— Да… Он накинул халат и пошел вслед за мной.
— Вы не заметили мадам Мендин?
— Нет.
— Я оказывал ей помощь, — вмешался судовой врач. — Узнав о смерти мосье Кероля, она спустилась вниз, как и все, но не дошла до его каюты и упала в обморок. Меня позвали к ней… Я велел стюардессе отвести ее а каюту.
Комиссар Фритте вздохнул:
— Считаю нужным заявить без промедления, что, так рассуждая, вы ничего не добьетесь. Я допрашивал пассажиров и экипаж еще ночью, прямо по горячим следам. И могу констатировать, что на теплоходе невозможно установить, что делает и как поступает каждый пассажир в данный момент… За исключением четырех игроков в бридж. Они-то безвылазно сидят за столом…
— Простите, — возразил Маленький доктор, — вы, верно, не умеете играть в бридж, комиссар. Ибо в бридже всегда есть «выходящий», а это значит, что один из игроков может отойти от стола на несколько минут, пока длится партия…
Его маленькие глазки сверкали. Забавно натолкнуть полицейского на ложный след, особенно когда видишь, с каким пылом он кидается на него.
— Вы думаете, что…
— Думаю, что, пока мы не найдем бумажник, о котором я вам говорил, мы ничего не узнаем… Думаю также, что нам не удастся найти его. Ведь мы недостаточно хорошо знаем судно. И вы, капитан, вместе с механиком должны нам помочь… Ну так вот, предположим, вы занимаете каюту с помещением для ванны и вам необходимо спрятать бумажник небольших размеров. Куда бы вы его дели?
Перебрали все варианты. Простукивали изразец за изразцом на стенах ванной комнаты. Кое-где разобрали трубы и даже четыре вентилятора.
— Разрешите заняться чемоданами, комиссар?
— Ну что же, придется. Разрезали их буквально на мелкие кусочки, решив удостовериться, что в них нет тайников. Исследовали каблуки башмаков, принадлежавших Пополю.
— Да нет, мосье, не может быть, чтобы… Поставим себя на место этого человека. Ему надо спрятать бумажник. Это вопрос жизни и смерти.
Доллан начинал терять уверенность: неужели провал? Он осматривался, ища вдохновения. И тут раздался голос комиссара:
— Раз это вопрос жизни или смерти, то кто вам сказал, что убийца не унес бумажник? Кроме того, доктор, мне кажется, мы предали забвению мадемуазель Лардилье, которая находилась именно здесь со смертоносным оружием в руке, когда стюард… Наконец, я обращаю ваше внимание на то, что отпечатки ее пальцев — неоспоримый факт и…
— Ясно, ясно, — буркнул Маленький доктор. — Я, пожалуй, пройдусь по городу, чтобы хорошенько все обдумать.
Капитан догнал его в конце коридора.
— Еще одно слово, доктор. Полагаю, что выражу волю компании… Не знаю, откроете ли вы истину, а я бы этого хотел… Но было бы желательно, чтобы вы во всех случаях внушили господину Лардилье, что действуете в пользу его дочери. Пусть он знает, что мы делаем все возможное и невозможное, чтобы вытянуть ее из этой грязной истории…
Он, без сомнения, был влюблен в Антуанетту Лардилье — недаром, уходя, он слегка покраснел.
Глава третья,
В КОТОРОЙ МАЛЕНЬКИЙ ДОКТОР СТАНОВИТСЯ БОЛТЛИВЫМ И, ВНЕЗАПНО ОХВАЧЕННЫЙ СКЛОННОСТЬЮ К РЕКЛАМЕ, ПОСЕЩАЕТ РЕДАКЦИИ ГАЗЕТ
— Я позволил себе побеспокоить вас лишь потому, что уверен: ваша дочь не убивала Поля Кероля. Компания, желая установить истину, поручила мне провести следствие совместно с полицией… Я решил, что правильнее всего прийти к вам первому…
Маленький доктор находился в гостиной дома Лардилье на набережной Шортрон; солнце било прямо в окна, но опущенные жалюзи пропускали лишь узенькие полоски света. Перед ним сидел грузный человек с густой шевелюрой и недоверчивым, хмурым взглядом.
— Вы старый колониальный житель, если можно так выразиться…
— Мне шестьдесят два года, из них сорок я провел в колониях. Не скрою, что я сам всего добился, с помощью трудолюбия и терпения и, конечно, с помощью упорства…
— Вы знавали человека, по прозвищу Пополь?
— С ним я не был знаком и, признаться, не имел ни малейшего желания знакомиться. Доведись вам жить в Африке, вы бы знали, что люди, подобные ему, — отъявленные негодяи, азартные игроки, которые наносят немалый ущерб делу колониализма…
— Позволю себе задать вам нескромный вопрос, мосье Лардилье… Поймите мое желание добиться истины. Зная ваше мнение о чудаке Пополе, я бы хотел уяснить, почему вы позволили своей дочери…
— Знаю, что вы скажете. У вас, доктор, без сомнения, нет детей. Моя дочь, мать которой умерла пятнадцать лет назад, провела большую часть своей жизни в колонии, где нравы свободнее, чем здесь. У меня никого нет на всем свете, кроме нее. Нечего и говорить, что она балованное дитя. Когда я рискнул сделать замечание по поводу Поля Кероля, она мне ответила просто:
«Не моя вина, что на борту никого нет забавнее его». И я понял, что отговаривать ее бесполезно.
— Таким образом, к сожалению, на ваших глазах за вашей дочерью начали ухаживать… Брови дельца нахмурились.
— Черт возьми! Стоит девушке поиграть в мяч с мужчиной, как ее непременно в чем-то заподозрят…
«Полно, полно. Зря сердишься, любезный, — подумал Жан Доллан. — На сей раз я буду учтив».
А вслух произнес невинным тоном:
— Прошу прощения… Я просто повторил словцо, которое капитан…
И тут делец вышел из себя:
— Нечего сказать, хорош ваш капитан! Целый день не отходил от дам, а теперь позволяет себе…
— Верно, он поклонник прекрасного пола… Но я хотел бы поговорить с вами о делах поважнее. Представьте себе, я пришел к убеждению, что Пополь прятал у себя в каюте какой-то предмет и что именно из-за этого предмета его и убили. Да, я пришел к такому убеждению и почти уверен, что ваша дочь не причастна к преступлению… Вам ясно?
— Что вас навело на эту мысль?
— Да один пустяк… Я интуитивно в этом уверен… Так вот, послушайте…
Жан Доллан вдруг стал несносно болтлив и самоуверен. Глядя на него, трудно было поверить, что этот невзрачный развязный человечек в самом деле раскрывал таинственные преступления, по общему признанию — непостижимые.
— Вы много плавали, мосье Лардилье… А я, представьте себе, впервые сегодня утром поднялся на борт настоящего теплохода. Вот почему я и задаю вам такой вопрос: если б вы захотели спрятать бумажник или просто бумагу в роскошной каюте, вроде каюты Пополя, какое место вы бы выбрали? Все дело в этом… Когда я смогу ответить на этот вопрос, господам из полиции придется освободить вашу дочь с нижайшими извинениями.
— Бумажник, — повторил Лардилье. — Какого вида бумажник?
— Скажем, маленький бумажник из крокодиловой кожи… Мы обыскали каюту сегодня утром… почти в полную негодность привели ванную комнату… обшарили и каюту негра…
— И ничего не нашли?
— Ничего. Но я отказываюсь верить, как и комиссар, что убийца успел прихватить с собой бумажник, о котором идет речь, и с ним убежать… Сам факт, что ваша дочъ появилась…
— Дочь утверждает, что она никого не видела.
— Знаю, знаю… читал ее показания.
— Вы считаете их неискренними?
— Совершенно искренними… то есть…
— Что «то есть»?
— Да нет, ничего… Вы не ответили на мой вопрос, мосье Лардилье. Куда бы вы спрятали бумажник?
— Право, не знаю… Под ковер?
— Смотрели…
— На шкаф…
— Искали.
— В таком случае, прошу извинить. Но мне нужно принять адвоката дочери — он ждет меня в два часа… Подумать только, ее посмели взять под стражу, как преступницу! Благодарю за визит, доктор. Всегда готов к услугам. Не угодно ли сигару?
— Благодарю.
Слишком много сигар! Слишком много виски! Он и так был возбужден. Таким оживленным он бывал не часто. И, явившись в редакцию газеты «Птит Жиронд», поразил редактора своим многословием.
— Я решил, что вы, конечно, не против получить кое-какие сведения о преступлении, совершенном этой ночью… Официальная полиция, вероятно, сообщила вам немногое. Мне же предложила вести следствие… Представьте себе, я пришел к убеждению, что вся драма вертится вокруг одной бумажонки… Не хотите ли записать? Так вот: Поль Кероль, по прозвищу Пополь, возвращался из Габона с капиталом в несколько миллионов, как он утверждал. Он чего-то боялся. Знал, что ему угрожает опасность. Его капитал в несколько миллионов хранился в бумажнике из крокодиловой кожи. Однажды он выронил этот бумажник в каюте судового врача и таким образом… Я говорю слишком быстро? Ну, а некое лицо на корабле покушалось на этот бумажник или, вернее, на документ, содержащийся в нем… Во время плавания это лицо его подстерегало, но Пополь был на страже, и его не могли захватить врасплох. Почему же в последнюю ночь… впрочем, поставлю вопрос иначе себе в каюту? Не потому: почему Пополь, веселившийся в баре, вдруг стремглав бросился к ли, что вдруг почувствовал, что дал маху? Если б документ был при нем, нечего было бы бояться.
Мое предположение таково: выронив бумажник в каюте доктора, Пополь понял, что опасно хранить его при себе, а тем более в полотняном костюме. Он стал искать надежный тайник… И нашел, так как был великим выдумщиком. Согласитесь, противник был ему под стать. Иначе тотчас же оставил бы поле битвы… Словом, тайник был так надежен, что противнику не удалось его найти… А теперь я вновь возвращаюсь к вопросу, с которого начал: почему именно в Бордо, когда судно стояло у набережной, Пополь вдруг всполошился и бросился в каюту, где ему и суждено было погибнуть? Вот и все… Можете напечатать в газете все эти соображения.
Десятью минутами позже Маленький доктор взбирался по лестнице редакции газеты «Франс де Бордов, соперницы «Птит Жиронд», где он разыграл ту же роль и, рассказав снова всю историю, присовокупил:
— Полагаю, что мои выводы неизбежно приведут нас к раскрытию преступления…
День был поистине великолепен! Белый красавец корабль, блестевший на солнце, мундиры, любезные офицеры… Доллан был окрылен. Никогда в жизни он не чувствовал такого подъема. Ему казалось, будто он жонглер, играющий человеческими судьбами.
— В полицию! — крикнул он шоферу такси, ибо свой «ферблантин» оставил на набережной.
— Разрешите войти, комиссар… Так вот… Хочу попросить вас о небольшом одолжении. Прежде всего прикажите незаметно посторожить каюту Пополя, а также его слугу…
— Это уже сделано.
— Почему?
— Потому что таково правило…
И Маленький доктор усмехнулся. У него было полное основание просить, чтобы за этими каютами хорошенько следили.
— Наблюдать за ними будут всю ночь? Очень хорошо… Вторая просьба, так сказать, более деликатная… Полагаю, негр взят под стражу?
— Он в тюрьме. Так у нас положено. И пока не будет доказательств…
— А мне бы хотелось, чтобы вы его выпустили. Давайте договоримся. Я не прошу вас отпустить его на все четыре стороны. Вы его выпустите, а одному-двум сыщикам — из лучших — прикажете следить за ним… Думаю, негр не сумеет скрыться от них…
— Вы полагаете, он наведет нас на след? На лице комиссара Фритте всегда появлялась хитрая усмешка, когда он воображал, будто проник в намерения своего собеседника. И вечно попадал впросак.
— От вас ничего не утаишь, — вздохнул Доллан без всякой иронии.
— Право, все это бесполезно… Негр слишком глуп, вряд ли его взяли в сообщники… Впрочем, компания так усиленно рекомендовала во всем идти вам навстречу… Что еще вам угодно?
— Пока вы будете давать распоряжения насчет негра, я бы хотел воспользоваться вашим телефоном.
Он вызвал редактора газеты «Птит Жиронд», затем — «Франс де Бордо»:
— Верстка уже готова? Газета выходит через час? Не хотите ли прибавить к статье несколько строчек? Уверяю вас, это сенсация: негр, которого Пополь привез с собой как телохранителя и нарёк Виктором Гюго, будет выпущен примерно через час… Вы считаете, что это не так уж важно? Поверьте: это всего важнее. Особенно если вы добавите, что он не говорит по-французски и, конечно, отправится на поиски переводчика, с которым толковал утром… Так, значит, будет напечатано? Благодарю.
И Маленький доктор вытащил из кармана великолепную сигару, ибо был так предусмотрителен, что взял несколько штук из запаса компании.
Глава четвертая,
В КОТОРОЙ ОПИСЫВАЕТСЯ, КАК ЧЕЛОВЕК, УЖЕ ОДИН РАЗ СТАВИВШИЙ НА КОН СВОЮ ЖИЗНЬ И ВЫИГРАВШИЙ, ВЫНУЖДЕН В СВЯЗИ С ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ СНОВА НАЧАТЬ ИГРУ И ПРОИГРАТЬ
«Забавная у них работа! — думал он добродушно. — И ведь есть люди, которые зарабатывают себе на жизнь, занимаясь этим с утра до вечера».
Он подразумевал то, что называется наблюдением, или — на профессиональном жаргоне — слежкой. Вот уже добрых три часа он шел по пятам за Виктором Гюго, стараясь не обнаружить себя, иногда переглядываясь с двумя агентами, которым было поручено следить за негром.
Несчастный негр! Большой город ослепил его, как яркое августовское солнце ослепляет сову. И не раз казалось, что его вот-вот подомнет трамвай, собьют такси и автобусы. И вся его фигура в старом костюме, подаренном ему Пополем и совсем потерявшем вид от пребывания в водах Жиронды, была до того нелепа, что прохожие оглядывались.
Должно быть, у него не было ни сантима за душой. Никто не подумал дать ему денег. Он плутал, петлял и смотрел вокруг, вытаращив глаза, а когда приходилось переходить через улицу, бросался вперед как безумный, так что легко было сбиться со следа.
К счастью, он издали заметил пароходные трубы, торчавшие над макушками деревьев. Трубы были ему хорошо знакомы. И, как предвидел Доллан, он пошел именно в ту сторону.
Несколько негров прохаживались по набережной, но то были негры арабского происхождения, негры цивилизованные, и бедняга не осмеливался заговорить с ними.
Он шел все дальше и дальше вдоль набережной. Доктор не сомневался, что он дойдет до того угла, где напротив последних доков ютятся жалкие хибары, заселенные грузчиками-неграми и всякими бродягами — искателями удачи, случайно вывезенными из Африки.
Обе газеты вышли уже с час назад. Маленькому доктору повезло — иначе пришлось бы посетить не только Лардилье, но разыскивать каждого пассажира «Мартиника» и всякий раз начинать сызнова длинный рассказ, разглагольствовать о неуловимом тайнике и всем прочем. А теперь благодаря газетам все пассажиры уже знали, что он думает о преступлении. И один из них непременно…
— Если это мосье Мендин, успеет ли он добраться сюда из Аркашона?.. А если мадам Мендин?.. Может быть, это сам капитан… А может быть?..
Маленький доктор был настоящим актером — он играл роль перед самим собою. И напрасно… Ведь он прекрасно знал, кто должен явиться. Вернее, знал, что явится один из двоих. Напал на след, когда ему сообщили, что Антуанетта Лардилье отказалась отвечать — а ведь она не могла не встретить убийцу, — отказалась назвать его имя и предпочла тюремное заключение.
Кого же девушка хотела спасти? Скорее всего, отца… Но может быть, будущего жениха… иначе говоря, капитана «Мартиника»?
Оставалось одно: ждать… Тут неподалеку от Маленького доктора, который едва успел скрыться, произошла забавная сценка. Беглец увидел переводчика, с которым толковал утром, — тот сидел на веранде маленького бистро. Негр уставился на него, застыв на краю тротуара. Переводчик знаками подозвал его.
О чем они могли говорить? Угадать можно было лишь по их жестам, по мимике.
«Они тебя освободили?» — спросил переводчик.
«Не знаю… Сказали: «Убирайся».
«Присаживайся… Деньги-то у тебя хоть есть?»
Денег у него не было…
«Ты позволил белому завезти тебя во Францию, не потребовав денег? Как же теперь быть?..»
Обо всем этом Маленький доктор только догадывался, тем более что уже смеркалось и издали он не мог разглядеть выражение лиц у собеседников.
И вдруг он вздрогнул. Он заметил на другой стороне улицы капитана «Мартиника», который переоделся в сине-зеленый мундир. Держался он непринужденно и, покуривая сигарету, поглядывал в сторону бистро.
Доктор юркнул в автомобиль, стоявший рядом, и укрылся от любопытных взоров.
Оба негра теперь сидели рядом за круглым столиком и, очевидно, о чем-то спорили, так как жестикулировали еще яростнее.
А сыщики, стоя на набережной, тем временем любовались афишей, объявляющей об открытии международной ярмарки.
— Подойдет… не подойдет… подойдет… нет… Игра в кошки-мышки. Конечно, логически рассуждая, удастся-Подойдет!..
Так и есть. Капитан явно собирался перейти улицу и подойти к неграм.
Но вдруг он раздумал… И Маленький доктор, посмотрев на веранду, заметил невысокого приземистого человека, входившего в бистро.
То был Эрик Лардилье. Хозяин бистро, очевидно по его приказу, сразу же отправился за обоими неграми, ибо Лардилье безусловно решил избежать объяснений на веранде.
— Ну как, капитан?
Он с изумлением посмотрел на Маленького доктора. И сразу оживился:
— Вы об этом думали?
— О чем?
— О тайнике! Из-за вашей настойчивости я потерял покой и весь день повторяю: «Если б мне надо было спрятать документ, куда бы я его дел…» Наконец мне пришла в голову одна мысль. Пришла только что, когда я читал газету…
— В которой сообщалось, что негр освобожден?
— Да… Так вот, если б мне надо было спрятать документ, а меня сопровождал негр, я бы…
И тут Жан Доллан, бросив его на середине улицы, ринулся в бистро, знаком приказав сыщикам следовать за ним.
За столом при свете тусклой лампы сидел в компании двух негров господин Лардилье и пытался что-то им втолковать. Он хотел было вскочить, увидя, что дверь открылась. Слишком поздно!
— Добрый вечер, мосье Лардилье… Установлено, что кое у кого из нас возникла одна и та же мысль.
— Но… я…
— Войдите, господа. Вы узнаете мосье Лардилье, не так ли? У него возникла гениальная мысль… Он хочет спасти свою дочь, и это понятно… Он думал…
Вошел и капитан. Хозяин недоумевал, не понимая, что произошло. Оба негра собрались улизнуть, но Маленький доктор громко окликнул переводчика.
— Спроси-ка, куда его хозяин спрятал бумагу… Переводчику будто зажали рот, он не находил слов, а негр все порывался сбежать.
— Обыщите его… карманы не обыскивайте — не стоит трудиться… проверили при аресте… Прощупайте подкладку пиджака, прокладку на плечах, отвороты брюк…
Он схватил Лардилье за руку.
— Я так и думал, что вы наведете меня на правильную мысль. Поскольку на борту парохода был явно спрятан документ и… Ну как? — спросил он сыщиков.
Пиджак, разодранный по швам, уже валялся на стуле.
— Снимите с него брюки…
Стесняться было нечего: в бистро собрались одни мужчины. И неожиданно оказалось, что негр носит кальсоны.
— Ничего?
— Подождите-ка. Да тут бумага…
— Внимание… Один из вас пусть встанет у дверей. Дайте-ка бумагу…
Он сам чуть не убежал от страха — боялся, что его ждет жестокое разочарование.
— Здесь есть телефон? Нет? Тогда лучше прочитать этот документ вслух: если он будет уничтожен, останутся свидетели… Подойдите, хозяин.
Чернила были размыты, бумага еще не просохла после ночного купанья негра.
Тому, кто найдет это письмо…
Немедленно доставьте его властям, но не здесь, в Габоне, а во Франции…
Это последняя воля умирающего. Через час, а может быть и скорее, я буду мертв… Я один с четырьмя бестолковыми неграми в хижине в глубине леса, в пятистах километрах от населенного пункта…
Никто не может меня спасти… У меня нет лекарства… Итак, конец…
Фамилия моя Бонтан… Роже Бонтан, я компаньон Эрика Лардилье. Когда он прибыл во Францию, он вынудил меня поместить все деньги в дело, которое затеял в Габоне.
Меня бьет озноб… Нужно торопиться и сказать главное.
Мы оба заработали много денег: он — в Африке, я — во Франции, где я был управляющим…
Зачем я послушался его, когда он попросил меня приехать и дать отчет о положении дел в наших конторах? И особенно когда он предложил мне побывать на лесоразработках?..
Поездка была рассчитана на сорок дней… Сейчас прошло две недели. Он снабдил меня облатками хины. Первая, что я принял, не содержала хины. Это был стрихнин.
Я проверил остальные… Еще шесть содержали яд.
Во всяком случае, я приговорен. Потому что Лардилье пожелал стать владельцем дела, которое…
Холодно… обливаюсь холодным потом… Осудите его — вот мол последняя воля…
— Капитан, будьте любезны сходить за автомобилем. Я не доверяю этому господину.
— Не угодно ли кусочек льда?
— Благодарю. Нет, виски тоже не надо… Признаюсь, капитан, ведь я вообще не пью… Пью, только когда веду дознание, потому что тогда испытываешь необходимость подкрепиться. Полагаю, вы не нуждаетесь в объяснениях? На этот раз наш приятель Пополь мог не утруждать себя — нечего было заготовлять красное и черное дерево, чтобы разбогатеть… Письмо, найденное в хижине, затерянной в чаще леса, его бы обогатило. Он понял, что стал обладателем целого состояния и что бумажонка стоит всех ценных бумаг, которые пускает в обращение французский банк.
— Грубо говоря, шантаж…
— Шантаж и опасность, ибо человек, убивший другого человека из-за денег, колебаться не станет… Ну, а, так сказать, тайник — это негр! Вот почему Пополь с ним и не расставался. Вот почему, увидя, что негра нет в баре, он вне себя поспешил вниз… И получил пулю в спину… Бедный банту не видел убийцу… И убежал через иллюминатор, обезумев от ужаса… Ну, а Антуанетта, подозревавшая своего отца…
— Вы думаете, она была его соучастницей?
— Очевидно, она не знала, что он задумал. Но отец уговаривал ее быть полюбезней с Королем. Это было для него средством узнать…
— Признаюсь, я верю в ее порядочность…
— Я тоже… Вот почему, заметив, что Пополь так встревожен, она пошла за ним… Должно быть, она увидела отца… не могла его не увидеть… Он держал револьвер в перчатках… А она, еще не заметив трупа, вырвала оружие из рук отца…
Чем же Лардилье рисковал, оставляя ее на подозрении? Ее не могли осудить, основываясь на одних догадках… В худшем случае убийство сошло бы за убийство из ревности, а Пополя выставили бы гнусным обольстителем… Лардилье тем временем нашел бы способ овладеть пресловутым письмом… Вот почему я ему столько наговорил о бумажнике из крокодиловой кожи… Но я не был уверен, что он убийца. Поэтому так много наболтал и представителям прессы. Тот, кто убил Пополя, чтобы завладеть документом, должен был непременно вернуться в каюту или разыскать негра, чтобы…
— Не желаете ли сигару?
— Благодарю, с утра я выкурил столько сигар, что они мне опротивели. Что касается расследования…
— Вы его вели мастерски и…
— Простите. Я добился результатов, противоположных тем, каких добивались вы: я не пощадил мосье Лардилье, видного клиента компании. Вот так-то!
— Компания просила вручить вам…
— Что?
— Право же, мы столько говорили о бумажнике из крокодиловой кожи… Вот мы его и выбрали…
Капитан «Мартиника» умолчал, что в бумажнике было несколько ассигнаций французского банка — ассигнаций, которые люди вроде Пополя называют «крупными купюрами».
ПРИВИДЕНИЕ НА ВИЛЛЕ МОСЬЕ МАРБА
Глава первая,
В КОТОРОЙ ИДЕТ РЕЧЬ О СТАРОМ ЧУДАКЕ, УТВЕРЖДАЮЩЕМ, ЧТО ОН НЕ ВЕРИТ В ПРИВИДЕНИЯ, И В КОТОРОЙ МАЛЕНЬКИЙ ДОКТОР БЛИЗОК К ТОМУ, ЧТОБЫ ВОЗОМНИТЬ СЕБЯ СЫЩИКОМ-ПРОФЕССИОНАЛОМ
Это случалось редко, но все-таки случалось — ни одного вызова за ночь. Ни одного экстренного больного! И вот в восемь часов утра Маленький доктор преспокойно сидел в постели; на коленях он держал поднос с завтраком, а рядом лежали только что доставленные почтальоном письма.
Он блаженствовал!
Однако не успел он допить чашку кофе с молоком, как затрезвонил дверной колокольчик — сколько раз доктор говорил себе, что надо непременно заменить его звонком потише, но все забывал, — в коридоре послышались приглушенные голоса и, наконец, неприятнейший звук — открылась и закрылась дверь в приемную.
Так и есть: больной! И, видно, что-то срочное, раз Анна не уговорила его подождать утреннего приема, в девять.
Маленький доктор поспешил распечатать последний, лежавший на одеяле конверт и углубился в чтение. Почти тут же появилась Анна.
— Что там такое?
— Папаша Каню…
— Опять нализался и упал с велосипеда?
— У него весь нос раздуло…
— Пусть смажет йодом… Надоел он мне — заладил каждую неделю падать с велосипеда и беспокоить меня из-за каких-то царапин… Скажите-ка, Анна…
— Чего вам?
— Как вы думаете, что у меня в руке?
— Почем я знаю! Какая-то бумажка…
— Ну-ка, посмотрите…
«Предъявителю выплатить…» — с трудом разбирала по складам Анна.
— Вы что, еще не поняли? Это же чек!.. А теперь прочтите, на какую сумму: пять тысяч… пять тысяч франков, разумеется. А если вы желаете знать, что думают люди о некоторых моих талантах, которые вы ни в грош не ставите, прочтите это письмо, пока я принимаю душ…
— А папаша Каню?
— Пусть посидит. Ничего с ним не случится… А когда прочтете, надо будет уложить чемодан: две смены белья, костюм…
— И позвонить доктору Магне, чтобы он принимал ваших больных… Если так и дальше пойдет, лучше уж ему совсем перебраться сюда…
— Читайте, Анна! — потребовал он сквозь приотворенную дверь ванной.
И, стоя под душем, принялся напевать.
Милостивый государь!
Прошу извинить, что я, человек Вам вовсе не знакомый, обращаюсь к Вам и беспокою по делу, которое не имеет никакого касательства к Вашей профессии. Но, прочитав это письмо до конца. Вы поймете, почему я осмелился так поступить.
Вот уже несколько лет, как я поселился в Гольф Жуане, между Каннами и Жуан-ле-Пэном. На прошлой неделе я имел удовольствие встретить человека, которого знавал в колониях, где он служил по судебному ведомству; сейчас он прокурор в Невере, фамилия его Верделье.
Поскольку мы всегда были в наилучших отношениях, я рассказал ему о своих неприятностях и пожаловался на местную полицию, которая не оказала мне никакой помощи;
и тут-то он назвал Вас.
По его словам, он недавно наблюдал Вас за работой в Невере, где Ваше содействие в проводимом следствии дало поразительные результаты.
Мой друг прокурор, правда, добавил, что Вы не профессиональный сыщик, а врач, имеющий собственную практику в Марсильи возле Ла-Рошели, и лишь удовольствия ради иногда интересуетесь каким-нибудь незаурядным делом.
Но я убежден, что мое дело Вас заинтересует, и поэтому осмеливаюсь просить Вас приехать сюда как можно скорее.
Не подумайте, что я душевнобольной. Не скрою, местные жители считают меня чудаком, но если у меня и есть странности, то они, по-моему, объясняются тем, что я провел большую часть жизни в самых отдаленных уголках земного шара и это не могло не повлиять на мой характер.
Вот уже несколько недель, как в построенной мною вилле происходят невероятные вещи.
Полиция побывала у меня, но ничего не смогла раскрыть. Мне кажется, она склоняется к тому, чтобы попросту считать меня психически ненормальным.
Но это не так. Мой друг, прокурор Верделье-, человек, спокойный и уравновешенный, в случае необходимости может подтвердить Вам это.
Дважды в неделю в моей вилле появляется какой-то неизвестный, переворачивает все вверх дном, и, однако, мне ни разу не удалось увидать его.
Как это объяснить — не знаю.
В привидения я не верю.
И все же…
На месте вы лучше поймете мои страхи, и потому я позволил себе приложить к письму небольшой чек на покрытие Ваших первых расходов.
Я на Вас рассчитываю. Мне говорили, что Вы любитель таких загадок. Поверьте, эта — одна из самых таинственных.
Телеграфируйте час прибытия. Я встречу на \"вокзале. В Гольф Жуане экспрессы не останавливаются, но я приеду за Вами на машине в Канны.
Заранее приношу Вам свою глубокую благодарность и прошу принять уверения в совершенном почтении.
Эварист Марб, бывший чиновник в колониях.
— Ну что, Анна?
— Ничего, мосье…
— Когда я уезжал в Невер, вы корили меня за то, что я даром трачу время… На сей раз, кажется, мои таланты начинают приносить доход?
— Мало ли на свете сумасшедших! — презрительно отрезала Анна. — Так что же мне все-таки сказать папаше Каню?
— Пусть мажет нос йодом и подбавляет в вино побольше воды…
…Он чуть не изменил своей старенькой Жестине — малолитражке в пять лошадиных сил, но, узнав, что из Ла-Рошели на Лазурный Берег нет прямого поезда, все же двинулся в путь на своей стрекотушке.
На следующий день, в субботу, поспав часа четыре в Марселе, он около десяти был в Каннах и берегом моря, тихого и голубого, как таз с подсинькой, добрался наконец до крохотного порта Гольф Жуан.
Стоял ноябрь. Курортная публика разъехалась. Но солнце еще припекало.
— Скажите, пожалуйста, где тут вилла мосье Марба?
— Сразу за рестораном «Камбала», в саду… Но прежде чем Маленький доктор доехал до ограды виллы, из ресторана выскочила довольно странная личность. Очень маленький, очень худенький старичок, казавшийся еще более тщедушным от того, что на нем болталась слишком просторная пижама. Под расстегнутой курткой виднелась густо заросшая седой шерстью загорелая грудь.
Он был в домашних туфлях на босу ногу, а голову его украшал сильно помятый и донельзя засаленный колониальный шлем.
— Эй… эй! — крикнул он вслед автомобилисту и припустился за ним вдогонку.
— Простите, если я ошибся… Вы, случайно, не доктор Жан Доллан? Мой друг прокурор говорил мне, что у вас презабавная малолитражка… Я как раз завтракал, когда…
— Мосье Марб? — спросил Маленький доктор, не любивший подобных намеков в адрес Жестины.
— Я самый… Очень рад, что вы приехали. Но вы не телеграфировали и вот застаете меня в утреннем туалете…
Мосье Марб страшно нервничал. Разговаривая, он беспрестанно дергался, гримасничал, щурил глаза, вытягивал губы, шевелил пальцами…
— Я, как встану, сразу иду перекусить чего-нибудь в «Камбалу», запросто, знаете, по-соседски… С хозяином Титаном мы приятели. Может, пропустим рюмочку черносмородинной под анчоусы? А потом пройдем ко мне, и я вам все расскажу…
Все это, по правде сказать, не слишком обнадежило Маленького доктора. Спору нет, он обнаружил в себе особый нюх на преступления. Дважды, когда полиция оказалась бессильна что-либо понять, он нашел разгадку. А в Невере, кроме одного просчета, собственными силами восстановил всю картину сложнейшего преступления.
Но сейчас ему платят деньги. И поскольку чек на пять тысяч пришелся весьма кстати, у него не было ни малейшей охоты его возвращать.
Однако как быть, если Анна права и мосье Марб сумасшедший или, мягко выражаясь, большой оригинал?
— Титэн! Разреши тебе представить: мой старый приятель… — Знак глазами Доллану. — Знаем друг друга сто лет… Вот, приехал погостить ко мне на несколько деньков. Поболтать… Как положено добрым друзьям…
Новый взгляд, говоривший:
«Видите! Я храню ваше инкогнито! Вовсе не к чему, чтоб вся округа знала, зачем вы сюда пожаловали…»
— Анчоусы, Титэн! И оливок! Да бутылочку черно-смородинной похолодней…
Прямо рок какой-то! Стоило Маленькому доктору приступить к расследованию, как непременно по той или иной причине приходилось выпивать. А на сей раз вино оказалось особенно коварным: пьется как лимонад, зато через несколько минут ударяет в голову.
— Пойдемте… Сестра наверняка еще не встала, но это ничего не значит. Вот и поболтаем до завтрака. Не обращайте внимания на мой костюм. Я столько натерпелся от жары в колониях, что чувствую себя хорошо только в пижаме…
Дом точь-в-точь походил на своего владельца! Спустя час доктор уже изучил его вдоль и поперек. Это была вилла, каких множество на Лазурном Берегу, — мешанина самых разных стилей; тут можно найти и некое подобие минарета, и внутренний дворик с фонтаном, как в Северной Африке.
А удобств — никаких!
Правда, ванная комната имелась, но ванна была забита шляпными картонками и всяким старьем, а колонка, видно, уже давным-давно не действовала.
В столовой — сырость. Обои отстали. Мебель до того разнокалиберная, что казалось, находишься в аукционном зале, а не в жилых комнатах.
— Когда-нибудь, — уверял Марб, — я все это приведу в порядок… здесь ведь у меня настоящий музей! Тут собраны вещи, вывезенные со всех концов света. Службу я начал на Мадагаскаре… В холле на втором этаже вы, вероятно, обратили внимание на туземное оружие. Потом Индокитай… Видели мои малайские кинжалы с узором? Там есть редчайшие экземпляры. Ну конечно, кое-что из Северной Америки, как у всех… Затем Гебриды и Таити…
При виде этого хлама, до того загромоздившего комнаты, что трудно было пройти, становилось понятно, почему мосье Марб предпочитает столоваться в соседнем бистро…
— Все это мне очень дорого как память. После моей смерти коллекция перейдет по завещанию колониальному музею.
На чердаке среди всевозможных туземных сувениров Маленький доктор заметил детские игрушки.
— Вы были женаты? — спросил он, закуривая, чтобы отогнать запах всей этой рухляди…
— Тес… На Таити… На дочери вождя округа… Она умерла, но я привез сына. Сейчас он учитель плавания в Ницце. Я еще не рассказал, почему вас вызвал… Пройдемте сюда, чтоб нас не услышали, — я не доверяю даже Элоизе…
— Элоизе?
— Моей сестре… Она живет со мной. Она вдова, бездетная… Когда я путешествовал, Элоиза жила с мужем, — он был начальником станции в Сансере. Сейчас сестра перебралась сюда. Она слабого здоровья… Пройдемте ко мне в кабинет.
Кабинет был заставлен всякой всячиной, даже больше, чем остальные комнаты.
— Представьте, что четыре года назад… Быть может, потому, что доктору платили впервые, он решил взять нахальством и разыграть из себя настоящего сыщика.
С апломбом, который придала ему выпитая черно-смородинная, он перебил:
— Если позволите, сначала я задам вам несколько вопросов…
Записной книжки у него никогда не водилось, если не считать блокнота для рецептов. Его-то Маленький доктор и извлек из кармана с уверенным видом поседевшего на службе полицейского комиссара.
— Когда вы вышли в отставку?
— Шесть лет назад… Я вам объясню…
— Позвольте! После вы мне дадите какие угодно объяснения. Итак, вы вышли в отставку шесть лет назад (он записал в блокноте: «шесть лет») и сразу обосновались здесь?..
— Простите! Я этого не говорил. Когда я вернулся с Таити шесть лет назад, я еще не знал, где поселюсь. Сначала я поехал к сестре, — у нее был свой домик в Сансере…
— И сколько вы там прожили?
— Два года. Я не знал, какой климат мне лучше подойдет. Я успел отвыкнуть от Европы… В блокноте появилась запись:
«Сансер: два года».
— Затем?
— Я купил этот участок довольно-таки дешево…
— Сколько?
— Двадцать две тысячи франков… Земля стоила тогда дешевле, чем теперь. Мне просто повезло…
— И вы построили?
— Скромную виллу для сестры и себя.
— У вашей сестры было какое-то состояние?
— Она получает пенсию за мужа — тысячу восемьсот франков в месяц.
— А вы?
— Три тысячи пять. Я был чиновником первого класса. Перехожу к фактам…
— Давайте!
— Вот уже три месяца…
— А до этих последних трех месяцев?
— Ничего… Мы преспокойно тут жили с сестрой. Каждое утро к нам приходит убирать женщина… Обеды и ужины мы берем на дом от Титэна — ведь мы же добрые соседи… Я тут завел знакомства, играю в белэт… Гуляю…
— А ваша сестра?
— Спит… Шьет… Вышивает… Сидит в саду…
— Так! Ну, и что же эти три месяца?
— Дважды в неделю, по ночам, я слышу, как в доме кто-то ходит.
— И вы ни разу никого не видели?
— Я пытался. Вставал. Выскакивал с электрическим фонариком, но все впустую. Если б я один слышал шаги…