— Они еще не трогали тела девушки. Ждут доктора, чтобы сделать осмотр.

Этелка стоит возле лампы, долго стоит не двигаясь. Сердце жжет или вдруг забарабанит, точно заяц лапами. Уши ловят звук удаляющихся шагов, а сама Этелка сердито смотрит на золотой язычок пламени — так бы и всыпала туда перца. Потом она вдруг хватает нарукавники и бросается к печке, чтобы швырнуть их в огонь. Открывает дверцу, но почему-то не швыряет, а садится против огня и смотрит. Огонь урчит, извивается в прихотливых позах, словно влюбленный юноша. Этелке то хочется его погладить, то прижать к груди, но больше всего — танцевать с ним.

Она смотрит на огонь до тех пор, пока гнев ее постепенно не улетучивается, и она смягчается.

— С моим братом все в порядке?

А потом грустнеет.

— Его здесь нет…

Тогда она прикрывает дверцу и опускает свою белокурую голову на две крошечные ладошки. Ничего не идет ей на ум, она чувствует только, что очень одинока.

— А мальчики? Они мне даже не позвонили.

— Ушел… — вздыхает она.

— Их здесь тоже нет, Майкл.

В ладошки брызгают слезы, текут, текут, не переставая, и Этелка чувствует, как у нее внутри рядом с увядающими красными цветами распускаются лиловые. Они ей тоже нравятся, у них такой глубокий цвет, и, похоже, они долго не завянут.

Фенберг не знал, стоит ли испытывать облегчение.

Через некоторое время Этелка совершенно успокаивается и ложится на кровать.

— Нет никаких признаков присутствия Туберского. Твой кузен думает, что он убежал в горы.

Лежит притихшая, и теперь ей кажется, что одной не так уж и плохо. Но потом ее воображение, совсем как Дюла, отправляется гулять по белу свету. Взвивается под небеса, и даже забавно, куда его заносит и кто ему нравится.

«Кузен?» — подумала Митикицкая.

Совсем не всегда те, кто нравится самой Этелке.

На ветровое стекло капнуло несколько капель дождя, и помощник шерифа посмотрел на небо. Только этого не хватало. Дождя.

Жига, например, если хорошенько подумать, ей вовсе не нравится. Но воображение вновь и вновь возвращается к нему, сбивает у него с головы зеленую шляпу и, словно резвый ветерок, вьется вокруг его городских брюк. Иногда Жига улыбается, иногда недовольно фырчит, точно медведь, но глаза его всегда зловеще горят, он жаждет жертв.

— Ради всего святого, что здесь произошло? — спросил Фенберг.

Ему бы барашка.

— Я сам отвечал на звонок, — сказал помощник. Лицо у него было, как у ребенка. Он махнул рукой в сторону дома. — Туберский звонил в полицию сорок минут назад. Казалось, что у него шок или что- то подобное. Он был совершенно спокоен, ты понимаешь? Он сказал, что этот новый человек…

А Этелка совсем как белый барашек.

— Беган.

Но она не хочет быть барашком, поэтому строптиво встряхивает головой и резко поворачивается на другой бок. На какое-то время успокаивается, но постепенно ей начинает казаться, будто кто-то разложил за ее спиной горящие угли. Поначалу ей страшно даже пошевелиться, потом она пробует потихоньку отодвинуться от углей и неожиданно соскакивает с кровати.

— Да. Его дочь мертва и находится на лужайке перед домом, и нам лучше поскорее выехать. И повесил трубку. Мы были в пяти минутах езды отсюда, на Уиллер Ридж. Ты знаешь этот автомобиль-кемпинг, полный туристов?

В этот момент в чулане что-то громко звякает.

— Я сам только что узнал обо всем, — сказал Фенберг.

Этелка сжимается в комочек, как золотой ежик, и надолго замирает на месте. Потом подкрадывается к двери чулана и прислушивается, не ходит ли там кто-нибудь или, может, дышит.

— Что-то странное происходит у нас, Майк, — сказал помощник шерифа. Он посмотрел на Митикицкую. — Все выглядит так, как будто на эту семью напало какое-то животное. И то же самое с девушкой. Концы с концами не сходятся. Она умерла совсем недавно. Койоты не успели бы так изуродовать ее. Это, должно быть, большое животное.

Но в чулане полная тишина.

— Почему вы так решили? — спросил Фенберг.

Этелка осторожно закрывает дверь, надевает юбку и думает, что бы такое сделать. Но тут же отвергает все, что приходит на ум. Наконец она все-таки подкладывает в печку дров и опять садится к лампе.

— Нет отдельных частей тела.

Вяжет.

— Каких?

Это надолго успокаивает ее, потому что ей кажется, будто Дюла сидит за ее спиной у печки. Этелка старается не смотреть туда, пока хватает сил. Но чем дольше она упорствует, тем труднее удержать голову. И когда вроде бы все потеряно, она успевает в последний момент пообещать себе, что купит черные туфли, если не обернется до утра. Но туфли лишь вспыхивают перед глазами, словно бриллиант, и в следующую секунду Этелка уже рвется взглядом в сторону печки.

— Ну, многих. Шериф считает, что ее, хм, съели. Хм, извините, мадам. — Он приподнял шляпу, поклонившись Элен.

— Нету! — восклицает она.

Элен неуверенно улыбнулась.

Неожиданно ее захлестывает ярость, и она швыряет нарукавники на пол. Потом подскакивает к печке и переворачивает маленький стульчик вверх тормашками, чтобы Дюла даже сесть не мог. Открывает окно, набрасывает на плечи платок и высовывается в таинственную ночь, которая просто-таки обязана подать ей Дюлу.

— Элен Митикицкая. Она собирается работать у нас. Вместо Генри Дарича, — представил ее Фенберг, глядя при этом на прочесывающих двор полицейских.

Бегут минуты.

— Очень приятно, — кивнул Круз. — Хм?..

В задумчивости неподвижно стоят деревья; орлиными маршрутами плывут, вперившись в землю, облака, словно высматривая внизу зайца.

Помощник уставился в землю, пиная камень носком ботинка.

Тишина становится все тяжелее и наконец придавливает голову Этелки к подоконнику.

— А, что такое? — очнулся Фенберг.

Этелка спит, будто усталая птица.

— Это еще не самое худшее.

— О!

Вскакивает она от стука в дверь. Быстро захлопывает окно и бежит к двери с возгласом:

— Ваш кузен думает, что это дело рук каннибала.

— Кто там?

— Понятно.

— Твой дед! — отвечает Дюла.

— И ваш брат, он оставил записку с признанием.

Этелка впускает его, не говоря ни слова, а сама рада-радешенька. Дюла не торопясь проходит в комнату и садится к столу. Сидит, сгорбившись, подперев голову руками.

— Ах, так.

— Нехорошо мне что-то, — говорит он.

Лицо Фенберга стало усталым, и рука свесилась с руля. Каннибал? Он посмотрел на Митикицкую. Она тоже была шокирована.

— Конечно, напился, — отвечает Этелка.

— Шериф собирается отправить за ним поисковую партию, — объяснил Круз. — Ему тоже не весело от всей этой истории с твоим братом, Майк. Мне кажется, тебе лучше пойти туда.

Дюла вскидывает голову:

— Спасибо. — Фенберг поставил пикап за машиной шерифа и заглушил мотор. — Вы подождете в машине?

— Что ты сказала?

— Думаю, что со мной все в порядке, — Элен отдала Фенбергу пальто. — Я хочу помочь вам.

Этелка не решается повторить свои слова, а предлагает Дюле что-нибудь съесть. Дюла задумывается, потом, повеселев, просит:

— Слушайте, — сказал Фенберг так искренне, как он только мог в данных обстоятельствах. — У вас был тяжелый день, а эта его часть не будет самой легкой. Вам может не понравиться то, что вы здесь увидите.

— Принеси, что ли, стаканчик молока.

Он помолчал секунду.

Этелка берет лампу и идет в чулан, так как молоко обычно стоит там. Когда, однако, свет падает на горшок с молоком, оказывается, что он без крышки. Да и молока осталось совсем на донышке!

— Черт, мне тоже может не понравиться то, что я здесь увижу. Злючка Джо и Клиффорд. Где они? О\'кей. Сделаем вот что.

Кошка!.. — проносится в голове у Этелки.

Они вылезли из «форда ф-350». Фенберг поручил Митикицкой пойти в дом и звонить. Попытаться узнать, где они.

Она вспоминает, как что-то звякнуло и как она со страху не решилась посмотреть, в чем дело. Бледная стоит она возле несчастного горшка и думает, как же быть. Сказать, что молоко выпила кошка? Сейчас, когда Дюла под хмельком и когда он наконец-то, первый раз в жизни, захотел выпить молока! Нет, это невозможно, во-первых, потому что Дюла ее поколотит, а во-вторых, потому что она умрет от стыда.

И когда она позвонила уже почти по всем номерам…

«Не скажу!» — решает про себя Этелка.

Тут раздается нетерпеливый крик Дюлы:

С дороги к ним свернула машина и дважды просигналила. Это был фургон марки Додж, за рулем сидела типичная домохозяйка. Круз показал на нее Фенбергу. Элен сощурилась от света фар фургона, потом поблагодарила Бога. На заднем сиденье были Злючка Джо и Клиффорд. На переднем сидел сын женщины.

— Что ты там копаешься?

Фенберг подбежал к машине.

Этелка выходит и кротко отвечает:

— Господи, в первый раз я счастлив, что вы меня не послушались, — сказал Фенберг, наклонившись и заглядывая в машину.

— Заставила куда-то молоко.

— Мы больше не разрешаем им приходить к нам. Так сказал мой муж. Особенно после того, что случилось. — Голос женщины был умоляющим. Было еще не поздно, она была в купальном халате. — Что, собственно, здесь происходит?

Потом она берет стакан, возвращается в кладовку и выливает в стакан остатки. Сама же думает, господи, твоя воля, его же кошка лизала, а теперь она хочет поить им Дюлу! На секунду ей кажется, что это подло, но затем ее охватывает странный восторг: капелька слабого яда не помешает; и вот она уже приговаривает про себя: пей-пей, раз убежал в корчму, раз бросил меня одну-одинешеньку, пей, господь меня не осудит.

Женщина занимала большую часть переднего сиденья. Она подпрыгивала и крутилась, заглядывая то слева, то справа от Фенберга. Сзади Клиффорд впился ногтями в ногу Злючки Джо и, сжав зубы, запускал их все глубже. Джо неуловимым жестом стукнул его ладонью руки в лоб. Клиффорд притворился, что он в нокауте. Женщина думала, что полиция ищет этих двух мальчиков. Фенберг сказал ей, что тут нашли место захоронения индейцев. Она не поверила. Тогда он сказал, что произошел промышленный выброс. Она опять не поверила. Тогда он сказал правду и попросил, чтобы она позволила мальчикам остаться у нее всего на одну ночь, и протянул деньги. Леди внушительных пропорций поблагодарила его за деньги. Они с лихвой покроют все убытки, нанесенные мальчиками во время их прошлого визита, но она не может нарушить волю ее мужа. Фенберг начал терять терпение. Он спросил, не могут ли они в таком случае хотя бы переночевать в машине или не может ли она завезти их к Малулу или в Сан-Франциско или, черт возьми, в Мотель-6, Эльвира, в Нью-Йорке. Куда-нибудь, только чтобы им не пришлось смотреть на труп. При этих словах Клиффорд попытался вылезти из окна, что посмотреть поближе. Фенберг толкнул его назад. В конце концов у дамы проснулся материнский инстинкт, и она согласилась забросить их к Малулу Джин.

— Что же ты не идешь? — кричит Дюла.

Фенберг успокаивающе кивнул Джо, что тот проигнорировал. Клиффорд скорчил непристойную гримасу и стал неприлично извиваться в отъезжающей машине.

Этелка спешит в комнату и, уже войдя, замечает, что молока всего полстакана. Столько она не может дать Дюле — он все выплеснет на нее. Тогда она идет прямо к полке, достает другой стакан, наливает в него воды и опрокидывает туда молоко.

Двух братьев отправил, один ушел сам.

— Что ты делаешь? — спрашивает Дюла.

— Мне никогда, никогда не нравилась эта женщина, — сказал он Митикицкой.

У Этелки блестят глаза и голос поет, когда она отвечает:

Фенберг и Элен шли в ногу. Хруст гравия на дорожке под ногами создавал у Фенберга впечатление, как будто он вернулся в детство и ищет во дворе своего старшего брата Бэби Хью. Они были той редкой парой братьев, которые никогда не дрались. Фенберг протянул Элен свой фотоаппарат фирмы «Олимпус».

— Молоко переливаю, милый.

— Значит, вы хотите, чтобы я фотографировала? — спросила Элен, размышляя, как обращаться с аппаратом. — Могу я еще что-нибудь сделать для вас?

— Куда?

— Снимайте, как это делает наш штатный главный фотограф. Не мешайте никому. Мило улыбайтесь, кивайте и делайте вид, что не говорите по-английски.

— В другой стакан.

— Я могла бы взять интервью у главного действующего лица. Могла бы поискать разгадку.

— Зачем?

Фенберг кивнул и махнул рукой:

— Тот был треснутый, моя радость.

— Да. Замечательно. Это было бы чудесно… Я поговорю теперь с моим кузеном, — сказал он.

Этелка подносит стакан Дюле, нежно передает его и целует мужа в щеку. Потом садится напротив и с ноющим наслаждением отдается мстительному чувству: обман ее невинен и ложь сладка.

Элен подумала, интересно, был ли в городе кто-нибудь, кто бы не являлся родственником Фенберга. Она посмотрела на его удаляющуюся фигуру и пожала плечами. Потом она собрала волосы сзади, профессионально завязала их резинкой в конский хвост и направилась в противоположном направлении, чтобы поискать ключ к разгадке случившегося.

Ее даже трясет от волнения, так она ждет.

Дюла подносит стакан ко рту и делает глоток.

Кузен Фенберга сидел на корточках рядом с прикрытым телом девушки.

— Немного водянистое, — говорит он.

Фенберг пробормотал приветствие. Он присел рядом с шерифом, но Буба Фенберг не ответил ему. Он уставился на неподвижное тело под бирюзовой пластиковой пленкой. Буба принимал все преступления в Бэсин Вэли близко к сердцу, особенно убийства. Он начинал дуться на всех.

Этелка невинно округляет глаза:

— Известно что-нибудь о моем брате?

— Ты же сам корову кормишь.

Буба повернулся лицом к редактору.

Может быть, думает Дюла, может, и правда он виноват, он ведь все экономит, откуда ж взяться жирному молоку. Вот так бедный человек сам себя и обманывает, размышляет он дальше, однако не ропщет, а покорно допивает стакан. Вытирает рот и пылко зовет Этелку:

Шерифа нельзя было назвать красивым. У него было ничем не примечательное лицо, а сложен он был, как большой шимпанзе: мощная грудная клетка, короткие ноги, сильные руки.

— Сядь рядом.

— Знаешь, мне надо было почаще складывать два и два, — ответил шериф.

Этелка садится, но в эту минуту ее пронзает странное чувство — ей противно и страшно. С легким отвращением она думает, что Дюла может поцеловать ее. Вот этим самым ртом, который пил кошачье молоко. Ее передергивает, словно озябшую птицу, а в сердце просыпается ложь.

Фенберг удержался от старой шутки на математические темы.

— Пойду лягу, — говорит она.

— У нас буквально сотни свидетелей, которые утверждают, что видели гиганта, слоняющегося по округе и причиняющего разный вред. Я перебрал в уме весь город. Сколько приносящих вред гигантов такого роста есть в нашем городе? — Он не стал дожидаться, пока Фенберг ответит: — Один.

И потихоньку отодвигается, будто сидит на краю колодца.

Фенберг не мог оторвать глаз от голубого пластика и безжизненного холмика под ним. Трейси. Ребенок. Тогда в больнице Туберский не позволил ему заглянуть под одеяло.

Но Дюла недовольно смотрит на нее и вдруг резким движением притягивает ее к себе за талию. Жадно ищет рот. Этелка пробует увернуться, оттолкнуть мужа, потом с клекотом бросается в бой. Пинается, кусает, царапается.

И тогда Дюла неожиданно отпускает ее, впивается в нее сверкающим взглядом и сдавленным голосом спрашивает:

Фенберг быстро покачал головой.

— Ты чего это?

— Джон может разгромить бар или подраться с лесорубами, но он не убийца. Ты знаешь его так же хорошо, как и я.

— Ничего, — говорит Этелка.

— Может, он сорвался. Такое бывает.

Дюла сощуривает глаза и, остолбенев, некоторое время борется с собой. В нем бушует кровь, которая устремляется к плотине, чтобы прорвать и снести ее. И вот уже плотина прорвана, слышится грохот — стол оказывается посередине комнаты.

Если бы не значок и не широкий кожаный пояс с кобурой, Бубу можно было бы принять за мастера по починке стиральных машин.

Вместе со стаканам, нарукавниками и лампой.

— Только не Джон.

— Убирайся! — кричит Дюла.

— Ноги затекли, — простонал Буба и встал. Фенберг тоже поднялся. Оба смотрели на тело.

В руках у него стул, но Этелка шмыгает в дверь и с воплями выскакивает на улицу. Дюла прыгает за ней к двери, но оттуда оборачивается и с перекошенным лицом смотрит, как пышет на полу огнем разбитая лампа. Он бросает в огонь стул, а потом опрокидывает на все это ведро воды.

— Я думал об этом. У меня есть теория. Мне кажется, у Норвуда могли быть проблемы с наркотиками.

Комната погружается в темноту, по ней разносится пахучий дым.

Как член семьи, Буба никогда не признавал новое имя Норвуда — Джон Туберский.

Дюла открывает дверь и окна, стоит у темного окна, пытаясь отдышаться. Постепенно он отходит, плетется к кровати и валится на нее, словно подкошенный.

— Это похоже на работу человека, нанюхавшегося этого, как его, ТСП.

Через минуту он уже спит.

— Ты, наверно, имеешь в виду ПСП, — поправил Фенберг. — ТСП употребляется в промышленности для очистки.

Прохладный ветерок влетает в окно и выскальзывает в дверь. Начинает светать.

— Ну, хорошо, хорошо. Неважно, как его называют. Мы арестовали парочку таких в этом году, и я говорю тебе, он сводит людей с ума. На прошлой неделе мы поймали длинноволосого хиппи, до которого не дошли слухи, что шестидесятые уже кончились. Понадобилось трое человек, чтобы свалить его. Черт. А весил-то он не больше ста пятидесяти. Я думал, он разорвет наручники. Представь, что будет, если этой дряни нанюхается Норвуд.

И лишь забрезжило, в комнату входит кошка, осторожно прыгает на кровать и пристраивается в ногах у Дюлы. Урча, осматривает комнату, которая лежит в развалинах. Но стоит в окне показаться солнцу и, прищурившись, раз-другой заглянуть внутрь, как кошка испуганно спрыгивает на пол и, поджав хвост, юркает под кровать.

«Его зовут не так», — подумал Фенберг.

А солнечный свет, словно вешние воды правды, вымывает из комнаты обломки.

— Все так, только Джон терпеть не может наркотики, — ответил он и посмотрел в сторону. Элен наклонилась над чем-то в пятидесяти ядрах от них. — Он даже не употребляет крепких напитков. Мы живем в одном доме, и я вижу его чаще, чем хотелось бы. Тебе не кажется, что я был бы в курсе, если бы он употреблял наркотики?

Над крыльцом пронесся порыв ветра, и деревянные ступеньки заскрипели.

— Возможно, ты знаешь его не так хорошо, как думаешь, — ответил Буба, поправляя пояс на огромном животе. — Я скажу тебе, что мне известно. Этого ребенка не просто избили, ее изуродовали, страшно изуродовали.

— Вы уже связались с родителями?

— Не можем найти отца. Мать на пути сюда. Это больше похоже на дорожную аварию, чем на любое из тех убийств, которые мне приходилось видеть. Посмотри сам.

— Мне бы не хотелось, — сказал Фенберг.

— Я думаю, тебе надо это увидеть.

Буба снова нагнулся и приподнял покрытие. Фенберг вздрогнул. Теплое тело стало холодным и окоченевшим и было ужасного цвета. Его покрывали зияющие раны — следы укусов на руках, спине и ногах. Платье на спине было разорвано в клочья и задрано так, что был виден позвоночник. На нее, видимо, напали сзади, потом тащили и били. Били. Фенберг по ежился. Нет. Что-то было не так. При крой же ее. Оставь ей ее достоинство. Буба поднял на него глаза. Фенберг увидел больше, чем он хотел. Шериф прикрыл тело и стоял рядом.

— Похоже на то, что действовало какое-то животное, — сказал Фенберг.

— Животное, да? — Буба дернул головой.

Помощник вбежал в дом.

— Не знаю. Может, из цирка убежало какое-нибудь животное?..

— Мне помнится, что в Бэсин Вэли нет цирка.