Шивли находился ее смертный приговор.
Интересно, знали ли компаньоны Шивли его историю? Очевидно, нет, решила она. Он взял на себя хлопоты по перемене имени, чтобы скрыть ее и ни за что не позволит кому-либо копаться в своем прошлом.
Она в отчаянии задумалась, не шепнуть ли ей правду о Шивли Бруннеру или Мечтателю. Ведь они заинтересованы в этом не меньше, чем она. Они должны знать, что один из них — убийца, и, убив снова, он потянет их за собой. Зная это, они могут объединиться с ней, помочь ей бежать. Но интуитивно она чувствовала, что выдавать эту страшную тайну кому-либо из них нельзя. Они все замешаны в этом деле и зависят один от другого. Это их общее дело, и, услышав ее историю о Шивли, один из них либо перескажет ему эту информацию, либо наивно начнет расспрашивать его. Это решит ее судьбу еще скорее.
И все же не может быть, чтобы ее конец был неизбежен. То, что человек убил когда-то в прошлом, в условиях военного времени, не означает, что он неотвратимо повторит убийство в мирное время. Планирует ли Шивли отпустить ее или тайно рассчитывает ликвидировать — она узнает это только в последний момент. Смерть или жизнь для Шэрон Филдс, этот приговор, таящийся в мозгу Шивли, сделает для нее дни ожидания невыносимыми.
Но одна-единственная определенность наполнила ее стальной решимостью, превосходящей все ее ощущения последних сорока восьми часов.
Она не оставит Шивли шанса вынести приговор. Она должна взять этот шанс в собственные руки и стать хозяйкой своей судьбы.
Теперь ее задача была сведена к насущному минимуму. Ее целью уже не было попасть в свободный мир, чтобы избежать дальнейших унижений и жестокостей и ощутить восхитительный вкус мести. Ничто уже не имело значения, кроме задачи просто выжить.
Да, таков теперь насущный минимум. Жизнь или смерть.
И Время присоединилось к ее врагам.
Она должна бежать как можно скорее. Либо дать о себе знать, чтобы ее скорее освободили.
Но как, как, как?
Она спустила в унитаз воду, чтобы он не заподозрил истинной причины ее нахождения в ванной.
Тихонько открыв дверь, она выключила свет и на цыпочках вернулась в спальню. Шэрон увидела Шивли — Боже, она должна выкинуть на время из головы его настоящее имя, чтобы оно не сорвалось ненароком с языка, — он все еще спал на постели, тихо похрапывая.
Ее взгляд пересек темную комнату и остановился на двери в холл. Стоит повернуть задвижку, открыть дверь — и она на пути к свободе.
Но поджидавшие ее за дверью препятствия подавляли своей неопределенностью. Она не знала плана дома, не знала, близко ли остальные его обитатели, спят они или бодрствуют. Не знала и местность, простирающуюся за воротами. Они знали, а она нет. Шансов на удачу почти не было.
И все же может попытаться?
Выскользнуть, найти выход и бежать?
Она знала, что в случае поимки наказание будет жестоким. Все, чего она добилась от них своей «податливостью», «любовью» и «лаской», рассеется в дым. Они поймут, что она притворялась и все еще ненавидит их. Ее привилегии будут немедленно аннулированы. Она снова будет привязана к кровати веревками, и с нею обойдутся по-скотски, перед тем как казнят. Ей придется оставить даже малейшую надежду на то, чтобы использовать их для вызова помощи.
Не успела она прийти к определенному решению там, в темноте ванной комнаты, как решение было за нее принято.
Шивли пошевелился, повернулся и, приподнявшись на локте, потер глаза.
— Где ты?
Она глотнула:
— Я здесь, милый. Мне нужно было сходить в ванную. — На ставших свинцовыми ногах она вернулась в постель.
Позже, когда он ушел и нембутал начал действовать, она продолжала обдумывать свои будущие действия, борясь со сном.
Пока что ее игра принесла ей пользу, хотя и не столь большую, если учитывать, что под этой крышей прячется палач.
Она находится где-то за чертой Лос-Анджелеса. Где-то высоко, в незаселенном районе холмов или гор, но неподалеку от какого-то поселка. Она отправит в него список покупок. Вот и все, не считая имен похитителей: Говард Йост, Лео Бруннер, Кайл Т. Шивли (он же Скоггинс) и некто «Мечтатель».
Маловато. Желательно больше. Думай, Шэрон, думай. Она думала, но мысли расплывались под натиском наркотического сна. Оставалась лишь одна, плавающая в недоступной дали мысль, но сон уже окутывал ее.
Необходимо точно узнать место, где ее прячут.
Необходимо передать его название на волю.
Она ухватила ускользающую мысль, идею, возможность, быстро взвесила ее и увидела, что она способна решить главное — способ передать сообщение на волю, способ спасти свою жизнь, но тут мысль окутала тьма и она погрузилась в сон, все еще цепляясь за вновь обретенную, неясную надежду на завтрашний день.
Глава 11
Ровно в час дня, в понедельник, Адам Мэлон уселся на место в проходе, в заднем ряду кинотеатра Нью-Арлингтон в ожидании фильма.
Когда зрение его привыкло к темноте, он смог различить небольшие кучки кинозрителей, ожидающих дневного сеанса. Разумеется, по большей части это была молодежь и он слышал обрывки разговоров и треск воздушной кукурузы, которую жевали молодые люди, зачерпывая лакомство из картонных коробок. С экрана ревела реклама грядущих развлечений, но юные зрители не обращали на нее внимания, как и Мэлон, ожидая лишь начала фильма с Шэрон Филдс.
В этот жаркий день на исходе июня Адам Мэлон очутился в прохладном кинотеатре благодаря счастливой случайности.
Вчера утром Говард Йост слушал спортивные новости, передаваемые соседней радиостанцией из Риверсайда. Мэлон слушал их краем уха в той же комнате Мас-а-Тьерры, пока вдруг его внимание не привлекло к себе случайное объявление. Оно касалось летнего плана недавно отремонтированного и вновь открытого кинотеатра в пригороде Арлингтона. В расчете на школьные каникулы кинотеатр демонстрировал на дневных сеансах серию популярных фильмов последнего десятилетия. Вечера будут по-прежнему посвящены современным картинам. Первым киносеансом кинотеатр объявлял десятимиллионную киноэпопею «Клиенты доктора Бельомма» с Шэрон Филдс в главной роли. Этот фильм был первым международным шлягером шестилетней давности.
— Ты слышал? — волнуясь спросил Мэлон. — Они показывают одну из лучших картин Шэрон Филдс в Арлингтоне. Этот фильм — один из немногих, виденных мною лишь раз. Черт, чего б я только ни дал, чтобы увидеть его снова.
Йост изумился.
— На кой тебе смотреть на нее на экране, когда она играет для тебя во плоти в соседней комнате?
— Не знаю, — признался Мэлон. — Почему-то сейчас мне это кажется более заманчивым.
— Ну хорошо, я покажу тебе, какой я приятель, — сказал Йост. — Я собирался съездить в Арлингтон один в понедельник утром, чтобы восстановить запасы продуктов и купить поесть чего-нибудь свежего, пока мы не запаршивели. Если хочешь, я возьму тебя с собой.
— Это было бы здорово, Говард. Только сеансы не начнутся до часу дня.
— Ладно, удружу тебе еще больше. Как-никак, ты можешь когда-нибудь оказаться для меня заманчивым клиентом для страхования. Я подожду с поездкой до полудня и у тебя вполне хватит времени. Ты наверняка успеешь посмотреть кое-что, пока я занимаюсь покупками.
В полдень понедельника, выслушав предостережения Шивли и нытье Бруннера о том, что следует быть осторожными, они выехали из дому на «багги», добрались до холмов и начали постепенный спуск в Арлингтон.
В разгар дня солнце сильно припекало, и, когда они прибыли к скалистому мысу, где возле прогалины был спрятан грузовичок «шевроле», оба сильно вспотели и рубашки их прилипли к телам.
Йост первоначально намеревался поменять «багги» на грузовичок и продолжать в нем путь. Но он не видел смысла снимать всю маскировку с грузовика и навешивать ее на «багги» на тридцатиградусной жаре. Поэтому они поехали дальше в «багги». Вначале они миновали Маунт-Джалпан, затем выехали с каменистой проселочной дороги на Гавиланские холмы, пересекли их за Кэмп Питер-рок и въехали в ворота ранчо Кайалко-Роуд. Наконец, они очутились на Кайалко-Роуд, проехали по ней мимо искусственного озера Мэтьюс и свернули на Мокингберд Каньон-Роуд, которая вела в городок.
Очутившись на Магнолия-авеню, в сердце Арлингтона, Йост направит «багги» в неожиданно плотный поток машин и медленно доехал до автостоянки, втиснутой между двумя рядами всевозможных лавок. Он нашел парковочное место перед самым крупным магазином «Фэшн-Барн», соединявшимся с филиалом Бэнк оф Америка, расположенным ниже по Магнолия-авеню.
Йост оглянулся.
— Кажется, здесь я отыщу все, что нам нужно. Напротив через улицу есть универсам, пара аптек и, быть может, — это между нами — я куплю нашей подружке кое-что из одежды на смену.
— Это будет чудесно, Говард.
— Само собой. Оставить «багги» здесь, или хочешь проехать на ней к кинотеатру? Он неподалеку, всего в двух кварталах к западу от того места, где мы свернули на Магнолию.
— Ты не против, если я возьму машину, Говард? Я просто истекаю потом.
— Пожалуйста. — Йост открыл дверцу и шагнул на тротуар. — Она в твоем распоряжении. Погоди, сколько времени займет твоя картина?
Мэлон влез на сиденье водителя.
— Около двух часов.
— Тогда ты не сможешь посмотреть ее целиком. Я справлюсь за час и не хочу болтаться здесь. Заедешь за мной, ну скажем, в два часа.
— Полфильма с Шэрон лучше, чем ничего, — пожал плечами Мэлон.
Йост указал место напротив стоянки.
— Вон там, у аптеки на Магнолии. Заберешь меня в два. Я буду ждать там с покупками…
И вот Адам Мэлон сидел в кинотеатре, впившись взглядом в экран, на котором огненно-красными буквами горело имя Шэрон Филдс, сменившееся затем названием «Клиенты доктора Бельомма» на красно-сине-белом фоне. Вдруг фон исчез с экрана, открывая уличный указатель: «Рю де Шаронн». Затем камера показала панораму модной парижской улицы восемнадцатого века и задержалась на воротах в высокой стене, частично скрывавшей расположенный в глубине роскошный отель. Камера переместилась на табличку, прикрепленную к воротам. Табличка гласила: «Частная клиника для душевнобольных. Директор д-р Бельомм».
Картина началась.
Ознакомительный кадр французской столицы с надписью наверху: Париж, 1793, в разгар французской революции и царства террора. Кадр быстро сменился серией, иллюстрирующей Париж во времена террора, и застыл на гильотине на Пляс Луи XVI, где палач, известный под именем «месье де Пари», демонстрировал головы обезглавленных аристократов, называемых им «клиентами», беснующейся вокруг эшафота толпе.
Сосредоточившись на происходящем на экране, Адам Мэлон пытался оживить в памяти содержание этого раннего фильма Шэрон Филдс. Он вспомнил, что начало картины лишь готовит зрителя к встрече с главной героиней, Жизель де Бринвильер, в исполнении Шэрон Филдс, приемной дочерью доброго графа де Бринвильера, либерального французского дворянина, попавшего в опалу к революционным фанатикам.
Мэлон углубился в воспоминания. Они плохо сохранились в памяти. Кажется, суть заключалась в том, что Шэрон в роли Жизель пыталась прятать приемного отца, пока тому не представится случай бежать из Франции. Мэлон уловил основной замысел сюжета, основанный на подлинном историческом эпизоде. Жизель временно пряталась вместе с приемным отцом в дорогой лечебнице для душевнобольных в сердце Парижа, которой владел доктор Бельомм. Добряк-доктор перевел тридцать семь своих настоящих больных в другую лечебницу, а в этой поместил аристократов, приговоренных к смерти и желающих отдать целые состояния, дабы сохранить свои головы в этом невероятном убежище. Мэлон припомнил, что напряженность сюжета заключалась в том, что Жизель прятала разыскиваемого революционерами приемного отца в клинике доктора Бельомма, одновременно пытаясь уведомить о своем положении некоего человека, собирающегося уплыть из Франции в Соединенные Штаты. Мэлон пытался вспомнить, удался ли этот план Жизель, но память подвела его.
Но история все равно замечательная, думал Мэлон, сопереживая героям разворачивающейся перед ним саги.
Больше всего он предвкушал первое появление на экране Шэрон Филдс в роли храброй и соблазнительной Жизели де Бринвильер.
И вот, наконец-то, она появилась, заполняя собой весь экран. Вот она томно моется, сидя в ванной в форме лебедя на верхнем этаже фамильного замка в предместье бурлящего Парижа. Адам Мэлон мигом забыл обо всем на свете.
Она была неземным созданием, но в то же время женщиной с обманчиво-ангельской внешностью, излучающей сексуальность. Ее белокурые волосы взбиты в высокой прическе, классический профиль еще не тронут будущими переживаниями, а роскошные груди, все в мыльной пене, чуть виднеются над краем ванны.
Кадр расплывается. Она во влажной, облегающей простыне — сушится, дразня безупречными женственными формами юных аристократических поклонников. Она, воплощенное веселье, откидывает назад голову и смеется. Она средоточие желания, с ее полузакрытыми зелеными глазами, страстным голосом и подчеркнуто женственной походкой. Она — символ свободной души; ее корсаж едва сдерживает рвущиеся на свободу юные груди, когда она беззаботно бежит через парк на свидание, не зная, что террор уже смыкается вокруг нее и ее семьи.
Кадр расплывается. Драматическое открытие грозящей опасности.
Кадр расплывается. Побег в ночи с графом и другими в лечебницу доктора Бельомма.
Адам Мэлон сидел, погруженный в мир старых фантазий. Она была образцом совершенства, эта богиня, безмерно женственная, но не прикосновенная на экране и не досягаемая для простых смертных в жизни.
Когда на экране появились вожди Террора, Адам Мэлон очнулся, вспомнил о том, где был, и скосил глаза на часы. Он находился в кинотеатре уже пятьдесят пять минут и знал, что должен немедленно покинуть его, чтобы вернуться в не столь симпатичный реальный мир.
Выход на свет божий почти травмировал его; надев черные очки, он стоял на главном перекрестке местечка под названием Арлингтон, в Калифорнии.
Превозмогая возникшее вдруг душевное смятение, он нашел путь к стоянке, на которой пеклась на солнце приземистая «багги».
Садясь в машину, он пытался сравнить далекую экранную богиню с молодой женщиной, которой он обладал две ночи назад и обладал вновь, уже с большим успехом, прошлой ночью.
Сгорбясь над баранкой руля, он все еще не мог прийти в себя. Жизель из фильма, увиденного в понедельник днем, и Шэрон во плоти в загородном доме, давшая ему физическую любовь в субботу и воскресенье ночью — разные люди. Они были в чем-то несопоставимы, не могли слиться воедино. Жизель ни за что не позволила бы плебею вроде него войти в свое тело. Но Шэрон позволила ему это, даже поощряла и наслаждалась памятным совокуплением в равной с ним мере.
Это казалось немыслимым.
Он вдруг ощутил глубокую боль, сродни потери, и испытал приступ печали.
В эти минуты он пожалел о том, что пошел в кино. Он не должен был позволять себе временного забвения в фантастическом мире. В реальности у него было то, чему мог позавидовать любой мужчина, и этого должно было быть достаточно.
Мэлон со вздохом завел машину, развернулся и направился на то место, где обещал захватить Говарда Йоста.