– Не бери в голову! – утешил меня Хопкинс уже после того, как бармен не позволил нам удалиться через холодильник и направил в сторону двери. – Поселишься у меня, а там, глядишь, и дельце какое-нибудь сварганим.

– Послушай! – спохватился я. – Денежки пропили, а закусить забыли.

– Ни о чем не заботься, пока я с тобой. Вот что! Завалимся-ка мы к Турецкому Султану и у него перекусим.

В самых первых строках я упомянул, что Турецкий Султан двое суток не выходил за порог, потому как у него стибрили штаны. Этим обстоятельством и решил воспользоваться Чурбан Хопкинс. Турецкий Султан, прозванный так из-за большущего носа и длинных ручищ, полумертвый валялся у себя в каюте на барже. Баржу эту должны были перегнать в сухой док, но чтобы до тех пор ее не растащили по досочкам, наняли охранником Турецкого Султана – за крышу над головой и двести франков по окончании службы. Однако недели две назад он напился до бесчувствия и, пока дрых, у него стянули штаны. С тех пор Султан вылезал из своей берлоги только по ночам и, замотавшись пестрой скатертью, расхаживал по городу как калиф Гарун аль-Рашид.

Чурбан Хопкинс сделал Турецкому Султану следующее предложение: выдавать напрокат свои брюки с почасовой оплатой полтора франка наподобие таксы наемных автомобилей или же на целый вечер с вознаграждением аккордно в виде семи франков и ужина на две персоны.

Жертва кражи затянулся сигаретой.

– Вот что, милейший! – заявил он. – Так уж и быть, получишь четыре франка, если в придачу к штанам дашь поносить и свою рубашку.

Не стану описывать рубашку Хопкинса. Требование Турецкого Султана станет понятным, если учесть, что у него самого вообще никакой рубахи не было.

– В комплекте – за восемь франков. Не нравится – не бери!

Обменявшись оскорбительными для чести джентльмена репликами, стороны наконец пришли к соглашению: шесть сорок с оплатой задним числом. Хопкинс вручил Султану свои брюки и почти целую рубашку, один рукав которой не выдержал процедуры переодевания, поэтому пришлось спрятать его в карман пиджака. Брюки новому владельцу оказались неимоверно широки и коротки.

Облачившись в штаны и неполную рубаху, Турецкий Султан радостно вырвался на волю, а мы расположились на палубе баржи и принялись ждать его возвращения. Хопкинс обмотался скатертью, что придало ему сходства с вождем индейского племени.

– Ты уверен, что Султан вернется? – поинтересовался я.

– Даю голову на отсечение!

– Неужто он настолько честный?

– Вряд ли… – задумчиво протянул он. – Но все-таки вернется. Ведь тут у него жилье, а это, согласись, поценнее каких-то там штанов.

Печально, что порой ошибаются даже такие умные люди, как Чурбан Хопкинс. Шумная жизнь огромного порта постепенно стихала, наступили сумерки, а Султан все не возвращался.

Хопкинс с отвращением поглядывал на ниспадающие складки скатерти, производя впечатление большого, погруженного в тоску стола.

– Уж не стряслось ли с ним какой беды? – высказал он вслух свои опасения.

– Хм… Ежели Султану вздумалось разжиться бабками и его застукали с поличным, не исключено, что он уже видит небо в крупную клетку…

– И сидит в моих штанах! – горестно взвыл мой приятель.

Скоро темное небо облачилось в звездный наряд, взошла луна, а вместе с нею появился и вооруженный патруль.

– Похоже, не вернется, мерзавец!

– А может, все-таки вернется…

– Какое там! Даже надежным жильем решил поступиться. Видишь ли, я ведь не из-за штанов убиваюсь, в конце концов, гардероб положено время от времени обновлять, но совесть-то должна же быть у человека! Турецкий Султан польстился на мои брюки! Уж скольких негодяев я на своем веку перевидал, вот ведь и ты у меня в приятелях ходишь, но мы с тобой друг дружке свинью не подкладывали… Ну и времена пошли!

– Как же нам теперь быть?

– Не отчаивайся, дружище! – утешил меня Хопкинс, этакий причудливый гибрид туземного царька с кухонным столом. – Жизнь продолжается, и я не намерен до старости ходить в этой скатерти. Дома, то бишь в цистерне для воды, обретаются мои надежные друганы. Слетаешь к ним и принесешь какие-нибудь штаны.

– Обождем еще малость, вдруг да Султан подрулит…

– Не надейся. Штаны и давний друг для меня потеряны навеки. Штанов, конечно, жаль, я их всего седьмой год ношу. Ну, ладно, оставим это. Не одежда красит человека. Придется довольствоваться чем-нибудь поскромнее.

Доведись вам хоть разок взглянуть на пропавшие с концами штаны Чурбана Хопкинса, – вы бы сняли шляпу перед редкостной невзыскательностью этого человека.

– Впрочем, если одолжишь мне свои брюки, я обернусь за полчаса и раздобуду одежду.

Я не пришел в восторг от этой идеи.

– Знаешь, я предпочел бы сохранить и штаны, и друга.

– Выходит, сомневаешься в моей честности? – в голосе его сквозила холодная издевка. – И это после того, как мы два года отсидели бок о бок в Синг-Синге, делили горькую участь неволи!

– Не трави душу, Хопкинс! Но не согласен я тут торчать вместо тебя, полуголый и в скатерти.

Трап загудел под топотом босых ног, и на палубу взлетел запыхавшийся парнишка.

– Меня сюда послал какой-то чокнутый в портках из чертовой кожи, – проговорил он. – Народ за ним ходил толпами, полиции пришлось разгонять…

Судя по описанию, речь шла о Турецком Султане, облаченном в штаны Хопкинса.

– И что было дальше?

– Он велел мне зайти с ним в лавку старьевщика, а там сменил свои штаны на красные мусульманские шаровары.

– Мои штаны! – взревел Хопкинс, как раненый зверь.

– Посулил приплатить за обмен, но когда натянул на себя шаровары, денег старьевщику не дал, да еще пригрозил отколотить… Потом написал вот эту цидульку и велел отнести вам, а вы, мол, заплатите мне пять франков и угостите выпивкой.

Мы по-быстрому спровадили малого пинками, после чего развернули послание Турецкого Султана.

«Привет, ребятишки, держитесь за штанишки!
Не серчайте, но я вас малость подвел. Уносите ноги со старого корыта, да поживее. Наведался туда средь ночи хозяин с какими-то парнями, приволокли сундучище огроменный, в трюм его спустили. Как только они смотались, я было сунулся туда, вдруг, думаю, удастся чем ни-то поживиться… А в сундуке-то трупешник! Ох, не к добру это, братцы! Смывайтесь, пока не поздно, не то фараоны заметут. Подкладывать вам подлянку я вовсе не собирался, так уж оно получилось. На верность и дружбу мою завсегда можете рассчитывать, у нас, турецких султанов, с этим делом железно».


Ничего себе подарочек – покойник в трюме!

– Лети стрелой! – распорядился Чурбан Хопкинс. – Ежели через час не воротишься, я сигану в воду и на сушу больше не вылезу. Подамся в русалки!

К положению Турецкого Султана, конечно, можно было отнестись с пониманием – он угодил в ловушку, но чтобы подставить нас и даже словом не упредить… Подлянка она и есть подлянка, как он сам выразился.

– Ладно, я побежал…

– Чеши по авеню маршала Жоффра, там из любого проулка выскочишь на дорогу к кладбищу. А позади кладбища стоят водные цистерны.

– Понял.

– За почтой можно угнать автомобиль, тогда обернешься в два счета.

– Сегодня? – возмутился я. – В день святой Марты?!

– Фу, дьявол!.. Все забываю, что ты на этом пунктике сдвинутый. Ну, чеши: одна нога здесь, другая там. Да возвращайся поживей!

Я припустил во всю прыть.

Глава вторая

1

Я добрался до цистерн позади кладбища и довольно быстро отыскал логово моего приятеля.

Остальные жильцы – Альфонс Ничейный со своими двумя бессменными подельниками – аккурат были дома.

Об Альфонсе Ничейном достаточно упомянуть, что его выдворили из всех стран мира, а посему он с давних пор существовал на Земле на нелегальном положении, да и то в основном по ночам. Хопкинс утверждал, будто бы он датчанин, некий изготовитель ядов из Гватемалы клялся-божился, что Альфонс – испанец, а тот с гордостью называл себя «безродным космополитом», поскольку появился на свет в туземной пироге в окрестностях Коломбо и все близлежащие государства отказались зафиксировать сей факт законным порядком.

Крестили младенца на некоем армянском судне, что, однако, не закрепило за Альфонсом официального статуса. Знатоки юриспруденции из полицейских кругов считали, что его следовало бы выдворить на другую планету.

Альфонс был хорош собой: стройный, хотя и несколько женственный, отличался изысканными манерами и образованностью. Однако мало кто умел обращаться с ножом так, как он, а несколько лет назад в Суэце до того ловко нокаутировал инкассатора, что бедняга заработал тик и до сих пор дергается всем телом – об этом случае даже в медицинских газетах писали.

Альфонс Ничейный и его подельники уютно обустроили свое жилище. С минимальными финансовыми затратами, зато не щадя усилий, приватизировали занавес из реквизита бродячего цирка и застелили холодный каменный пол цистерны. Спать вся троица укладывалась на бортовых досках с кузова грузовика.

– Что новенького, Оковалок?

– Чурбан Хопкинс ждет не дождется вас на барже, с головы до пят замотанный в скатерть.

И я изложил им нашу печальную историю. Альфонс Ничейный тихо процедил сквозь зубы крепкое словцо, а подельники его, не стесняясь в выражениях, возмущались во весь голос. М-да… Будь я на месте Турецкого Султана, не хотел бы я столкнуться с этими парнями на узенькой дорожке.

– Дайте побыстрее какую-нибудь одежку! – поторопил я их.

– За кого ты нас принимаешь? Мы тебе не кинозвезды какие-нибудь, чтобы гардероб за собой таскать. Что есть, то и носим на себе.

– Но ведь не сидеть же Хопкинсу в скатерти до глубокой старости!

– Упаси бог, этого мы не допустим! Одолжим у кого-нибудь приличный костюмчик.

– Никаких выкрутасов, ребята! – предупредил я их. – Действовать только честным путем. Сегодня матушкины именины.

– Лады! – сказал один из подельников. – Тогда подпоим кого-нибудь и разденем.

Однако другой счел, что трахнуть по башке дешевле обойдется.

На том и порешили.

К счастью, обошлось без насилия. В будке дорожных строителей мы прихватили рабочий халат – правда, промасленный и дырявый, но на первых порах сойдет.

Затем поспешили в порт. Было уже около одиннадцати, причал почти обезлюдел.

– Где ваша посудина? – спросил Альфонс.

– Вон там, за углепогрузчиком.

– Значит, так: вы стоите на стреме, – дал он указание своим подельникам. – Чуть что – свистните. А ты показывай дорогу.

Мы взобрались на палубу и коротким свистом предупредили Хопкинса. В ответ – тишина…

Может, пригрелся в скатерти да уснул с расстройства?

Мы дошли до того места, где еще какой-то час назад сидели с Хопкинсом в ожидании. На дощатой палубе валялась скатерть, а самого Хопкинса не было видно.

– Вряд ли он далеко ушагал. Не такой он человек, чтобы разгуливать по городу в чем мать родила.

– Это верно. Хопкинс, он у нас пижон, следит за собой. Давай на всякий случай спустимся в трюм. Вдруг он нашел какую-нибудь попону потеплее и задрых.

Ощупью мы спустились вниз, окунувшись в запахи тухлой рыбы. Альфонс включил фонарик и осветил гнилой остов баржи.

– Вон он, дорожный сундук, – сказал я. – Должно быть, жмурик там и есть.

– На хрена он нам сдался?

– Может, при нем какие вещички имеются…

– Раскатал губы… Ничего там нет!

– Почему ты так думаешь?

– Потому как Хопкинс сразу же после твоего ухода нырнул сюда и пошуровал в сундуке. Если покойник был обряжен честь по чести, значит, Хопкинс отчалил в полной экипировке.

– Маловероятно, – заметил я.

– Почему?

– Если бы жмурика засунули в сундук одетым, Турецкий Султан не стал бы рассиживать здесь в скатерке.

– Твоя правда.

– И все же глянем на всякий случай.

Мы подобрались к сундуку. Альфонс светил фонариком, а я вооружился ломом. Однако инструмент не понадобился: крышка была не заперта и легко откинулась.

Альфонс направил луч света внутрь сундука, тотчас вскрикнул и выронил фонарик.

Внутри покоился Чурбан Хопкинс. Бездыханный!

– Карамба! – выругался Альфонс Ничейный.

Лев Николаевич Толстой

Свое возмущение он обычно выражал ругательствами сквозь зубы, однако ошибется тот, кто подумает, будто бы по характеру сквернословия можно сделать какой бы то ни было вывод относительно происхождения самого Альфонса. Он редко сквернословил дважды на одном и том же языке. Послушав его, любой из народов мира мог бы счесть Альфонса своим. Но это я так, красного словца ради: народы мира вовсе не соревновались между собой за это почетное право.

Песни на деревне

Голоса и гармония были слышны точно рядом, но за туманом никого не было видно. Был будний день, и потому песни поутру сначала удивили меня.

– Эй, Оковалок! – шепотом воззвал ко мне Альфонс. – Что бы это значило?

«Да это, верно, рекрутов провожают», – вспомнил я бывший на днях разговор о том, что пятеро назначено из нашей деревни, и пошел по направлению к невольно притягивающей к себе веселой песне. Когда я подходил к песенникам, песня и гармония затихли. Песенники, то есть провожаемые ребята, вошли в каменную двухсвязную избу, к отцу одного из призываемых. Против дверей стояла небольшая кучка баб, девушек, детей. Пока я расспрашивал у баб, чьи да чьи ребята идут и зачем они зашли в избу, из двери вышли сопровождаемые матерями и сестрами и сами молодые ребята. Их было пятеро: четверо холостых, один женатый. Деревня наша под городом, и почти все призывные работали в городе и были одеты по-городски, очевидно в самые лучшие одежды: пиджаки, новые картузы, высокие щегольские сапоги. Естественно, больше других бросался в глаза невысокий, хорошо сложенный парень, с милым, веселым, выразительным лицом, с чуть пробивающимися усиками и бородкой и блестящими карими глазами. Как только он вышел, он тотчас же взялся за большую дорогую гармонику, висевшую у него через плечо, и, поклонившись мне, тотчас же, быстро перебирая клавиши, заиграл веселую «барыню» и, в самый раз такта, бойко, отрывисто шагая, тронулся вдоль улицы.

А я стою и молчу, прямо дара речи лишился. Надо же, старый верный друг взял и копыта откинул. Причем не по своей воле…

Рядом с ним шел тоже невысокий, коренастый белокурый малый. Он бойко поглядывал по сторонам и лихо подхватывал второй голос, когда запевало выводил первый. Это был женатый. Эти двое шли впереди. Остальные же трое, так же хорошо одетые, шли позади их и ничем особенным не выделялись, разве только тем, что один из них был высок ростом.

Альфонс снова посветил фонариком. Одежду с покойника сняли, он был весь в крови, хотя ран не было видно, и лишь когда мы его перевернули, оказалось, что бедняге Хопкинсу выстрелили в затылок.

Я шел с толпой за парнями. Песни всё были веселые, и во время шествия не было никаких выражений горя. Но как только подошли к следующему двору, в котором должно было также быть угощение, и остановились, так началось вытье женщин. Трудно было разобрать, что они причитали. Слышны были только отдельные слова: смеретушка… отца матери… родиму сторонушку… И после каждого стиха голосящая, втягивая в себя воздух, заливалась сначала протяжными стонами, а потом закатывалась истерическим хохотом. Это были матери, сестры уходивших. Кроме голошения родственниц, слышны были уговоры посторонних. «Да будет, Матрена, я чай, уморилась», – услыхал я слова одной женщины, уговаривавшей голосящую.

Парни вошли в избу, я остался на улице, разговаривая с знакомым крестьянином Васильем Ореховым, бывшим моим школьником. Сын его был один из пятерых, тот самый женатый парень, который шел, подпевая подголоском.

– Дознаемся, чьих это рук дело! – пообещал я.

– Что же? жалко? – сказал я.

– Уж это беспременно…

– Что же делать? Жалей не жалей, служить надо.

– И расплатимся со злодеем сполна.

И он рассказал мне все свое хозяйственное положение. У него было три сына: один был дома, другой был этот уходящий в солдаты, третий жил, так же как и второй, в людях и хорошо подавал в дом. Этот же уходящий, очевидно, был плохой подавальщик. «Жена городская, к нашему делу не годится. Отрезанный ломоть. Только бы сам себя кормил. Жалко-то жалко. А что же поделаешь».

– Да еще причитающиеся проценты накинем!

Пока мы говорили, парни вышли из дома на улицу, и опять началось голошение, взвизги, хохот, уговоры. Постояв у двора минут пять, тронулись дальше, и опять гармоника и песни. Нельзя было не дивиться на энергию, бодрость игрока, как он верно отбивал темп, как притопывал, останавливаясь, как замолкал и потом в самый раз подхватывал развеселым голосом, поглядывал кругом своими ласковыми карими глазами. У него, очевидно, было настоящее и большое музыкальное дарование. Я смотрел на него, и когда мы встречались с ним глазами, – так по крайней мере мне казалось, – он как будто смущался и, двинув бровью, отворачивался и еще бойчее заливался. Когда подошли к пятому, последнему, двору и ребята вошли в дом, я вошел за ними. Парней, всех пятерых, усадили за убранный скатертью стол. На столе были хлеб и вино. Хозяин, тот самый, с которым я говорил и который провожал женатого сына, наливал и подносил. Ребята почти ничего не пили, отпивали не больше четверти стаканчика, а то только пригубливали и отдавали. Хозяйка резала ковригу и подавала закусывать. Хозяин подливал стаканчики и обносил. В то время как я смотрел на парней, с печки, подле самого того места, где я сидел, слезла женщина в самой показавшейся мне неожиданной и странной одежде. На женщине было светло-зеленое, кажется шелковое, платье с модными украшениями, на ногах были ботинки с высокими каблуками, белокурые волосы были причесаны по-модному, и в ушах были большие золотые серьги-кольца. Лицо женщины было не грустное и не веселое, но как будто обиженное. Она сошла на пол, бойко постукивая своими, с высокими каблучками, новыми ботинками, не глядя на ребят, вышла в сени. Все в этой женщине: и ее одеяние, и ее обиженное лицо, и в особенности серьги – все было так чуждо всему окружающему, что я никак не мог понять, кто она могла быть и зачем попала на печку в избу Василья. Я спросил у сидевшей рядом со мною женщины, кто она.

Полные скорби, стояли мы у сундука, будто возле гроба. Таких преданных друзей, таких весельчаков, как Хопкинс, теперь днем с огнем не сыщешь.

– Сноха Васильева. Из горничных она, – отвечали мне.

– Ну что ж, отдадим ему последний долг по морскому обычаю.

Хозяин стал наливать в третий раз, но парни отказались от угощения, встали, помолились, поблагодарили хозяев и вышли на улицу. На улице тотчас же опять заголосили. Первая заголосила вышедшая за парнями очень старая, сгорбленная женщина. Она так особенно жалостно голосила, так закатывалась, что бабы не переставая уговаривали ее и подхватывали под локти воющую, закатывающуюся и падающую вперед старуху.

– Кто это? – спросил я.

– Тс-с! – шикнул Альфонс и схватил меня за руку.

– Да бабка его. Василью мать, значит.

Послышался какой-то шорох, не похожий на крысиную возню.

– Посвети-ка!..

Как только старуха истерически захохотала и повалилась на руки поддерживающим ее бабам, шествие тронулось дальше, и опять залились гармония и веселью голоса.

Луч света выхватил контуры человеческой фигуры, устремившейся по лестнице вверх.

На выходе из деревни подъехали телеги, чтобы везти призывных до волости, и все остановились. Воя и плача больше не было. Гармонщик же все больше и больше расходился. Он, согнув голову набок и установившись на одной ноге и вывернув другую, постукивал ею, руки же выводили частые, красивые фьеритуры, и, как раз, где надо было, подхватывал песню его бойкий, высокий, веселый голос и приятный подголосок Васильева сына. И старые, и молодые, и в особенности окружавшие толпу ребята, и я в том числе, – все мы, не спуская глаз, смотрели на певца, любуясь им.

– И ловок же, бестия! – сказал кто-то из мужиков.

Мы – за незнакомцем. Альфонс споткнулся и упал, потому как по узкой лесенке мы рванули одновременно. Тьма – хоть глаз коли, ступеньки сотрясаются от топота, но прежде чем бандит успевает добраться до люка, я хватаю его за ногу. Мы вместе срываемся вниз, но при падении я мертвой хваткой вцепляюсь ему в глотку и вслепую наношу первый удар. Черепушка его гулко ударяется об пол – звук, отрадный для слуха.

– Горе плачет, горе песенки поет.

В это время к песеннику подошел энергическим, большим шагом тот из провожаемых парней, который был особенно высокого роста. Нагнувшись к гармонисту, он что-то скаааа ему.

Человек я добрый, кроткий, но мой прямой удар левой снискал мне заслуженную славу среди крутых ребят.

«Какой молодчина, – подумал я. – Этого уже верно зачислят куда-нибудь в гвардию». Я не знал, чей он, из какого двора.

– Чей этот? – спросил я, указывая на молодцеватого парня, у невысокого старичка, подходившего ко мне.

– Свет! – тяжело дыша, выговорил я.

Старичок, сняв шапку, поклонился мне, но он не расслышал мой вопрос.

– Чего говорите?

Вспыхнул фонарик.

В первую минуту я не узнал его, но как только он заговорил, я тотчас же вспомнил работящего, хорошего мужика, который, как часто бывает, как бы на подбор, подпадал под одно несчастье после другого: то лошадей двух увели, то сгорел, то жена померла. Не узнал я его в первую минуту потому, что, давно не видав его, помнил Прокофия красно-рыжим и среднего роста человеком, теперь же он был не рыжий, а седой и совсем маленький.

Ну, братцы, сюрприз за сюрпризом!

– Ах, это ты, Прокофий, – сказал я. – Я спрашиваю: чей этот молодец, вот что подходил к Александру?

Оглушенный ударом, на полу скукожился Турецкий Султан. С окровавленной рожей и в красных шароварах.

– Этот? – повторил Прокофий, указывая движением головы на высокого парня. Он качнул головой и прошамкал какое-то слово, я не разобрал что.

– Я говорю: чей малый? – переспросил я и оглянулся на Прокофия.

Лицо Прокофия сморщилось, скулы задрожали.

– Мой это, – проговорил он и, отвернувшись от меня и закрывая лицо рукою, захлюпал, как ребенок.

2

И только теперь, после этих двух слов Прокофия: «мой это», я не одним рассудком, но всем существом своим почувствовал весь ужас того, что происходило передо мною в это памятное мне туманное утро. Все то разрозненное, непонятное, странное, что я видел, – все вдруг получило для меня простое, ясное и ужасное значение. Мне стало мучительно стыдно за то, что я смотрел на это, как на интересное зрелище. Я остановился и с сознанием совершенного дурного поступка вернулся домой.

– Небось, порешите меня сей момент? – вопросил он.

И подумать, что все это совершается теперь над тысячами, десятками тысяч людей по всей России и совершалось и будет долго еще совершаться над этим кротким, мудрым, святым и так жестоко и коварно обманутым русским народом.

– А ты как думал! – согласно кивнул я. Не в моих обычаях понапрасну обнадеживать других.



– Я бы не стал спешить, – задумчиво проговорил Альфонс. – Сперва оттяпаем тебе уши, нос и прочие излишние выступы. Мгновенная смерть в данном случае не может служить достойным наказанием.

Султан закурил сигарету.

8-го ноября 1909 г.

– Понятно… – тихим голосом произнес он – это при его-то задиристом и вспыльчивом нраве. – На вашем месте я бы сделал то же самое.

Ясная Поляна

– Знаешь, что я тебе скажу, Султан ты Турецкий! – не выдержал Альфонс. – Если вроде бы нормальный мужик способен раздеть приятеля, а потом вернуться и пришить его, то для меня он хуже каннибала. – С этими словами он плюнул на Султана и пинком вышиб у него из руки сигарету.

– Ну и поделом мне, – пожал плечами Султан.

Ну, что вы скажете? Сроду никому спуску не давал, а тут все сносит.

– Прежде чем мы вышибем из тебя поганую твою душонку, ты бы хоть признался, за что ты отправил Чурбана Хопкинса к праотцам? Чем он тебе не угодил?

– Какой смысл говорить правду? Вы же все равно не поверите!

– А ты попытайся!

– Да не убивал я его!

Я не сдержался и так двинул его ногой, что он опрокинулся вверх тормашками.

– Трусливый пес, подлый убийца!

– Поэтому я и не хотел говорить. Знал, что не поверите. Да я и сам бы не поверил. А вот уличить меня в трусости до сих пор никому не удавалось!

Что правда, то правда.

Разговор зашел в тупик.

– Тогда выкладывай, как оно, по-твоему, все было.

Он и выложил.