— Для меня она говорит слишком быстро, — призналась Эмми. — Ты же знаешь, мой немецкий не настолько хорош. Самое большее, что о нем можно сказать, так это то, что он лучше итальянского.

— Значит, придется искать продукты, — решил я.

— Она сказала, что немецкий — ее родной язык, и она была бы счастлива общаться с нами на нем, если мы не знаем итальянского. Это было бы для нее большим облегчением, — перевел Генри.

...Чего мы только не нашли, замотавшись в одеяла и открыв топором самые сложные замки. Четыре мясорубки, восемь кастрюль, соковыжималку, мантышницу и машинку для закатывания маринадов... А вот из еды был только замерзший насквозь аквариум с пятью золотыми рыбками и десятком улиток.

Внезапно холл за дверью бара наполнился итальянской речью и бодрым топотом ботинок.

— Лыжи… лифт… финиш, — с трудом подбирая английские слова, объяснила барменша.

— Что же здесь случилось? — грустно сказал Стас, когда мы вернулись в теплую, согретую Человеческой Мыслью библиотеку.

В открытую дверь инспектор увидел баронессу, вслед за Гердой и детьми поднимавшуюся по лестнице. Мужской голос произнес: «Мария Пиа…» — и она остановилась, отстав от шедших впереди. Смуглый молодой итальянец в чрезвычайно элегантных темно-синих брюках появился в поле зрения Генри. Стоя у подножья лестницы, он положил ладонь на руку баронессы, удерживая ее, и заговорил настойчиво, но тихо. Та мягко освободила руку и покачала головой, но он снова поймал ее запястье и потянул баронессу вниз, к себе. В этот момент за поворотом лестницы возникла Герда с бесстрастным выражением лица. Молодой человек резко отпустил руку Марии Пиа, сделал какое-то шуточное замечание и взбежал по лестнице мимо обеих женщин, перескакивая через две ступеньки. Герда что-то сказала баронессе, и они пошли дальше вместе. Тем временем Тиббет с любопытством заметил, что в холл вместе вошли полковник Бакфаст и Роджер Стейнз, в полном лыжном снаряжении, с налипшим на ботинки снегом.

И тут меня осенило! Я схватил со стола журнал учета выданных книг и стал его зачитывать, ближе к концу:

— Signori Inglesi…[7] очень много лыжи… уже сегодня, — стараясь изо всех сил, сказала барменша. — Пол-ков-ник Бак-фаст, он… лыжи molto…[8] вы не кататься?

«Третье сентября. Выдано:

— Пока нет, — ответил Генри.

— На третьей трассе ужасное скольжение, ледяной наст, — говорил полковник. — Вы очень благоразумно выбрали первую.

Иванов: «Декамерон», автор — Боккачо.

— Первое, что я сделаю утром — это отправлюсь именно по третьей, — возразил Роджер. — Просто я подумал, вечером там освещение будет обманчивым.

— Очень разумно, — повторил полковник. — Не зная броду, не суйся в воду, — наставительно произнес он и, понизив голос, добавил: — Этот тип, Фриц Хозер, снова здесь. Помните? Я видел его в конторе у Россати, когда выходил. Не нравится мне этот парень.

Петров: «Подшивка „Спид-Инфо“ за 1994 год.

— Хозер? Ах да, тот немец, коротышка… был здесь в прошлом году. В толк не возьму, зачем он приезжает, если не лыжник…

Сидоров: «Жюльена», автор — маркиз Де Сад.

И они направились вверх по лестнице.

— Любопытно, — грызя замороженную карамель сообщил Стас. — А через недельку?

Ужин начался довольно приятно. Баронесса в умопомрачительных черных бархатных брюках и белой шелковой блузке сидела одна, но оживленно и громко переговаривалась со смуглым молодым итальянцем, тоже сидевшим за отдельным столиком. Герда, вероятно, ужинала наверху с детьми. Бакфасты (миссис Бакфаст облачилась в сиреневый креп) устроили целое представление из усаживания за «свой обычный» стол, который ничем не отличался от остальных, но якобы подчеркивал их превосходство. Генри и Эмми, следуя настойчивому приглашению Джимми, присоединились к троице молодых англичан за большим столом в центре зала. За другим центральным столом сидела явно немецкая семья: уютная пухлая блондинка лет за сорок, мужчина с землистым лицом, прямой спиной и глубоким шрамом на щеке и пышущая здоровьем девушка, предположительно их дочь, без малейших признаков косметики, с прической, которая совершенно не шла ей, — косами, закрученными на манер наушников. Девушка молчала. В углу в одиночестве ужинал Фриц Хозер, он ел быстро и сосредоточенно.

Я перелистнул журнал и прочел:

Роджер был переполнен впечатлениями после первой в нынешнем сезоне вылазки.

«Десятое сентября. Выдано:

— Снег еще трудный, — тоном знатока заявил он. — И его пока недостаточно, к сожалению, — в прошлом году в это время было куда лучше. Тем не менее — ничего сложного, если вы знаете, как вести себя на такой трассе.

Иванов: «Триста блюд из картошки.»

— Я, например, уж точно не знаю, — откликнулся Генри, — поэтому для начала собираюсь завтра же утром записаться на инструктаж.

Петров: «Домашние разносолы.»

Джимми и Каро поддержали его.

Сидоров: «О вкусной и здоровой пище.»

— Ага! — воскликнул Стас, поглощая печенье. Я отобрал у него остатки продукта и стал читать дальше:

— Я пойду с вами, — пророкотал от своего стола полковник Бакфаст, который не мог позволить Роджеру перетянуть одеяло на себя. — Разумеется, лишь для того, чтобы вас представить. Я знаком со всеми. Чудесные ребята. Хорошо бы вам попасть к Джулио — это лучший здешний инструктор. Его брат Пьетро послабее будет. Оба — сыновья старика Марио, того, что управляет подъемником на верхней станции. Он сам когда-то был первоклассным инструктором, пока не доездился.

«Семнадцатое сентября. Выдано:

С умиротворенно любезным видом полковник откинулся на спинку стула, довольный тем, что продемонстрировал свою осведомленность в местных делах.

Иванов: «Хатха-йога.»

Прежде чем кто-нибудь успел вымолвить хоть слово, Мария Пиа тихо произнесла:

Петров: «Голодание — основа долголетия.»

— Джулио погиб.

Сидоров: Поль Брэгг «Пища, которая всегда с тобой.»

— Что?! — Роджер со стуком уронил ложку в тарелку с супом и, резко развернувшись, посмотрел на баронессу. Затем, почувствовав, что его собственные приятели с удивлением уставились на него, пробормотал: — Просто я довольно хорошо знал его. Джулио учил меня кататься, когда я приезжал сюда в прошлом году.

— Так... — мрачно произнес Стас. — Ты в конце глянь!

— Ну и ну… Мне чертовски жаль, — сказал полковник, лицо которого приобрело цвет красной смородины. Он выглядел искренне огорченным, однако Генри не мог бы сказать с уверенностью, по какой именно причине: то ли из-за смерти Джулио, то ли потому, что кто-то узнал о ней раньше, чем он.

Глянул я в конец и с облегчение вздохнул:

— Стас, нормально! Тут написано: «Ура! Нас сегодня эвакуировали! Петров починил рацию, и прежде чем она снова сгорела, успел послать „SOS“. Ура!»

— Как это случилось? — спросил полковник. — Он ведь был совсем еще юношей.

— Так прямо и написано? — осведомился брат. — Прежде чем сгорела?

— Несчастный случай во время спуска на лыжах, так мне сказали в деревне, — ответила баронесса и после паузы добавила: — На прошлой неделе.

Я кивнул. Действительно, плохи наши дела...

— Помочь нам может только Кубатай! — Стас нервно зашагал по комнате. — Он — настоящий мужчина. Он — верный друг. Он... — тут Стас даже паузу сделал, подбирая словечки покрасивее, и изрек: — Он — неучтенный фактор в преступном замысле Кащея!

— Он был очень… безрассудным молодым человеком, — присоединился к разговору смуглый итальянец, тщательно произнося слова, отчасти потому, что говорил с глубокой искренностью, отчасти — из-за того, что затруднялся говорить по-английски. — Это неудивительно. Если бы не лыжи, то что-нибудь другое… Он и на автомобиле гонял как бешеный… никаких тормозов… он был обречен погибнуть.

— Он — ужас на крыльях ночи, — печально добавил я.

— Кстати, о ночи! К вечеру мы проголодаемся! — как ни в чем не бывало переключился на прозу жизни Стас. — Пошли охотиться, а? Ну пошли...

— Джулио должен был участвовать в имменфельдской гонке. Имменфельд здесь рядом, сразу по ту сторону австрийской границы, — продолжила баронесса. — Там очень опасная трасса, и гонка наверняка была запрещена из-за состояния снежного покрова. Но именно потому, что это не было дозволено, Джулио не мог не попробовать. Таким он был. Его нашли на дне расселины. Одна лыжа осталась у него на ноге. Другую, как и палки, вообще не нашли.

— А лук и стрелы?

Повисла неловкая пауза.

— Дубинками обойдемся, — и Стас начал озираться по сторонам. — Костя, пока не холодно, пойдем на охоту!

— Бедный старик Марио, — произнес наконец полковник, вытирая усы салфеткой.



Послышался стук дерева о дерево: это Фриц Хозер приподнялся и переставил стул поближе к столу. Только он и немецкое семейство казались совершенно не взволнованными этим разговором. «Может быть, они не понимают по-английски», — подумала Эмми.

...Через час мы брели по снежному полю в сторону черных точек. Мы замотались в одеяла, на ноги, поверх кроссовок, одели найденые в домике сапоги. До пингвинов было еще далеко, но сомнений в том, что это именно они, не было.

Закончив ужинать, Хозер подошел к столу, за которым сидели немцы, что-то тихо сказал девушке и через весь зал направился к выходу. У двери он задержался, словно принял какое-то решение. Потом развернулся и, обращаясь ко всему залу, заявил на хорошем английском:

Стас мурлыкал что-то бодрое и помахивал дубинкой — металлической ножкой от стула. Ножка была с винтом и выглядела внушительно. Зато моя дубинка, палка от швабры, была очень длинной. А это, по-моему, еще лучше.

— Костя, ты что больше любишь, ножку или крылышки? — спросил меня Стас на полпути. — Чур ножки мои!

Я не ответил. Я глядел на пингвинов и меня терзали смутные сомнения. А через десять минут и Стас замедлил шаг. Почесал красный от холода нос, и признался:

— Наверное, нам обоим крылышка хватит...

Пингвинов оказалось штук миллион. Ростом они были повыше нас. Галдели как вороны на помойке. И поглядывали на нас — нехорошо так, изучающе...

А вокруг было красиво! Развиднелось, солнце пригревать стало, и все вокруг засияло. Даже не думал, что лед может так сверкать, переливаться, играть всеми цветами радуги. А далеко-далеко впереди море было, темно-черное, присыпанное мелкими льдинками. Там тоже пингвины резвились...

— Все-таки, пингвин — зверь редкий, — не замечая, что называет пингвина зверем, произнес Стас. — Яичница лучше.

— Лучше, — глядя на пингвиньи туши соврал я. — Они яйца высиживают в гнездах, но иногда отходят... попить, например.

— Ну вон один и отошел, — Стас ткнул в сторону пингвина, который и вправду побрел к морю, подозрительно на нас оглядываясь. — Так, сейчас мы яичко и раздобудем...

И, прежде чем я успел его остановить, брат кинулся к оставленному без присмотра гнезду — кучке камней на снегу. Порылся там, схватил что-то и побежал обратно. А вокруг пингвины орут, крылышками машут, на месте топчутся. Тот пингвин, который пошел водичку пить, оглянулся, увидел разбой, да как чесанет обратно!

— Стас, ходу! — завопил я, и сам последовал своему совету. Только брат меня быстро догнал, потому что кинул дубинку, одеяло, и сапоги. Но яйцо — крупное, с литровую банку, крепко прижимал к животу.

— Оглянись, он еще гонится? — спросил Стас на бегу.

— А сам не можешь?

— Страшно!

Я оглянулся — и прибавил ходу. Потому что за нами гнались даже два пингвина — тот, которого мы обворовали, и другой — здоровенный, ростом метра в два! Стас меня понял без слов.

— Бросай яйцо! — вопил я. Но Стас то ли не слышал, то ли его жадность одолела, то ли от испуга у него руки свело.

На полпути маленький пингвин повернулся и побрел обратно: наверное, новое яйцо откладывать. Но большой гнался. Лучше бы наоборот!

До библиотеки и оставалось-то всего ничего, когда Стас поскользнулся и рухнул в снег. Я остановился.

— Мне яйцо помешало, — приподымаясь заявил Стас.

А пингвин был уже рядом. Ох, и здоровый же! Наверное, это был муж маленького пингвина, самец. А может быть даже — вожак стаи! Делать было нечего, я взял дубинку наперевес, как копье, и грудью заслонил непутевого брата.

— Этот идиот Джулио мертв. И это его собственная вина. Он не подчинился установленному порядку. Пусть это послужит предостережением для других лыжников.

— Кря! — сказал пингвин, останавливаясь в двух шагах. И разжал свои передние плавники... то есть тьфу ты, крылышки, которые крепко прижимал к животу. В снег шлепнулось яйцо! Еще одно!

И, коротко отвесив забавный кивок, вышел.

— Кря! — добавил пингвин и вразвалку побрел обратно.

— Злобный коротышка, — сказала Каро.

— Вот это класс! — только и выдавил я. А Стас обалдело помигал и предположил:

— Тем не менее то, что он сказал, справедливо, — ответила баронесса. — Если человек ведет себя разумно, опасаться нечего. Только глупость приводит к беде.

— Может он решил нам помочь? Понял, что мы голодные?

— Именно так я всегда и говорю, — произнесла миссис Бакфаст неожиданно и очень твердо. — Всегда требуется соблюдать осторожность.



Вареные пингвиньи яйца — это, скажу вам честно, гадость жуткая! Рыбой воняют, скорлупу фиг пробьешь, а до желтка добираться просто сил никаких нет. К тому же они были немножко несвежие. Но мы мужественно съели яйца — жрать уж очень хотелось.

Генри вдруг охватило необычное ощущение всеобщей напряженности, будто каждая произнесенная фраза таила некий скрытый подтекст, и все говорившие посылали какой-то намек — кому? Всем? Кому-то одному? Он огляделся. Каро, уставившись в тарелку, выглядела так, словно ей было неуютно. Роджер отодвинул еду и, похоже, был искренне расстроен. Полковник, опустив подбородок на грудь, о чем-то размышлял. Но так же быстро, как пришло, тревожное ощущение рассеялось и показалось нелепым. Баронесса заметила, что это большая трагедия, но такое случается, так что событие не должно омрачить им отдых, и добавила: поскольку лед теперь сломан, она хотела бы представить всем Франко ди Санти (смуглого итальянца) — скульптора из Рима, с которым познакомилась здесь в свой предыдущий приезд.

— Вот ведь как жизнь устроена! — начал философствовать Стас. — Нигде порядка нет, даже в Антарктиде. Станцию на произвол судьбы бросили, никаких продуктов не оставили. И ни одного ружья. Стыдно сказать — приходится яйца у пингвинов воровать! Разве так делается?

— Так что мы давние друзья, — сообщила она с ослепительной улыбкой.

— Делается, — листая обреченного на сгорание Джерома К. Джерома, сказал я.

Это вернуло разговор в нормальное русло, и когда все заверили, что счастливы познакомиться с Франко, Роджер спросил полковника, собирается ли он опробовать Галли — трассу, которая, как он объяснил остальным, является самым прямым, но также и самым крутым спуском к деревне. Полковник раздраженно ответил, что навел справки на этот счет и оказалось: эта трасса закрыта до дальнейших распоряжений из-за чрезвычайно опасного состояния снежного покрова. Побоявшись, что это известие вернет разговор к гибели Джулио, Эмми поспешила спросить Роджера, как гости «Белла Висты», находясь в полной изоляции, обычно проводят вечера. Роджер просиял и ответил, что в баре имеется чертовски хорошая радиола и почему бы им всем не пойти туда потанцевать?

— Костя, но вот ты бы, будь президентом, допустил такое безобразие?

— Как насчет этой бедной немочки? — спросил Джимми вполголоса, указывая на стол, где сидело немецкое семейство. — Давайте пригласим ее с нами.

— При чем тут президент? У него других дел хватает.

— На все надо время находить! Нет порядка в стране. Да что там в стране — нигде в мире нет. Давно надо было всем собраться и в Антарктиде лыжные базы устроить, катки... А пингвинов — в резервацию! — кровожадно добавил Стас.

— Вот вырастешь, станешь президентом, потом в ООН выступишь, и все устроишь как положено, — попытался я успокоить Стаса.

— Да, давайте, — подхватила Каро драматическим шепотом. — Бедняжка, похоже, запугана так, что и говорить не решается.

— Ждать долго... Был бы я сейчас президентом, пока молодой, с оригинальными мыслями, непьющий почти... Эх!

— Кто бы тебя слушал? Пятиклассник-президент! Ха!

Генри понадеялся, что немецкое семейство не понимает по-английски: разумеется, по их виду невозможно было догадаться, понимают ли они, что речь идет о них, потому что те продолжали флегматично есть сыр и поглощать корнишоны.

— Не слушали бы? Значит надо не президентом стать, а диктатором! И вообще, всю власть в мире детям передать. Взрослые пусть работают, старики отдыхают, дети — управляют, а пингвины — вымирают. Тебя, Костя, я бы министром сделал. Военным.

— Роджер, старик, спроси ты, — сказал Джимми. — Ты ведь мастер зубы заговаривать.

— Да, Роджер, дорогой, давай, — подхватила Каро.

Я немножко обдумал это предложение. Было оно заманчивым, что говорить, вот только немного нереальным.

С некоторой неохотой тот встал и направился к соседнему столу. Каро и Джимми видели, что молодой человек, излагая приглашение, мобилизовал все свое незаурядное обаяние, однако получил решительный отказ. Не успела девушка и рта раскрыть, как ее отец коротко проскрежетал что-то, и все трое, поднявшись из-за стола, чеканным шагом покинули столовую. Роджер вернулся к своей компании удрученный и сердитый.

— Поспи, голова свежее будет, — посоветовал я. Стас надулся и буркнул:

— Очень мило, ничего не скажешь, — заметил он, плюхаясь на стул.

— Ладно, тогда будешь министром сельского хозяйства. В наказание!

— Что этот старый боров тебе сказал? — озабоченно спросила Каро.

Наверное, через полчаса брат бы так разозлился, что назначил меня директором школы или сантехником в Белом доме. Но тут в дверь тихонечко стукнули!

— Пробубнил, что об этом не может быть и речи, и потащил несчастную девочку прочь, не дав ей и слова сказать, — ответил Стейнз.

— Ой! — подскочил Стас на месте. — Кубатай!

— Дева в беде… прелестно. — Джимми был чрезвычайно доволен собой, и его заговорщицкая улыбка оказалась заразительна. — Мы должны вырвать ее из когтей дракона. Кто знает, где ее комната?

И бросился открывать. Распахнул дверь — а там...

Каро охотно сообщила, что видела, как девушка выходила из номера напротив ее собственного на верхнем этаже.

— Опять пришел! — пискнул Стас отбегая. А здоровенный пингвин потоптался у двери, разжал плавники — и высыпал у порога горку свежей рыбы!

— Моя комната находится в глубине дома, значит, ее должна располагаться над входной дверью.

— Он дрессированный, — понял я. — Пингвин-спасатель, как сенбернары! Стас, ура!

— Отлично, — сказал Джимми. — Подождем, пока они улягутся, а потом мы с Роджером заберемся к ней на балкон и споем серенаду…

— Не говорите глупостей, вас все услышат, — возразила мисс Уиттакер.

Глава седьмая, в которой Иван-дурак ломает меч, и это приводит к непредсказуемым результатам

— Мы будем петь очень тихо, — не без сарказма пообещал Джимми.

(Рассказывает доктор Ватсон)

Признаться, манера Кубатая забираться в книги, названий которых мы не знали, несколько пугала меня. Вот и на этот раз, Холмс не споря загрузил под шкаф книжный томик, мы влезли в магический шкаф, подождали минутку...

— И тогда она уложит под одеяло валик, а сама тайком спустится по лестнице…

— Пора, пожалуй, — решил Кубатай, открывая дверцу и выпрыгивая наружу. Мы услышали плеск и басовитый возглас: «Ой!» И все это — в кромешной тьме, царящей снаружи шкафа.

Продолжая с упоением развивать этот сюжет, все направились в бар.

— Я иду на помощь! — с этим криком Смолянин выпрыгнул следом. Потом тяжело плюхнулся Иван-дурак, и мы услышали его невозмутимый голос:

— …а если старый мерзавец явится и устроит сцену, — продолжал молодой Пассденделл, — обещаю, что я…

— Что разлеглись-то, посередь лужи, а? Еще мудрецы... Хуже детишек малых. Глаз да глаз за вами надобен...

И осекся на полуслове. Из бара доносилась мелодия сентиментальной неаполитанской песни о любви, которую исполнял роскошный тенор под аккомпанемент гитар; и в проеме двери они увидели «деву в беде», степенно вальсирующую с Фрицем Хозером, между тем как ее родители, сидя за столиком, потягивали кофе с итальянским бренди.

Осторожно выйдя из шкафа, мы оказались по колено в мутной холодной воде. Была ночь. Несколько звезд робко светили в разрывы туч. Шкафа за нашими плечами больше не было.

Эмми расхохоталась.

— Мрачноватый мирок... — Холмс поежился и порылся в карманах. — Трубочным зельем побалуюсь — сразу уютнее станет.

— Вот вам и «дева в беде», — сказала она.

Держась за руки как дети — лишь огонек в трубке Холмса служил нам ориентиром, мы пошли вперед.

На беднягу Джимми обрушился град добродушных подтруниваний, которые тот воспринял с обычной невозмутимостью. Вскоре танцевали все. Баронесса, потанцевав один раз с Роджером и несколько раз с Франко, объявила, что очень устала и хочет завтра пораньше встать, чтобы кататься на лыжах, после чего ушла; Генри и Эмми тоже решили, что пора спать, и Франко с ними согласился. Когда ушли и они, Роджер и Каро исполнили для Джимми ча-ча-ча; полковник Бакфаст между тем заказал еще бокал бренди — скорее всего, последний на сегодняшний день, а миссис Бакфаст пожаловалась, что итальянцы никогда не научатся варить хороший английский кофе.

— Очень это обидно, что я в луже промок, — сказал Смолянин. — Вот, кто знал, куда и как? Сколько прошли, а еще такой лужи не встретили... чудно. Кто здесь живет-то, в глухомани этакой?

Лежа в постели и протянув руку, чтобы выключить свет, Эмми заметила:

— Это еще не глухомань, — возразил Кубатай. — Вон, недалече как бы свет теплится. Люди здесь живут, может еще кто. И вы уж давайте, друзья, маскировку соблюдать. А заодно помните — я снова не Кубатай, а Кубату. Осторожность нужна.

— Бедный Джимми. В роли сэра Галахада ему сегодня не повезло.

— Да. — Голос Генри был уже совсем сонным. — Хотя кто знает… возможно, ему еще раз доведется выступить в этой роли…

Мы шли в сумраке; темнота густела позади и спереди, но скоро вдали замерцали огни. Крутой косогор заслонял мутное небо, а внизу раскинулось большое селение. Туда мы и поспешили, в надежде на жаркий огонь, стены с крышей и дверь — отгородиться от ночи.

Эмми приподнялась на локте.

Вскоре мы наткнулись на запертые ворота, впрочем рядом была сторожка, а в сторожке сидел человек. Он изумленно вскочил и с фонарем поспешил нам навстречу.

— Ты имеешь в виду, что ей не очень понравилось танцевать с Хозером?

— Кто такие, откуда едете, чего с собой везете? — неприветливо спросил он.

— А тебе бы понравилось?

— Мы люди мирные, дела у нас у всех разные, добрались вот до вас, — сказал Смолянин. — Я, например, Мак-Смоллет. Чего еще-то?

— Не знаю. Он кажется весьма разумным парнем, хоть и коротышка. Дорогой…

— М-м-м? — Генри уже спал.

— Да ничего, ничего, мы гостям завсегда рады, — заверил его привратник. — Я-то еще нелюбопытный, а вы вот погодите, вас еще доймут распросами! Уж подумаешь, старый Горри полюбопытствовал... К нам нынче кто только не забредет. Даже эти... как их... маленькие такие... В «Пони» придете, так сами удивитесь.

— Дорогой, ты думаешь, что баронесса приехала сюда для тайной встречи с Франко ди Санти? Он потрясающе привлекателен и, я уверена, влюблен в нее…

Привратник пожелал нам доброй ночи, и мы прошли. Кубатай возбужденно зашептал:

— Ох, спи уже, — пробормотал Тиббет, уткнувшись в подушку.

— Слышали? «Маленькие такие...» Не о мальчишках ли он?

В наступившей тишине снизу доносился слабый звук радиолы, ритмичный и назойливый. Последней мыслью Эмми перед сном была мысль о незнакомом молодом человеке по имени Джулио, одиноко лежащем на дне ледяного ущелья с лыжей, все еще пристегнутой к ноге.

— Всякое случается, вот как повезет — и не встанешь от радости! — поддержал его Мак-Смоллет. — Неужто и отыщем детишек?

Я заметил, что говорить он, впрочем как и Кубату, стал вроде как по-другому. Видимо, сказывалась книга, в которую мы попали.

Трактир, если приглядеться, обещал уют. Он стоял у дороги, два крыла его упирались в склон холма, так что окна второго этажа были сзади вровень с землей. Дверь украшала гордая вывеска:

Глава 4

«ГАРЦУЮЩИЙ ПОНИ, СОДЕРЖИТ ЛАВР НАРКИСС».

На следующее утро полковник Бакфаст доказал, что держит слово, и отправился сопровождать новичков в лыжную школу.

Кубатай неожиданно приосанился, стал словно бы выше ростом, и от фигуры его распространилась такая сила, что все мы оробели:

— Школа в Санта-Кьяре, — объяснил он, — но поскольку вы забронировали места и все организовали заранее, попробую уговорить их каждый день присылать вам инструктора сюда, наверх. Сегодня вам лучше спуститься по канатной дороге, а я буду ждать вас внизу.

— Не в добрый час попали мы сюда, друзья... Ох, и тяжкая же доля досталась жителям этого мира. Тьма сползает на землю... — Кубатай ненадолго замолчал, потом встряхнулся и продолжил: — Впрочем, что нам с того? Пацанов выручим, перекусим на дорожку и — в ближайший шкаф.

Роджер заявил, что намерен опробовать новый лыжный подъемник, который только в этом сезоне установили в другой долине, на противоположном от деревни склоне.

— Оно бы неплохо, можно и за ужин не платить... — робко пискнул Смолянин. Я согласно покивал, но Кубатай удостоил нас таким взглядом, что я отвел глаза, а бедный переводчик присел, а потом неохотно проронил:

— Ах да, трассы для начинающих, — заметил полковник. — Очень благоразумно с вашей стороны изменить планы и отказаться от маршрута номер три.

— Можно и заплатить.

И мы вошли в трактир.

Молодой человек одарил собеседника свирепым взглядом, но сказал лишь: «Увидимся за ленчем». Миссис Бакфаст устроилась на солнечной стороне веранды, ее плетеное кресло стояло в одном ряду с креслами немецкой четы и Фрица Хозера, который явился в темных очках с окулярами размером не меньше блюдца и щегольских ботинках из леопардовой шкуры.

Навстречу нам пулей вылетел лысый краснолицый толстяк в белом переднике. В руках у него был большой поднос с грудой обглоданных костей.

Полковник прикрепил лыжи и, прокричав: «Боже мой, какое чудесное утро! Встречаемся внизу!», помчался по спуску, в начале которого стоял столб со стрелкой и крупной цифрой «1». Остальные гурьбой затопали по тропинке к подъемнику.

— Добрый вечер, добрый вечер, добрые господа, — затараторил он. — Что угодно, чем услужить могу?

— Поесть, попить, поговорить, — сурово ответил Кубатай. — Вы — господин Наркисс?

Лыжники уже поднимались наверх. Не все кресла подъемника были заняты, но людей прибывало достаточно, чтобы Марио не зевал. Наблюдая за маленьким добродушным человечком, сновавшим между лыжниками, Генри удивился, что накануне не заметил его явной хромоты, предположительно и являвшейся результатом того, о чем полковник сказал: «Доездился». Марио очевидно был личностью популярной. Все прибывающие по канатной дороге лыжники знали его, и он почти каждого приветствовал по имени, в самой веселой манере сетуя на прискорбный недостаток снега. Если он и страдал из-за своего увечья, то ничем этого не показывал, и Тиббет понимал, что как человек, всю жизнь проведший на лыжах, старик научился воспринимать сопровождающий это занятие риск с философским фатализмом, а также усвоил код поведения, принятый в тех местах, процветание которых зависит от туризма: никогда не демонстрировать на публике личные неприятности — шоу должно продолжаться.

— Вот именно! — обрадовался толстяк. — А зовут Лавр. К вашим услугам! Поесть — накормим, попить — упоим, поговорить — заболтаем.

— Где дети?! — перешел прямо к делу Кубату.

Генри ожидал, что спуск будет еще более головокружительным испытанием, чем подъем, но ошибся. На самом деле маленькое путешествие оказалось восхитительным: эдакое олимпийское ощущение бесшумного скольжения меж вершин деревьев вниз, к деревушке — должно быть, именно так Аполлон или Меркурий спускались на землю, чтобы вмешаться в мелкие дела смертных. К тому же сейчас, когда солнце припекало, было гораздо теплее. Навстречу им кресла подъемника одно за другим плыли вверх — теперь пустых мест не было, — и инспектор заметил, что все сидевшие в них отстегивали лыжи и клали их на колени поперек кресла вместо страхующей перекладины.

— Какие дети? — округлил глазки толстяк.

Внизу Карло помог им сойти на землю и принял плату за проезд, а за турникетом, взвалив лыжи на плечо, сияя и с восторгом вдыхая чистый горный воздух, уже ждал полковник.

— Двое, мальчик и... мальчик. Стражник у ворот признался нам: прошли, дескать, маленькие...

— Ну, вперед! — бодро протрубил он. — Все на месте? Все в порядке? Отлично. Первая остановка — лыжная база.

— Так то ж хоббиты! — расцвел в улыбке толстяк. — Господа Крол, Брендизайк, Скромби и Накручинс!

Бакфаст оказался человеком чрезвычайно знающим и полезным. Прежде всего он препроводил компанию англичан в маленькую темную мастерскую, где пахло горячим воском и сосновым деревом, там всем подобрали лыжи и палки, а для Тиббетов также и ботинки.

— Дьявол, — выругался себе под нос Кубатай. — Не люблю этот перевод... Итак, Лавр, детей в трактире нет?

— Мальчик-конюх, девочка-посудомойка, поваренок... — начал перечислять трактирщик. Кубатай повернулся к нам:

После этого все направились к маленькому выкрашенному голубой краской строению, располагавшемуся на деревенской улице, где проверили их предварительную запись в лыжную школу и приняли плату за услуги инструктора на неделю вперед. Эмми, с ее бо́льшим опытом, определили во второй класс (она скромно отказалась от более высокой ступени, пока немного не попрактикуется, чем заслужила одобрительный кивок человека за стойкой регистрации). Это означало, что ей придется каждое утро спускаться на занятия в деревню либо на лыжах, либо на подъемнике. Что касается новичков, то, поскольку в отеле их оказалось сразу четверо (включая, как выяснилось, немецкую девушку, которую здесь, в лыжной школе, все почему-то называли «бедная фройляйн Книпфер») и сезон еще только начинался, а потому царило затишье, сошлись на том, что при отеле для них формируется отдельный класс и инструктор будет сам приезжать к ним каждое утро. Полковник — на чудовищном итальянском — убедительно попросил, чтобы этим инструктором был Пьетро Веспи, второй сын старика Марио. Поскольку тот оказался одним из немногих инструкторов, хоть чуточку говоривших по-английски, эту просьбу также удовлетворили.

— Что будем делать, друзья? Вернемся?

— Пьетро будет ждать вас на первый урок в половине третьего, — сказал администратор, вручая им карточки учащихся лыжной школы.

Когда все формальности были благополучно завершены, полковник отправился обратно к подъемнику, чтобы до ленча совершить еще несколько спусков, а остальные решили ознакомиться с деревней и пройтись по магазинам.

— По какой такой причине? — Холмс прочистил трубку и пояснил: — Мы ведь отдохнуть хотели. А потом, со свежими силами, — за поиски.

— Предупреждаю: английских сигарет вы здесь не найдете! — крикнул им Бакфаст из очереди на подъемник. — А единственный магазин, торгующий американскими, — это Generi Misti[9], напротив отеля «Стелла». В нем заправляет Роза Веспи… жена Марио… очень приятная женщина… скажите, что это я вас прислал. — И полковник исчез за турникетом.

— Как бы оно не вышло чего, — изрек Смолянин. — Однако же уходить не покушав — дело скучное. Шерлок верно говорит — можно и переночевать.

Я представил себе уютный трактирный зал, пиво, мягкую постель... Взмолился:

Санта-Кьяра мало чем отличается от любого другого альпийского курорта. Деревенская улица тянется от массивного белого основания отеля «Стелла» на одном конце до кажущейся невесомой в силу своей архитектуры церкви абрикосового цвета — на другом. Продуктовые и винные магазины, хозяйственный и магазин бытовой химии — маленькие и темные, поскольку предназначены для местных жителей. В противоположность им витрины двух роскошных современных спортивных торговых центров демонстрируют соблазнительную роскошь: в них выставлены красивые свитера, шелковые шарфы и анораки, итальянские модели которых исключительно хороши; обрамляют это восхитительное изобилие ряды сияющих разноцветных лыж и лыжных палок. Во всех магазинах, независимо от того, чем они торгуют, имеются стеллажи с красочными открытками — глянцевыми, имитирующими старинные фотографии, по двадцать лир за штуку или (неестественно-яркие цветные) — по тридцать.

— Давайте передохнем!

— А ты, Иванду? — Кубатай решил выяснить мнение всех. Негр пожал плечами:

Компания англичан с восторгом бродила по главной улице, глазея на витрины и покупая открытки. Вскоре они обнаружили, что в это время дня — была половина двенадцатого — вся жизнь деревни сосредоточивалась в барах и кафе. Их было бесчисленное множество. Оформление по последней моде — в лиловых и оранжевых тонах — и миланская мебель черного дерева отличали фешенебельный бар «Олимпия»; красный плюш и свечи в птичьих клетках источали дух старой Вены в баре «У Альфредо»; потрепанная обстановка в стиле «арт нуво» с мебелью из хромированных труб помещала кафе «Палома» в нижний разряд иерархии; между тем как не только выскобленные деревянные столы и стулья, но и само название бара — «Шмидт» — делали его практически недоступным для посторонних посетителей. Здесь местные накачивались своим пивом и вермутом и откровенно высказывали то, что думали о приезжих. Лишь когда какому-нибудь гостю удавалось установить по-настоящему доверительные отношения с деревенскими жителями, его иногда приглашали в sanctum sanctorum[10], которая являлась истинным сердцем Санта-Кьяры и откуда исходили все сплетни. В конце концов английские туристы устроились выпить кофе в «Олимпии».

— Сударь мой Кубату, я — воин и не стремлюсь к уюту. Стремление защитить малых и слабых — главное, что мной движет. Но друзья наши устали. Погреться, выпить, закусить — это все прекрасно.

— Наверняка тут баснословно дорого, — сокрушался Джимми.

— Решено! — махнул рукой Кубату. — Лавр! Комнату с пятью постелями и вкусный ужин!

Так и оказалось. Зато там было очаровательно, и кофе — выше всяких похвал.

Через несколько минут мы уже сидели в маленькой уютной комнате и ели горячий бульон, заливное мясо, ежевичный джем, свежевыпеченный хлеб, вдоволь масла и полголовы сыра. Специально для Иванду принесли крынку молока и тарелку с солеными огурцами.

Как все члены небольшой группы поняли по одиночеству, в котором оказались на вокзале в Инсбруке, англичане и американцы еще не открыли для себя Италию как страну зимних видов спорта. «Олимпия» была полна нарядных итальянок и француженок, которые предпочли провести утро в праздной болтовне друг с другом, пока их мужья катались на лыжах; кое-где можно было заметить более скромных на вид немцев и австрийцев. Многие при звуках английской речи повернули головы — появился свежий повод почесать языками.

— Неплохо, неплохо, — бормотал Смолянин, прожевывая яства. — Только хорошо бы еще чего-нибудь домашненького, естественного... консерву какую-никакую...

За соседним столиком сидели две молоденькие итальянки, загадочно-прелестные, явно богатые и избалованные. Наслаждаясь кофе, Эмми уловила в потоке итальянской речи у себя за спиной имя баронессы фон Вюртбург. Она толкнула мужа ногой под столом и почти незаметно кивнула назад. Когда девушки ушли, миссис Тиббет сказала, что ей нужно купить сигарет, и Генри пошел с женой в магазин Розы Веспи, пока остальные позволили себе выпить еще по чашке кофе.

— Увы, не захватил, — с явным сожалением в голосе откликнулся Кубатай.

На улице Эмми схватила мужа за руку.

— Если вас удовлетворят скромные достижения девятнадцатого века в искусстве консервирования... — неожиданно велеречиво начал Холмс, — то ананасовый компот — к вашим услугам!

— Ну давай, колись. Что они говорили? Я умираю от любопытства.

И он извлек из кармана небольшую жестянку. На мой удивленный взгляд Холмс, потупившись, признался:

— Я всегда считал, что ты не интересуешься сплетенями, — укоризненно заметил Генри.

— Да, милый друг, я часто беру с собой эти простые и сытные продукты. В лондонских доках, баскервильских торфяных болотах, провинциальных гостиницах — всюду они выручали меня.

— Не занудствуй. Рассказывай.

...Нередко, помогая ему в расследываниях, я испытывал невыносимый голод. И был уверен, что и друг мой испытывает то же самое.

Тиббет ухмыльнулся.

Но я проглотил обиду. К сожалению, только обиду...

— Ладно. Ты не единственная, кто не считает Марию Пиа пай-девочкой, — сказал он. — Из их разговора можно было понять, что они хорошо знали ее в Риме, до замужества. И Франко ди Санти они тоже знали. Скорее всего, у него — ни гроша, и они думают, что баронесса ходит по краю пропасти: судя по всему, с ее мужем шутки плохи.

Мы уставились на жестянку. Мы предвкушали вкус ананасового сока. Мы поняли, что никогда в жизни не ели ничего вкуснее. Жалко лишь, что в трактире не оказалось консервного ножа...

— Я это сразу поняла. Стоило только взглянуть на него… — Эмми едва заметно передернула плечами. — Бедная Мария Пиа.

Первым за банку принялся сам Холмс. Повозившись пару минут, сломав перочинный нож и погнув вилку он смущенно отдал консерву Смолянину.

— Интересно, почему она вышла за него, если так ненавидит? — задумчиво произнес Генри.

— Как бы ее открыть, так или этак, — бормотал Смолянин, вертя банку. — Если бы поддеть хорошо, или подцепить крепко...

— Может, на самом деле она его и не ненавидит…

Послушав его с минуту, Иванду покровительственно хлопнул Смолянина по плечу, вынул свой огромный меч, нацелил его на банку, и налег на рукоять...

— Нет, ненавидит! Ты видела ее лицо там, в Инсбруке?

Раздался треск, звяканье ломающейся стали, и в руках Иванду оказался... обломок меча!

— Кладенец... — убитым голосом запричитал негр. — Кладенец... Любимый меч... Кейсероллом дареный... Ох...

— Да, но…

Схватив злополучную банку он метнул ее за окно. Потом сел, баюкая в руках сломанный посередке клинок.

— Мы пришли, — сообщил Генри.

— Не горюй, — постарался утешить его Кубатай. — Всякое бывает. Есть здесь один герой, Арагорн, так ему сломанный меч целое королевство принесет!

— Как это? — скорбно прошептал негр.

Они остановились перед маленьким тесным магазином, над которым красовалась вывеска «Разные товары». Товары действительно были очень разными. Огромные упаковки спагетти и макарон всех форм и цветов теснились рядом с гирляндами детских туфель, связанных наподобие луковых плетенок; красочные открытки (куда без них) делили прилавок с миндалем в сахаре и сыром; пармская ветчина источала соблазнительный аромат рядом с наваленными кучей солнцезащитными очками; изящные бутылки кьянти свисали на крюках вперемешку с салями, мортаделлой и ботинками-снегоступами. В магазине стоял густой смешанный запах чеснока, пыли, сыра и лакричных конфет. И нигде ни малейшего признака сигарет.

— История долгая, — задумчиво произнес Кубатай. — Да что еще делать после ужина, как ни байки трепать? Расскажу...

Коренастая женщина за прилавком, в белоснежном, без единого пятнышка фартуке, взвешивала мясистые черные оливки на медных, начищенных до блеска весах. Ее волевое загорелое лицо было изрезано смешливыми морщинками, и она безостановочно болтала с покупателем — маленьким мальчиком в рваной полотняной кепке.

И он пустился в долгое повествование о каком-то кольце, малорослом народце — хоббитах, злом чародее Сауроне и прочих сказочных ужасах. Я, признаться, не слушал. Подремывал, глядя на пыхтящего трубкой Холмса, выковыривающего грязь из-под ногтей Смолянина, пылающий в камине огонь...

— Eccoli![11] — Роза Веспи бросила еще пару оливок на и без того уже полную чашу весов и ловко скрутила бумажный кулек, из которого начал вытекать черный сок, как только мальчик сжал его своими маленькими пальчиками.

— Вот так все и закончится! — громко объявил Кубатай, разбудив меня. Иванду, подавшись вперед, с полуоткрытым ртом смотрел на генерала. Тихо произнес:

— Синьора Веспи? — сказал Генри.

— Да это... это ж покруче Кащея будет!

— Si, Signore.

— В какой-то мере, — признал Кубатай.

— Дела... — Иванду уставился на сломанный меч в своих руках. — Может выйдем в общий зал, с народом пообщаемся?

— Зачем? — забеспокоился Кубату.

— Ну... Обидно все же, в такой книжке интересной побывать, а ничего толком не увидеть...

— Non parlamo Italiano[12], — решительно вставила Эмми.

— Пойдем...

Я неохотно вылез из кресла и последовал за спутниками.

— Ah, Inglese?[13] — просияла хозяйка магазина. — Sigarette Americano, no?[14]

В зале собрался самый разнообразный и пестрый народ. Я разглядел посетителей, когда глаза привыкли к тамошнему свету, чтобы не сказать полутьме. Лавр Наркисс разговаривал с какими-то коренастыми, крепкими мужичками, похожими на лондонских угольщиков. Кубатай шепотом сообщил, что это гномы, но я ему не совсем поверил. Кроме гномов и людей сельского обличья в зале толкалось немало невысоких, бойких, говорливых парнишек. Вначале я принял их за местную молодежь, потом увидел, что босые ноги «молодежи» покрыты густым слоем шерсти и обомлел.

— Да, пожалуйста, — ответил Генри.

— Это они и есть, — тихо объявил Кубатай. — Хоббиты! Им и предстоит с врагом бороться!

Волна черных нижних юбок колыхнулась над прилавком, когда Роза Веспи, нырнув своим крупным торсом под него, стала шарить в темных недрах. Раскрасневшаяся, с победным видом, она возникла вновь, словно Афродита из пены морской, с четырьмя пачками «Кэмела».

— Таким малышам? — Иванду недоверчиво глянул на Кубатая. — Что творится... что творится, а?

Мы сели за пустой столик в углу и принялись попивать кисловатое пиво, разглядывая компанию хоббитов, рассказывающих какой-то вздор местным завсегдатаям. Чем дальше, тем больше умилялся Иванду:

Генри протянул пятитысячную банкноту, которую недавно поменял в отеле. Роза закудахтала над ней и стала рыться в обшарпанном выдвижном ящике, служившем кассой, словно курица, раскапывающая червяка в пыли. В конце концов, не сумев наскрести достаточно бумажек и блестящих медных монет, она бодро улыбнулась покупателям, несколько раз повторила: «Momento, signore» и скрылась за дверью позади прилавка, которая вела в семейное жилое помещение.

— Какие они славные, верно? Точь-в-точь, как кролики, что мне в детстве маманька подарила... Ох, пропадут же они... Ох, пропадут...

— Не бойся, — успокоил его Кубатай. — Им поможет Арагорн!

Через открытую дверь Тиббету была хорошо видна гостиная — небольшая комната, загроможденная обшарпанной тяжеловесной мебелью красного дерева с набивкой из конского волоса и щедро украшенная пластмассовыми статуэтками шести или семи разных святых. Его внимание, однако, привлекли два других предмета. Первым была новенькая и явно дорогая радиола, неуместно засунутая под замусоленную оконную занавеску. Вторым — что-то вроде алтаря, искусно сооруженного из черного крепа и черных лавровых листьев и занимающего центральное место на каминной полке; по обоим краям мерцали две маленькие свечки, а посередине стояла черно-белая чуть выцветшая фотография исключительно красивого молодого человека с иссиня-черными волосами, дерзко взиравшего изнутри петли четок, висевших поверх портрета. Этим молодым человеком мог быть только Джулио, трагически погибший инструктор по горным лыжам, сын Розы. Генри невольно задумался: является ли эта демонстрация скорби — столь же не вяжущаяся с очевидно бодрым настроением синьоры Веспи, — не более чем благочестивой декорацией, просто символом родительского горя, или она выражает истинную, глубоко скрытую душераздирающую боль, которую семья не может позволить себе выставить на публичное обозрение.

— А? — слабо донеслось из-под стола. — А? Я! Арагорн... всегда поможет...