Теперь Стас был уже мрачен как безлунная ночь в глухом лесу. Он встал, хлопнул в ладоши, и зловеще прошипел:

— Лелики-Болики! Мурики-Жмурики! Явись передо мной мой Тайный Советник, писатель Игорь Петрович Решилов!

И по глазам такой свет ударил, а грохнуло так сильно, что я чуть не свалился.

Вот, значит, как Стас дошел до жизни такой! Самого фантаста Решилова в советники взял!

Решилов оказался грузным, довольно-таки пожилым мужчиной с суровым лицом. Он появился вместе с письменным столом, на котором стояла пишущая машинка. Стас вызвал его к себе во время работы, и Игорь Петрович был так увлечен, что, подобно маленькому Андрэ, не сразу заметил диктатора. Смотрел перед собой, и молотил по клавишам — «тюк-тюк», «тюк-тюк»...

— Что это вы все время тюкаете? — строго спросил Стас.

— Что значит «тюкаю»? — слегка обиделся Решилов.

— Как не вызову вас, а вы все печатаете... — сменил тон Стас.

— Книжку дописываю, — попрежнему дуясь, пожал плечами Решилов.

Стас быстренько подошел к писателю и сказал, легко перейдя на «ты»:

— Ты очень обиделся? Пожалуйста... Ну, пожалуйста-пожалуйста, извини меня. Ладно?

Решилов обмяк, потеплел лицом, взъерошил Стасу волосы, и на мгновение взял его за бока — словно собирался зачем-то приподнять. Но передумал.

— Что случилось-то, Стасик? — осторожно спросил он.

Брат мой потупил глаза. Поковырял носком кожаного ботинка паркетный пол. Сказал:

— Игорь Петрович, ну почему у нас ничего не получается, а? Министр пропаганды... такой хороший пацан, но от работы отвлекается. Военный министр уже на все рукой махнул. Мол, не справимся. Разве что Ян Юа, министр капитальной пропаганды, старается. Во всех столицах, включая Ашхабад и Панаму, мои бронзовые скульптуры со страх-птицей на плече поставил. И Сережка Бережной молодец, не подводит...

— Сережка? — заинтересовался Решилов.

— Ну, министр экономики, пятиклассник, романтичный такой... Уже три новые фабрики шоколада под его руководством построили!

— Молодец... — улыбнулся Решилов. — Познакомь, ладно?

— Познакомлю... — кивнул Стас. — Так что делать, а? Я всю власть детям передал — а они дурака валяют! Не слушаются, дерутся, страх-птичек на обидчиков натравливают, школу прогуливают, родителям грубят, курят, пиво пьют...

Стас долго бы мог перечислять детские прегрешения, но тут Решилов со вздохом его прервал:

— Малыш мой... Трудно детям управлять миром. Не могут они этого, если уж начистоту!

Народный Диктатор подскочил на табуретке. И возмущенно заорал:

— Так что ж вы врали?!

— Я? — поразился Решилов.

— Вы! В книжках своих писали, что дети лучше взрослых! Что если б они миром руководили, они бы все путем устроили! Что дети с детьми не воюют, что они за правду, за светлое будущее!

— Да, в основном так, — начал оправдываться Решилов. — Но отдельные несознательные хулиганы...

— Отдельные? — Стас уже кипел. — Я с самого детства, как прочитал ваши книжки, хороших детей искал! Таких же как я, хороших! А они не находились! Нигде! Может, их и нет, а?

Решилов изменился в лице. Протянул руку к Стасу, собираясь что-то сказать. Но Стас крикнул: «Обратно!»

И Решилов исчез.

Стас прижал ладошки к лицу, словно заплакать собирался. Но передумал. Прошелся взад-вперед, прошептал:

— Хоть бы Костя со мной был...

Мое маленькое мушиное сердце радостно забилось. Нет, Стас меня не забыл! Помнит, скучает! А он тем временем начал говорить еще одно заклинание, явно самое мощное и страшное:

— Чуфара-Чуфара! Ерики-Ерики! Лорики-Лорики! Жмурики-Жмурики! Возникни передо мной, мой старший брат Костя!

Белое сияние заполнило весь огромный зал, пахнуло озоном, засвистело, защелкало, и...

Перед Стасом оказался Я. Один в один, не подкопаешься! В школьной форме, с сумкой в руках.

— Кто ты такой? — осторожно и почему-то устало спросил Стас.

— Я твой старший брат Костя, — грустно ответил двойник-самозванец.

— А зачем ты здесь? — чуть оживившись продолжил Стас.

— Готов служить и выполнять твои приказания! — деревянным голосом сообщил лже-Костя.

Стас вздохнул. Сказал:

— Значит подделка. Как прежние — в Антарктиду. Явишься к командиру сороковой пятерки, Косте-сто девяносто шестому. Скажешь — я послал. Будете лыжную базу строить.

— Слушаюсь! — радостно завопил мой двойник. Ужасное, скажу вам, зрелище — видеть себя, да еще таким придурком, со стороны.

— Отправляйся, — велел Стас, и мой двойник исчез. А Стас, снова сев на табуретку, забормотал:

— Искать его в Конан Дойле времени нет, дел по горло. А был бы он тут, я бы просто сказал: «Бамбара-Чуфара! Скорики-Морики! Стань муха обратно Костей!»...

Тут я почувствовал, как мои крылья втягиваются в спину, руки-ноги и все остальное — растут, зал уменьшается, а пол приближается. Падал я, короче! Трудно держаться за потолок человеческими пальцами.

Глава шестая, где Стас делает вид, что он крутой, я с Холмсом и Ватсоном еду на принудительную экскурсию, а Кубатай, Смолянин и Орлик выступают в цирке, что едва не кончается революцией

(Рассказывает снова Костя)

Ударился я об пол. Не так, чтоб уж сильно, но неприятно. А Стас, вылупив глаза, спросил:

— Ты кто?

— Твой старший брат Костя! — слегка опупев от превращения сказал я. Стас сразу поскучнел и начал:

— Подделка... Как прежние — в Антар...

— Пошел ты на фиг! — завопил я. — Хватит, намерзся! Да и книжки мы все спалили!

Стас очумел. Потрогал меня за руку, потом неуверянно обнял и спросил:

— Костя... Это ты, что ли?

— А то кто? — огрызнулся я. — Мы все сюда добрались...

И я коротко рассказал, как скитался по Лондону, как меня нашли, как мы отправились спасать Стаса и что бедные ДЗР-овцы теперь в цирке.

— Чего меня спасать-то? — усмехнулся Стас. — Видал, как лихо я живу? В Кремле! Народный Диктатор Земли! Все меня любят!

— А Решилову чего плакался? — полюбопытстовал я. Стас помрачнел:

— Видел, да? Шпионил?

— Видел, — слегка испугавшись ответил я. — Слушай, а что за двойников ты творил?

— А, двойников... — Стас поскучнел. Оказалось, что вернувшись (домой, как он думал), мой брат решил меня спасти. И приказал: «Возникни передо мной, мой старший брат Костя!» Однако, оказалось, что из мира в мир заклинания не действуют. И я не перенесся из холмсовского Лондона в Стаськину Москву. Зато возник мой двойник. С виду — один в один. А на деле — тупой как бревно, робот, одним словом.

— Ты не думай, — добавил Стас. — Были и ничего... почти как ты! Вот Костя-сорок третий... или двести шестнадцатый. Тормознутые, но наглые.

— А зачем ты их в Антарктиду посылаешь?

— Лыжную базу строить. Не пропадать же добру!

Я поежился. Спросил:

— Писателем ты еще не раздумал стать?

— Нет... А откуда ты знаешь?! — И он так на меня глянул, что я понял: со Стасом теперь лучше не спорить. И не задевать. А то снова превратит или назначит директором лыжной базы в Антарктиде.

— Что, думаешь, я плохо все сделал? — наседал Стас. Медали на его курточке угрожающе позвякивали. — Думаешь, я неумеха? Волшебник-недоучка?

Остатки достоинства не дали мне соврать:

— Не знаю.

— Ладно, сам увидишь, — внезапно успокоился Стас. Наморщил лоб и велел: — Холмса и Ватсона сюда, Ерики-Морики!

Рядом с нами возникли англичане.

— Привет, — бросил им Стас. — Сейчас я вас на экскурсию отправлю. По МОЕЙ Москве. А то дел невпроворот... Вернетесь — побеседуем.

— Стас, а как Кубатай со Смолянином? — попытался я пробудить в нем лучшие чувства. Лицо брата дрогнуло.

— Ну... вы за ними заедьте в цирк... покатайтесь вместе... Недосуг мне!

Я сначала удивился: Стасу и не до Кубатая! А потом понял, что Стас боится кубатаевских упреков — такого тут наворотил. А еще через секунду нас куда-то потащило...



Через миг мы уже сидели в шикарном импортном лимузине. Огромном, как полтрамвая. Я сидел посередке, а по бокам — Холмс с Ватсоном. Впереди, за продырявленным стеклом, сидели шофер и нервная очкастая девушка.

— Я экскурсовод, — обернувшись сказала она. — Добро пожаловать на экскурсию. Напитки и шоколад — в баре, под сиденьем. Куда изволите?

Я невольно подумал, что быть братом Народного Диктатора — не так уж и плохо. Поглядел на Ватсона и решил сделать ему приятное.

— Можно посетить электроламповый завод? — спросил я. Экскурсовод растерялась, но ответила:

— Можно.

И мы посетили Московский электроламповый завод.

Можете смеяться, но производство электролампочек — такое интересное дело! Оказывается, лампочки делают не на одном заводе! Стеклянную часть на одном — а металлическую на другом! Так здорово! И машины всякие разные, и вообще — интересно! Я подумал, может стать рабочим на заводе электролампочек? А потом понял, что это несовременно, и решил, что, как раньше и планировал, стану бизнесменом, владельцем торговой фирмы. Ну, или электролампового завода...

Ватсон ходил по заводу, и светился ярче, чем лампочка. Все ему нравилось. Но не зря он был другом Шерлока Холмса — возле одной из работниц он остановился и спросил:

— Простите, леди, чем вы так озабочены?

Девушка и впрямь выглядела расстроенной. Но на Холмса и Ватсона она посмотрела вполне дружелюбно. Потом перевела взгляд на меня и снова помрачнела.

— Возможно мы сумеем помочь? — продолжал допытываться Ватсон. — Прискорбно видеть, что леди, работающая на славном поприще Электричества, столь грустна...

— Да вот мне где твое электричество! — взорвалась вдруг девушка. И засучила рукав — на коже был виден красный след от ожога. — Утром, в автобусе, такого вот шкета, — и она указала на меня пальцем, — заставляла место уступить! И получила от страх-птички... электричеством...

С завода мы шли молча. Ватсона не радовали ни гремящие и дымящие корпуса, ни огромная, с арбуз, сувенирная лампочка, которую подарил нам перепуганный директор завода. Лишь у самого лимузина (кстати, это оказался «Кадиллак»), Ватсон хмуро сказал:

— Да, как это ни печально, но электричество в неправедных руках способно служить несправедливости...

Хотел я ему еще про электрический стул рассказать, но пожалел. Сели мы в машину, и чуть осмелевшая экскурсоводша спросила:

— А теперь куда? Хотите — вагоноремонтный завод посетим, или асфальтобетонный?

— Что мы, тронутые? — грубо спросил я. — В цирк едем!

Холмс, посасывающий нераскуренную трубку, молча кивнул, соглашаясь. Надо нам было найти Кубатая... Смолянина с Кащеем, конечно, тоже, но генерал-старший сержант оставался единственным, кто на Стаса влияние имел.

Пока мы к цирку ехали, много чего насмотрелись. Как какой-то мальчишка с прилавка ларька шоколадку стянул. А продавец замахнулся было на него, но на небо посмотрел и передумал. Как на крыше высотного здания лозунг укрепляли, универсальный такой: «Слава Великому!» Как два пацана стояли и ссорились, а над ними две стаи страх-птиц дрались. Как девчонка лет семи рабочим на стройке указания давала — как и что им строить...

Так что к цирку мы приехали мрачные и подавленные.

Народу у входа было много. Причем, в основном не дети — им видно и без того развлечений хватало. Взрослые стояли в длинной очереди у кассы, но нам, когда экскурсовод показала какой-то документ, дали пройти со служебного входа. По пути мы увидели двух художников, которые, дымя папиросами, рисовали афишу: Кубатай, с пышной зеленой шевелюрой, бил Смолянина по голове огромным пенопластовым молотком. Смолянин от этого потешно раскрывал рот, и оттуда вываливалась маленькая рыбка, которую на лету ловил Орлик. Видимо, в цирке решили принять ДЗР-овцев на постоянную работу.

Нас усадили в первом ряду, дали программки, пакетики с жареным арахисом, баночки с пепси-колой, и вообще, были очень вежливы.

— Лучше пусть выступят, — шепнул мне Холмс. — Страх-птичкам дано задание следить за ними до самого выступления. К чему лишние проблемы?

Я согласился. Зачем проблемы, да и в цирке я давно не был.

Вначале выступала дрессировщица с собачками, потом фокусник... А потом, когда над ареной стали натягивать сетку для выступления воздушных гимнастов, вышел конферансье и объявил:

— Впервые! После триумфальных гастролей по Мадагаскару! Весь вечер на арене! Рыжий и Зеленый клоуны! Смолянин и Кубатай! Пра-а-ашу!

И на арену, неумело хохоча и улюлюкая, вынеслись ДЗР-овцы. Яркие цветастые трико эффектно облегали мускулистую фигуру генерала и деликатно драпировали стройное тело переводчика. В руках Смолянина была крошечная гармошка, у Кубатая — небольшая гитара. Лица их покрывал толстый слой разноцветной гуаши. Шевелюра Смолянина сияла, отросшая на голове Кубатая щетинка нежно зеленела. На середине зала друзья остановились и с ужасом огляделись по сторонам.

Зал затих, ожидая. Страх-птички, призванные проконтролировать выступление, весело вились над ареной. Двое рабочих сцены торопливо вынесли вслед и поставили посреди зала большую плетеную корзину, накрытую клетчатым платком... ой, нет, Смоляниновской юбкой!

Первым овладел ситуацией генерал. Видимо, подготовка диверсанта включала в себя многое. Он невесело улыбнулся и печально протянул:

— А вот и мы-ы-ы...

— А вот и вы, — жалобно согласился Смолянин, испуганно оглядывая переполненный зал.

— Мы к вам пришли, — продолжал генерал, беря гитару поудобнее.

— И будем петь, — обреченно сказал переводчик, растягивая гармонику.

Я мельком глянул на Холмса с Ватсоном. Они с любопытством наблюдали за представлением.

— Если скучно жить на свете,

Если вас достали дети, — пробренчал Кубатай.

— Кто прогонит горький сплин?

Кубатай и Смолянин! — несколько самоуверено, но мелодично пропел младший майор.

Что-то мне эта мелодия напомнила... А зал оживился, послышались редкие боязливые аплодисменты. Ободренные ДЗР-овцы запели громче, и на совсем другой мотив.

— Сидела птичка на лугу... — баритоном пропел Кубатай.

— Подкралась к ней корова... — дискантом подтянул Смолянин.

— Ухватила за ногу.

Птичка, будь здорова!.. — хором протянули оба.

Что тут началось! Буря аплодисментов! Овации! Крики «браво!» Я даже не сразу понял в чем дело — а потом сообразил, что все подумали о Страх-птицах. И мне стало не по себе. А ДЗР-овцы раздухарились.

— Ма-ма, ма-ма, что ж я буду делать?Ма-ма, ма-ма, как я буду жить?У ме-ня нет ни одной страх-птицы,У ме-ня нет теплого пальта!

Зал ликовал. Аплодисменты смолкли лишь для того, чтобы услышать новый куплет.

— Если слушаются плохо,Не жалейте поп и спин!Посмотри как порют лихоКубатай и Смолянин!

Часть детей повскакивала со своих мест, но осмелевшие от примера ДЗР-овцев родители отвесили им подзатыльники и усадили обратно. Встревоженные страх-птицы закружили под куполом. Запахло озоном.

Видимо, сообразив, что выступление на грани срыва, Кубатай отбросил гитару, выхватил саблю... оглушительно свистнул.

И на арену выбежал наш Орлик. Но в каком виде! Выкрашенный в серебристо-серый цвет, с лампочкой, прикрученной к клюву! Сообразив, что издевательства над ненавистными роботами продолжаются, публика взвыла от восторга.

— Эт-то еще что за птичка? — риторически спросил Кубатай. И, приплясывая, погнался за пингвином. Орлик для вида пробовал убегать, но Кубатай его догнал, запрыгнул на спину и загарцевал по арене, на ходу выкручивая лампочку из патрона.

— О-е-ей! — войдя во вкус, крикнул Смолянин. Бросился к корзине, сдернул с нее юбку... там белели сотни куриных яиц!

— Бейте яйца! — завопил Смолянин, кидаясь яйцами в пингвина, и размахивая своим кильтом. — Время бить яйца! Время бить яйца!

Все встали. И принялись скандировать, слегка замахиваясь правой рукой:

— Время бить яйца! Время бить яйца!

Я понял, что присутствую при рождении Сопротивления. Наблюдаю его тайный опознавательный жест, вижу гордое клетчатое знамя и слышу смелый клич. Куда там испанцам, с их «Но пасаран!»

— Время бить яйца! Время бить яйца! — продолжали вопить люди. Лишь иногда отдельные, видимо, наиболее натерпевшиеся, уточняли тайный смысл:

— По-роть! По-роть!

Честно скажу, хоть мне и не нравилось то, что Стас с бедным миром сотворил, но тут я задумался. Как-никак родной брат... а против него зреет переворот! Что делать? Пойти против правды или против брата?

И тут в ослепительном сиянии Кубатай, Смолянин и Орлик исчезли со сцены. «Стас!» — сообразил я. «Следил, негодяй. Через зеркальце волшебное или через наливное яблочко...»

А людей было уже не остановить! Люди кинулись на арену и принялись топтать ни в чем неповинный продукт. Некоторые, выхватив из брюк ремни, тут же укладывали своих детей поперек колена, спускали штаны и принимались объяснять разницу между преступлением и наказанием.

Через мгновение и нас с англичанами охватило белое свечение; Стас магически выдергивал нас из цирка.

Глава седьмая, в которой малолетний чародей обижен и озадачен, а Кубатай признается, что он был неправ

(Рассказывает доктор Ватсон)

В апартаменты юного тирана мы вернулись, так и не досмотрев до конца замечательное цирковое представление. Вместо табуретки посреди зала стоял роскошный трон. Для нас были приготовлены шесть зеленых обитых бархатом кресел. Стас сидел на троне и вертел в руках маленькое блюдечко с наливным яблочком на нем.

— Так, — мрачно произнес он, глядя на генерала.

— Стас, ты не прав, — отважно сказал Кубатай, размазывая по лицу гуашь. — Ты совершенно неправ!

— Я все хорошо сделал! — упрямо заявил Стас. — На земле теперь войн нет! И детей не обижают! Я еще литературе покровительствую и экспедицию на Венеру готовлю!

— Стас, во-первых, нельзя так самовольно счастье навязывать.

— Можно, — заложив ногу за ногу ответил Стас. — Вы садитесь, садитесь, в ногах правды нет.

Сергей Лукьяненко

— Во-вторых, дети — они иногда куда хуже взрослых... — вздохнул Орлик и всплеснул крыльями.

ВОЙНЫ СОРОКА ОСТРОВОВ (Часть первая)

— Ты бы уж молчал... Кащей! — отрезал Стас.

Часть первая. МЕНЕСТРЕЛЬ

— Без магической силы я лишь мирный ученый Манарбит! — возмутился Орлик. — Заколдованный неким юным магом.

Мне всегда хотелось иметь меч. В этом не было никакой необходимости в ту пору, когда я был ребенком — в нашем Острове всегда хватало людей, способных защитить свои земли. Не было нужды и теперь, когда я стал взрослым. Менестрелю нет нужды с кем-то сражаться. Даже в Диких Островах чтут слова памяти, даже им, не верящим в Купол и Врага, хочется развлечений. Тем более не нужен меч на землях семи Великих Островов. Для охоты и защиты от зверей у меня есть Айлок, а от дикого грифона обычный меч не спасет. Тут поможет лишь Древний Меч и великий боец, способный пробудить оружие Врага.

Стас щелкнул пальцами... и Орлик преобразился в Кащея! То есть — в ученого Манарбита. Вполне приличный на вид человек, похож на бакалейщика с Бейкер-стрит!

— А в третьих, мистер Диктатор, — добывая из кармана трубку сказал Холмс, — ты вернулся вовсе не домой. Это всего лишь книжка! «Царь-царевич, король-королевич». И теперь мне ясно, почему она носит столь странное название.

Так что меч мне не нужен. Но человек устроен так, что больше всего на свете ему хочется бесполезных вещей. Невидящим Красок грезится цвет заката и морской волны, Говорящие с Богами мечтают об обыкновенной тишине. Мне, сделавшему выбор на пороге юности, нравится вид оружия. Во сне я часто иду по горным дорогам с обнаженным клинком в руке. Наверное, это память предков просится в мой разум, память времен войны с Врагом и становления Островов. Но, просыпаясь, я гоню ее прочь. Я ведь сделал свой выбор — первый и последний раз в жизни держа в руках меч, стоя перед связанным рабом. И теперь у меня гитара вместо меча, и Айлок вместо охотничьего арбалета. Я повидал все семь Великих Островов и большинство Диких. Я пел для баронов и кнайтов, я сидел за их столами, я был в храме Говорящих с Богами. Я научился разделывать мясо голыми руками и строить хижины без ножа.

Вот это замечание моего гениального друга уязвило Стаса. Он наморщил лоб... но потом просветлел лицом.

Но во сне я иду по горной дороге с мечом в руках.

— Вам завидно, да? — радостно спросил он. — Завидно! Но я не жадный. Живите в моем мире, пользуйтесь. Вас, как моих друзей, все уважать будут. Все вам будет! Холмс, вы станете министром внутренних дел. Вы, Ватсон, министром электрификации. Кубатай, ты за космос будешь отвечать. И за диверсии. И за охоту. Вместе будем охотиться — на тигров, пантер, львов! Смолянин, я тебя министром культуры сделаю. Хочешь? Кащей... ладно, Манарбит! Я даже на тебя не злюсь! Хочешь — станешь президентом Академии Наук? Или советником по делам магии?

Стас соскочил с трона, возбужденно прошелся взад-вперед, потом подошел к брату, взял его за руку, и тихо сказал:

— Костя... А тебе, ты ведь мой брат... Я тебе тоже магическую силу дам. Как у себя... почти. Вместе будем править.

Глава первая. Говорящий с Богами.

Признаюсь, это было трогательное зрелище. Но в сердце мое закрался страх: а вдруг кто-то из нас не выдержит и поддастся на посулы тирана? Вот я, например... Быть министром электрификации всего мира — что может быть прекраснее?

Лорд Ириан славится своим гостеприимством. Правда, те, кто приходил к нему без приглашения и с оружием в руках, могли бы рассказать и про другие таланты гайда самого маленького из Великих Островов. Но мне нравится приходить в его маленький замок в горной долине на крайнем юге.

Костя молчал. Кубатай крутил ус. Смолянин улыбался, грызя ноготь. Манарбит облизывался.

Вот и сейчас пир затянулся почти до рассвета. Я слишком много пил, я слишком громко пел. Болело горло, тяжело гудело в голове. Завтра… то есть, уже сегодня, мне будет не до песен. Надеюсь, Ириан понимает это. Но ложиться, зная каким будет пробуждение, не хотелось.

Комната, где меня поселили, была великолепной — еще одно проявление ирианского гостеприимства. Широкая мягкая кровать, одеяло из настоящей толстой шерсти, недавно стираная простыня. На столике рядом с кроватью — две почти не тронутые свечи в подсвечнике из стали и большой стеклянный стакан с парящим, горячим вином. На дне стакана рдели камни тепла, способные хранить жар несколько суток. К обеду, когда я проснусь, вино изрядно выдохнется, но останется горячим — как раз то, что мне будет нужно.

— Костя, да мы же все теперь можем! — продолжал свои уговоры Стас. — Все! Помнишь, ты о мотоцикле мечтал?

Юный джентельмен щелкнул пальцами, и прямо в комнате появилась сверкающая никелированными частями конструкция.

Сидя на кровати, я баюкал в руках собственную голову. Гитара лежала рядом, отблески свечей играли на красном лаке. Не было сил даже убрать ее в чехол. Но это нужно сделать… и заснуть тоже необходимо. Перед уходом из замка я снова должен петь, и мне лучше отдохнуть. Хотя бы чуть-чуть.

— «Харли Дэвидсон»! — гордо пояснил Стас, уселся на трон, закинул ногу за ногу и продолжил уговоры: — Говорите, не все у меня хорошо? Так помогите! Я вот, ночей не сплю... похудел, кстати! А почему? Все потому, что не только о себе думаю... Костя, помнишь эту сказку дурацкую — «Цветик-семицветик»? Девчонке счастье привалило, а она — «хочу на Северный полюс...», потом — «ой, холодно, хочу обратно...», а листочков — уже пять осталось... Или «Шел по городу волшебник». То ему клюшку, то еще какой-нибудь ерунды... Вот другой пацан — умный, сразу миллион волшебных коробков заказал. Но он жадный был, злой, а я нет, я для всех хочу. По-государственному думать надо!

Отпустив, наконец, гудящую голову, я прошел к окну. Открыл глухие ставни из полупрозрачного камня — стекла в окне, конечно же, не было. Даже ирианское гостеприимство имеет пределы. Меня обдало холодным воздухом, показавшимся ледяным после жарко натопленной комнаты. День будет теплым, как всегда на юге, но ночи холодны везде. Тут уж ничего не поделаешь. Глотая холодный воздух я разглядывал звезды. Оттуда мы пришли, туда и вернемся. Когда-нибудь. Правда я пока не спешу.

— У Стругацких в «Пикнике» парень обо всех думал... — попытался возразить Костя.

— Пожалейте свое горло, Влад. Ему и так сегодня досталось.

— Ну да, классно он придумал: «счастья всем и бесплатно...» Откуда этот шар-то дурацкий знает, что кому нужно? Тут пожеланиями не отделаешься, тут надо рукава засучить и вкалывать. Это во-первых. А во-вторых, одно дело — книжка, другое — на самом деле...

Я слишком много выпил, чтобы удивляться. Но вот злость проснулась сразу. Повернувшись, я увидел темную фигуру возле дверей. Неужели не закрыл засов?

— Вот именно, мой юный друг, — вступил в разговор Холмс. О, его строгий дедуктивный ум не поддался на посулы Стаса! — Это мир книжный. Вымышленный. В реальном мире никаких изменений не произошло. Вам же, в целях безопасности всей Вселенной, следует как можно скорее вернуться в него.

— Клянусь Бессмертными Гайдами, я жалею, что стал менестрелем и не могу угостить тебя мечом! — сознавая свое бессилие и одновременно неуязвимость, сказал я. Кем бы ни был незваный гость, но напасть на менестреля, да еще в ирианском замке, он не рискнет.

— Кубатай сказал, что эти миры совпадают! — возмутился Стас. — А он — самый умный! Правда? — и он повернулся к генералу за поддержкой.

— Успокойся, Влад, — миролюбиво сказал незваный гость, подходя к свету. — О том, что стал менестрелем, ты жалеешь давно. Я скорблю о своем вторжении, но другой возможности поговорить наедине у нас не было.

— Ну... — смущенно протянул Кубатай, — ты прав, мой мальчик, но увы, лишь наполовину. Трезво подумав, я понял, что реальный мир и мир художественного произведения, пусть и документального, несколько различны.

Теперь я его узнал. Серая свободная одежда, бесформенная маска из мягкой замши на лице. Говорящий с Богами, не тот, что живет в замке постоянно, толкуя сны и бормоча свои туманные пророчества, а один из ищущих, проводящих жизнь в дороге, не пропуская ни одного замка, ни одной захудалой деревеньки. Кажется, я видел его в начале пира, он сидел в дальнем углу стола, используя свое право на еду и кров в течениe трех суток. Такое же право, как и у меня, между прочим. Осознание этого факта вдруг прогнало злость. Я не люблю Говорящих с Богами, мне делается противно от их бессвязных речей, неопрятности, наглости и самодовольства. Но этот казался довольно разумным.

— Стас, да ты сам подумай, — вмешался Костя, призывая юного деспота к здравомыслию, — волшебство Кащея вне острова не должно действовать...

— Что тебе нужно? — уже спокойнее поинтересовался я.

— А вот действует! — Стас щелкнул пальцами, подлетел в воздух, трижды перекувыркнулся через голову и вновь мягко опустился в кресло.

— Ты один? — словно не слыша вопроса, спросил Говорящий. — Мне бы не хотелось сцепиться с твоей собакой, если ты вдруг потеряешь благоразумие.

— Потому и действует, что мы на острове!

— Айлок на псарне, — зачем-то ответил я. — Ты же знаешь законы.

— Где, где?! Ты что совсем очумел?

— Знаю. Иногда я их даже придумываю, — Говорящий уселся на край моей кровати, покосился на бурлящее в стакане вино, потом перевел взгляд на меня.

— Сам ты очумел. Мы в книжке. А книжка — в библиотеке. А библиотека — на острове...

— Как вы себя чувствуете, Влад? У меня есть порошок, который поможет снять…

Довод был убийственным. Стас замер с раскрытым ртом. А Манарбит, похохатывая, добавил:

— Не надо.

— Я ведь потому мир завоевать и не смог, что за пределами Руси магия моя не действовала! Неужто, думаешь, я глупей тебя был?

— Как угодно, Влад. Я прошу уделить мне время разговора. Немного времени. Если же мой визит настолько огорчителен… Что ж, я уйду.

— Глупей! — вскинулся Стас. — Ты страх-птичек не выдумал!

Меня начало разбирать любопытство. Ради чего Говорящий с Богами нарушил нормы приличия и законы, что привело его к менестрелю? Понимая, что глотаю наживку, я махнул рукой.

— Да и ты не выдумал, — вновь вмешался брат тирана. — Ты их из рассказа Шекли украл. Букву одну заменил в названии... да поколдовал малость. Тоже мне, изобретатель...

— Ладно, говори.

— Мистер Кубатай — недюжинного ума мужчина, — тактично сказал Холмс. — Но всем свойственно ошибаться. Тем более, он и сам признал свою ошибку.

Пока я закрывал окно и убирал гитару в чехол, Говорящий молчал. Лишь дождавшись, пока я устроился в кресле, мягком и с подлокотниками — щедрость гайда Ириана заслуживает отдельной баллады, Говорящий с Богами негромко произнес:

Стас, нахмурившись, молчал. Наконец, пробормотал, словно проснулся:

— Значит, я книжку завоевал? Да и то, может, только потому, что мне авторы позволили? А эти двое, которые тут жили, они вроде как и не причем?

— Влад, ты любишь жизнь?

— Какие двое? — спросил Костя.

— Да писатели эти, что «Сегодня, мама!» сочинили. Я, как власть захватил, разыскал их. Стал требовать, чтобы покаялись, извинения попросили за издевательства свои... А они кричат — мол, «мы ничего такого не писали!», «мы друг друга вообще в глаза раньше не видели! В разных городах живем!» Я не поверил... ну... хотел было в Антарктиду сослать... потом просто... заколдовал...

Вот так вопрос. Я хрипло рассмеялся, с тревогой ощутив, что надсадил горло сильнее, чем казалось.

— Где они?! — хором воскликнули мы все.

— Конечно. Что за чушь?

— Да тут они, тут! Холмс с Ватсоном на них сидят. Вот эти кресла зелененькие.

— Я имею в виду не твою жизнь, и даже не свою. Речь о гораздо более серьезном. О нашем мире, о Бессмертных Гайдах и воинах, о беспамятных рабах, о менестрелях и Говорящих с Богами. О всех нас. Ты любишь людей?

Я в панике соскочил с кресла, Холмс также последовал моему примеру. Виновато стряхнул с зеленой обивки оброненный пепел.

Мне вдруг захотелось перевести разговор на другую тему. Почему-то мне казалось, что Говорящий еще не решил, рассказать ли мне все, или провести разговор на тонкой грани туманных намеков. И я был почти уверен, что истинная причина его прихода мне не понравится.

Кубатай со Смолянином, почему-то, наоборот, ехидно переглянулись, подошли к креслам и плюхнулись на них. На лицах их застыло блаженство.

Но я менестрель. А работа менестреля — не только петь чужие песни, но и слагать свои. Уворачиваясь от правды, песню не сложишь.

— Расколдовывай! — махнул рукой Кубатай.

— Больше люблю, чем ненавижу, — сказал я наконец. — Есть исключения, но они зависят от человека, а не от цвета его плаща или места в Острове.

Я сразу же понял, что ответил правильно. Говорящий с Богами кивнул и начал отстегивать свою серую маску.

— Нет, — заупрямился Стас. — А как, например, вы объясните, что ничего из того, что здесь происходит, в книжке написано не было? А? Мы же читали, не было там такого! Это что — уже я книжку дописываю? Все по-настоящему? Так какая разница, значит мир настоящий.

— Не отворачивайся, — предупредил он. — Когда мы перестаем слушать богов и говорим сами, мы открываем лица и называем истинное имя.

Тут мой друг в какой уже раз поразил окружающих своей ловкостью и проницательностью:

— Не знаю такого обычая, — чувствуя, что окончательно трезвею, признался я. Даже такая мелочь позволит сложить красивую песню, если, конечно, Говорящий не потребует сохранить ее в тайне.

Но тот не собирался требовать молчания. Лишь потом я понял, что перед тем, что мне предстояло услышать, мелкие тайны не имели никакой цены.

— Возможно и так. Но, как подсказывают мне мои научные методы индукции и дедукции, а также небольшой опыт путешествий по вымышленным мирам, мы находимся в продолжении книжки, которое авторы пишут как раз сейчас. Вспомните, джентльмены! В библиотеке последние страницы книги были еще девственно-чисты! Если бы Стас изменил мир после описанных событий, ну, как в том мирке, с мотоциклетчиками, то книжка была бы написана полностью. Увы, сейчас мы — в воле авторов!

— Мы редко говорим с людьми, — сказал он, бросая на столик небрежно смятую маску. — Меня зовут Аскин.

Братья ошалело переглянулись. Логика Холмса была убийственна, а сомневаться в его честности Стас не рискнул.

Я знал наречие львалийцев, и слегка улыбнулся такому имени. Но Аскин уже продолжал:

— Ну дают! — возмутился Народный Диктатор, не устояв перед фактами. — Понапишут, а мы — расхлебывай?! Совсем что ли обнаглели?! Что хотят с нами, то и делают!

— Десять лет, как ты стал менестрелем, Влад. А я видел тебя еще в пору ученичества.

— В общем-то, у вас есть возможность выйти из их власти, — вкрадчиво заявил Холмс. — Ведь вы — реальные люди, и вам просто нужно вернуться в реальный мир.

Вглядевшись в лицо Аскина я пожал плечами. Ему было уже лет шестьдесят, если не больше, и он, конечно же, мог знать меня хоть с пеленок. Но я не помнил его лица. А серые маски Говорящих надежно хранят тайну. Он мог встречаться мне хоть каждый день, я не отличил бы его от других, облаченных в серое и бормочущих себе что-то под нос фигур.

На лице его при этом почему-то появилась легкая улыбка.

— Иногда я специально наблюдал за тобой, — продолжил Аскин. — Ты заинтересовал меня, когда не стал брать меч. Помнишь?

— Но если все, что сейчас происходит, придумано другими, то мы ничего не сможем сделать, пока они этого не напишут, — плаксиво заявил Стас. И посмотрел на злополучные зеленые кресла кровожадным взглядом.

Ха! Помню ли я, как изменилась вся моя жизнь? Мне двадцать пять, сегодня я должен расстаться с детством и стать… ну, конечно же, воином! Кем еще может стать сын, пусть и младший, гайда Рея? И что сложного в испытании: связанный пленник, вражеский воин, застигнутый на наших землях, и меч в моей руке. Я ведь давно учился владеть оружием. И у меня хватает сил разрубить муляж из сырой глины на твердых деревянных прутьях. Человека разрубить так же просто, говорит мой отец, огромный веселый мужчина, с начала времен правящий Островом Рея. Возраст не позволяет ему самостоятельно вступать в бой, те, кому больше пятидесяти, не дерутся мечами. Он полководец, но рука его твердо держит клинок. Так же как и моя… Почему же я не могу поднять меч, глядя на своего ровесника, неподвижно стоящего передо мной, не опускающегося до постыдных просьб о пощаде? И вот уже с лиц сидящих в турнирном замке сползают улыбки. Здесь и старики вроде отца, и мои сверстники, и несколько Говорящих с Богами. Значит, среди них был Аскин? Потом отец зло кричит мне: «Бей!», а я мотаю головой и роняю меч. Меч, который мне больше не дано взять в руки. Отец поднимает клинок, его лицо бледное и несчастное. Я опозорил весь род Рея. И тут один из Говорящих с Богами вскакивает и начинает свой диалог с невидимым собеседником…

— Типичный фатализм сфинксов. — непонятно ответил брату Костя. Тут позволил вмешаться в беседу и Ваш покорный слуга. Ситуация явно требовала вмешательства профессионала...

Я поднял голову, отбрасывая воспоминания. Криво улыбнулся Аскину.

— Простите, джентельмены, меня за самоуверенность, но, являясь в некотором смысле литератором, я хотел бы заметить, что в вашем понимание взаимоотношений между персонажами и автором за версту виден делитантизм.

— Теперь я узнал голос. Значит, это ты спас мою жизнь?

Стас потряс головой, и я понял, что для детского разума фраза была слишком витиеватой.

Аскин кивнул. И снисходительно улыбнулся:

— Продолжайте, мой друг, продолжайте, — вскричал Шерлок, — вы редко высказываете свои мысли, зато они как правило блестящи!

— Это было просто. Закон существовал на самом деле, его не пришлось придумывать. Впрочем, твой отец поверил бы и придуманному, ему не хотелось лишать сына жизни.

Польщенный, я закончил:

— Думаю, мы можем поступать так, как нам заблагорассудится. А авторы будут вынуждены писать именно это. Более того, они будут уверены, что все наши действия продиктованы сугубо их собственными фантазией и волей.

Не хотелось? Возможно. Я был уверен тогда, что он сделает это. В лице гайда Рея была боль, но обиды было куда больше. Он кивнул мечникам, те утащили пленного. Мой поступок спас ему жизнь, сейчас кто-нибудь из стариков лишит его воли, и бывший вражеский воин отправится в поселок рабов. Остаток жизни он проведет в тумане безволия, но живым. Меня может ждать та же участь, или смерть. Но Говорящий С Богами останавливает отца. Он напоминает ему о законе: да, теперь я не стану воином, но это Боги могли направить меня на другой путь. Возможно, я слышу их голоса? Нет, мотаю я головой. Нет. Я не решился тогда солгать, возможно, потому, что боялся серых фигур больше, чем смерти. Она обычна и понятна, а вот Говорящие с Богами страшили меня всегда. Но остановивший отца человек не садится. Он напоминает еще об одном пути: я могу стать менестрелем. Точнее, учеником менестреля. И все поворачиваются к сказителю Тиву, чей голос называют лучшим на Островах. У него есть ученик, но это ничего не значит, парень не запятнан трусостью и может перейти в ряды воинов. Тив долго рассматривает меня, потом улыбается. Да, он согласен, если его ученик захочет уйти… И вот уже ученик менестреля отстегивает сумку с текстами песен, присягает на верность Острову Рея, берет меч. И новый пленник падает на залитый кровью пол, разрубленный от плеча до грудины. Удар грязный и неумелый, но очень, очень старательный… Многообещающий удар. А меня ждет унизительный ритуал посвящения, тяжелая сумка с текстами и пожитками, жизнь полная скитаний. Не более трех дней в одном замке, таков закон.

— Браво! — восхитился Холмс. Кубатай, подпрыгивая на кресле, зааплодировал.

Нельзя сказать, что Тив был плохим человеком. Он был прекрасным певцом, хорошим гитаристом, а душа его была душою менестреля. До сих пор мне случается петь его песни.

Стас почесал затылок. Потом глянул на брата:

— Тогда — домой?

— Погоди, — ответил тот. — Во-первых, надо этих... которые мебель... расколдовать. А во-вторых, что с этим миром-то будет? Не оставлять же его так?

— Тот менестрель ошибся в тебе, так, Влад?

— А это не моя забота, — ощетинился Стас. — Как написали, так и будет. Что написано пером, не вырубишь топором. А я тут вообще ни при чем! Забросили ребенка в Антарктиду... оставили один на один с Кащеем...

— Давай, работай, не увиливай! — нахмурился Костя. — Между прочим, кто-то сам собирался стать писателем... книжку начал сочинять...

Я посмотрел на Аскина и кивнул.

— Ладно, ладно, молчи, — вытаращив глаза, пошел Стас на попятные. — Трудно мне что ли? Сейчас. Дядя Кубатай, дядя Смолянин, встаньте, пожалуйста.

— Он решил, что я трус. Или пацифист. Когда я сказал, что вызываю его на турнир, он был очень поражен. А когда проиграл — то удивился еще больше.

ДЗР-овцы неохотно подчинились. Стас щелкнул пальцами, и на месте кресел возникли два джентельмена. Один, хоть и молодой, но лысоватый. Другой, хоть и еще моложе, но толстоватый. Они обалдело оглядывались по сторонам.

— Ты побил его в импровизации? — мягко спросил Аскин.

— Значит, так... господа писатели, — сурово сказал Стас. — Я тут разобрался маленько... вы, как бы, не при чем. Это другие писаки во всем виноваты, двойники ваши. Они про нас книжки написали. Так что — живите.

— А откуда вы взялись? — разглядывая нашу пеструю компанию спросил писатель потолще.

— Да. Пока мы пели старые песни, историю островов и гайдов, все еще было непонятно. А вот когда пошла импровизация… Он задавал тему первым, это оставалось его правом. Мы стояли на террасе в замке лорда Солентайна, под нами было море и мачты стоящих у причала кораблей. Солентайн смотрел на нас и улыбался. Он любил жестокие развлечения.

— Объяснять долго, — махнул рукой Кубатай, нервно поглаживая саблю — скажу лишь, что мы из другого мира.

...Солентайн любил жестокие развлечения и море. Больше ничего. И Тив, посмотрел на меня, снисходительно кивнул и произнес: «Медуза, мальчик». Это была слишком скучная тема, чтобы спеть хорошо. И слишком морская, чтобы Солентайн простил плохую песню.

— Помните, как у Стругацких в «Понедельнике», — встрял Костя, который явно стремился загладить проступки брата, — там машина была, типа велосипеда...

Я взял гитару и посмотрел на море. На палубы, где столпились моряки, обрадованные развлечением не меньше, чем их хозяин. Пять минут, чтобы сложить песню. А потом — петь. Иначе смерть, или беспамятство раба, на выбор гайда Солентайна.

Аккорд, другой… Я трогал струны, понимая, что главное — не музыка, и даже не слова. Бесполезны придуманные и утаенные от Тива мелодии, бесполезны стихи, которые я слагал, но никогда не произносил вслух. Главное — то общее чувство, которое оставит песня у людей, живущих возле великого океана. У Солентайна, в первую очередь…

— Ясно, догадался, — заявил писатель постарше и полысее. — Они из вымышленного мира; из книжки, которую, вероятно, мы еще напишем.