Создавалось впечатление, что клан Вандербильтов в то или иное время построил или купил чуть ли не половину домов на Золотом Берегу, что позволило торговцам недвижимостью направо и налево утверждать, что «в этом доме когда-то жили Вандербильты».

— А потом это поместье купили Барреты?

— Да. Кэти Баррет была моей лучшей подругой. Но им пришлось расстаться с этим домом из-за больших налогов в 1966 году — как раз в тот год, когда я пошла в колледж. Насколько мне известно, они были последними владельцами «Альгамбры».

Я кивнул, затем решил проверить леди Стенхоп еще раз.

— В пехоту?! Обмотки, вещмешок за спиною, шинелька до колен? — горько спрашивал Оленич. — Может, хоть сапоги останутся?

— Но заметь, уже без шпор! — не удержался Кубанов.

— Иди к черту! У Истомина учишься язвить?

— Подружишься с капитаном, Андрей: вы вместе идете в пехоту! — Кубанов захохотал.

— Мой дед однажды рассказал мне, что нашествие миллионеров на Лонг-Айленд было воспринято местными жителями без малейшего восторга. Они здесь прожили больше сотни лет. Так вот, эти старожилы, в том числе и моя семья, считали вновь пришедших — а среди них были и Стенхопы — аморальными, заносчивыми и неприятными личностями.

— Ну, ему там и место: какой из него конник?

Сюзанна расхохоталась.

— Саттеры и Уитмены смотрели на Стенхопов свысока?

— Что ни говори, а офицер он отважный. Можно сказать, железной воли человек. Помнишь, как он ходил с нами в Старобатовку? Как он поднял наших конников в рукопашную атаку в пешем порядке и сам первый кинулся со штыком на немецкого офицера? Чуть насквозь не проткнул… Чего вы так невзлюбили друг друга?

— Несомненно.

Оленич, казалось, уже не слушал друга, занятый мыслями о предстоящей разлуке с конем, потом все же проговорил:

— А ты, оказывается, сноб.

— Я тебе завидую: ты останешься в кавалерийском полку, а мне сапогами пыль поднимать по фронтовым дорогам.

— Только по отношению к богатым. С массами я очень демократичен.

Кубанов глубоко сочувствовал Андрею, понимал его удрученное состояние и искал повод хоть словами облегчить его уныние и горечь.

— Естественно. Ну а куда мы поместим мистера Белларозу? В раздел аморальных хищников или в главу о сбывшейся американской мечте?

— Я пока пребываю в раздумье по этому поводу.

— Может быть, это временно? Прикомандируют на какую-то одну операцию, а потом вернешься? Нам же придавали пехоту, когда мы ходили на Старобатовку. Не унывай! Мы же на одном фронте, свидимся… Да, послушай, Андрей, почему на тебя сегодня зол капитан Истомин?

— Я помогу тебе, Джон. Ты, так же как и я, с облегчением вздохнул, узнав, что «Альгамбре» не грозит участь быть расчлененной на сотню мелких участков. Это эгоистично, но можно понять. С другой стороны, ты хотел бы, чтобы по соседству у тебя жил человек, чье богатство не так непосредственно связывалось бы с преступлениями.

— Я отпустил одного солдата на ночь: он откуда-то из здешних мест. Где-то рядом, в ближних горах его аул, родные. Это не понравилось капитану.

— Но ведь есть люди, которые зарабатывают деньги честным трудом.

— Да, есть. Они живут в вагончиках.

— Как ты цинична.

— Ты не имеешь права отпускать солдата на побывку.

Сюзанна сменила тему разговора.

— Я сегодня разговаривала по телефону с Каролин и Эдвардом.

— Знаю. Но ни комполка Крутова, ни начштаба в части не было. Алимхан Хакупов — боец надежный, проверенный в Минеральных Водах. Танк остановил. А тут рядом — родной аул, мать, отец. Отпустил я его.

— Как у них дела?

— Прекрасно. Они очень скучали по нас в эту Пасху.

— Может, обойдется? — начал успокаивать друга Кубанов. — Если ты веришь бойцу, то и он не подведет тебя.

— Да, без них все как-то совсем по-другому, — сказал я.

— Пасха в этом году была, безусловно, не такой, как обычно, — заметила Сюзанна.

Когда среди деревьев затерялась фигура Кубанова и ночь поглотила его шаги, Оленич подошел к Темляку, достал из кармана кусочек сахара и протянул коню. Тот опустил голову и осторожно губами взял угощенье, тихонько фыркнув одними ноздрями.

Я не среагировал. Что касается детей, то надо отметить, Каролин еще не совсем привыкла к своей роли студентки Йельского университета. Я также никак не могу сжиться с мыслью, что теперь в Йель принимают девушек. Раньше Каролин ходила в мой колледж Святого Павла, и это тоже было для меня совершенно непривычно. Но мир меняется, и для женщин, возможно, он становится лучше. Эдвард заканчивает колледж Святого Павла, что льстит моему мужскому самолюбию, но будет поступать в университет Сары Лоуренс, в нем училась Сюзанна. Я рад, что дети пошли по стопам родителей, но их выбор меня несколько смущает. Каролин, по-моему сделала правильные выводы, но Эдвард, судя по всему, предпочел безмятежное существование. Но в итоге все у них будет хорошо.

— Когда я учился, я приезжал домой на все праздники, — сообщил я.

— Кто же завтра сядет на тебя, коник мой боевой? — негромко спросил Оленич, поглаживая рукой гладкую шею Темляка. — Куда нас забросят фронтовые пути? Встретимся ли мы с тобой? И признаешь ли ты меня? Может, Кубанову тебя передать? Достойнее хозяина не сыскать: тебя он любит сильнее, чем свою невесту, и тебе будет преданнее, чем ей.

— Я тоже, если не считать одного Дня благодарения, о котором лучше не вспоминать. — Она засмеялась, затем уже серьезно добавила: — Они теперь быстрее взрослеют, Джон. В самом деле. Меня так опекали, что я не имела ни малейшего представления о деньгах и о сексе до тех пор, пока не пошла в колледж. В этом тоже нет ничего хорошего.

— Да, я тоже так думаю, — согласился я. Сюзанна ходила в местную школу «Френдс академи», это старое и престижное учебное заведение, которое находится под управлением квакеров. Жила она дома, а в школу ее возил личный шофер. «Френдс академи» выбирали многие из местных обитателей, так как считали, что во времена тяжелых потрясений их потомки должны научиться находить в жизни простые радости. Мы думаем, что наш прошлый опыт важен для будущего наших дней, однако часто все бывает совсем иначе. Но я рад, что моя жена в школьные годы между девятью утра и тремя часами дня училась непритязательности. Это когда-нибудь пригодится.

Сюзанна сказала:

— Звонила твоя мать. Они уже вернулись в Саутгемптон.

Мои родители не из тех, кто звонит только затем, чтобы сообщить о своих передвижениях. Однажды они поехали в Европу, и я узнал об этом только несколько месяцев спустя. Наверняка звонили они неспроста.

— Она интересовалась, почему ты так странно вел себя на Пасху. Я объяснила ей, что у тебя выдалось несколько тяжелых дней.

3

Я пробормотал что-то невразумительное. Моя мать, Гарриет, довольно холодная в общении, но в определенном смысле замечательная женщина. В свое время она придерживалась весьма либеральных взглядов. Она была профессором социологии в Пост-колледже, том самом, который был основан в бывшем поместье зерновых магнатов Постов. Колледж слыл весьма консервативным, в нем училось много студентов из богатой округи, и Гарриет в пятидесятых годах поимела немало неприятностей из-за своих взглядов.

Пока не началась переформировка, надо было разыскать госпиталь и проведать командира пулеметного эскадрона Воронина. Андрей вспомнил все, связанное с этим рослым, курносым, еще по-мальчишечьи нескладным, но уже вполне серьезным офицером.

Работать ей не было никакой надобности, так как отец и без того обеспечивал семью всем необходимым, да и в самом колледже многие хотели, чтобы она ушла. Но в шестидесятые годы пришло ее время, и она стала одним из местных апологетов контркультуры.

Я помню, приезжая на каникулы, всегда заставал ее носящейся в своем «фольксвагене» по общественным делам. Мой отец, будучи человеком достаточно либеральным, не возражал, но в качестве мужа вовсе не выказывал восторгов по поводу этой бурной деятельности.

После излечения в госпитале Оленич с группой призывников и выздоровевших после ранений бойцов прибыл в пригород Пятигорска, где размещался полк Крутова. Получив документы в штабе полка, привел свою группу в расположение пулеметного эскадрона, доложил о прибытии.

Время, однако, взяло свое, и Гарриет Уитмен-Саттер состарилась. Теперь она уже не любит крепких выражений, не терпит распущенности в сексе, наркотиках и не понимает сына, являющегося на празднование Пасхи небритым и без галстука. И это та самая женщина, которая организовывала студенческие стачки!

— Я позвоню ей завтра, — сказал я Сюзанне.

Воронин, чисто и щегольски одетый, как на парад, стоял на ступеньках между колоннами какого-то большого здания. Он выслушал рапорт и, поздравив с прибытием, подал команду:

Сюзанна и моя мать отлично ладят между собой, несмотря на социальные и экономические различия. У них очень много общего.

— Коновод Кутепов! Ко мне!

Мы опять нырнули в приятное молчание, и я осмотрел окрестный пейзаж. По-моему, путешественник, ориентирующийся не по карте, а по местности, без труда сможет понять, что находится не где-нибудь на задворках Гудзона, а в месте, где сам воздух дышит торжеством частной собственности и огромных состояний.

На здешних трехполосных трассах мимо его взора проплывут образцы испанской архитектуры, подобные «Альгамбре», особняки эпохи Тюдоров, французские замки и даже огромные и роскошные дворцы, подобные Стенхоп Холлу. Впечатление такое, будто для всех представителей европейской аристократии выделили по участку земли в одном и том же месте Нового Света. К 1929 году Золотой Берег Лонг-Айленда был поделен примерно на тысячу крупных и малых поместий, здесь сконцентрировалась большая часть богатств Америки, а возможно, и всего мира.

— Я! — К ступенькам подбежал худощавый и пучеглазый, как кузнечик, сержант, совсем еще юный, наверное, не нюхавший пороха.

Навстречу нам проскакали шестеро всадников. Сюзанна и я помахали им руками, они замахали в ответ.

— Передать лейтенанту Темляка.

— Ой, вспомнила, я же хотела заняться переносом конюшни на новое место, как только установится хорошая погода, — воскликнула Сюзанна.

Я промолчал.

— Есть передать лейтенанту Темляка! — с готовностью выкрикнул сержант и тут же спросил: — Седлать? Кто поможет?

— Нам понадобится письменное согласие нашего нового соседа, — не унималась она.

— Откуда ты знаешь?

— Разговорчики! — с притворной строгостью прикрикнул Воронин, затем взглянул на Оленича: — Конь еще не объезженный. Предупреждаю. Но если хотите, можно смирного и неторопливого.

— Я проверяла. Конюшня будет располагаться ближе чем в ста ярдах от его границы.

Оленич уловил нотки иронии в последних словах комэска и ответил:

— В гробу я видел его согласие.

— У меня есть документы для подписи. Осталось только представить план и получить подпись.

— Хорошо, что не объезженный.

— В гробу я видел его подпись.

— Это же ерунда, Джон. Просто пошли ему документы и объясни, что надо делать.

Тяжело спорить с женщиной, с которой вскоре предстоит заниматься любовью, но я сделал еще одну попытку.

— Конь с характером. Сумеете подчинить его своей воле — лучшего никогда не найдете.

— А ты не можешь найти для конюшни другое место?

— Нет.

Темляк — молодой белой масти в голубоватых яблоках конь. Стройный, тонконогий, нетерпеливый, даже диковатый. Его вели под уздцы посланный сержант Кутепов и пожилой солдат, неопрятно одетый. Уже позже Оленич узнал, что это ефрейтор Еремеев, и взял его к себе связным. Темляк выгибал шею, бил копытом землю, сопротивлялся, натягивая поводки, даже стремился в знак протеста встать на дыбы.

— Ладно. — Мысль о том, что придется просить мистера Белларозу об одолжении, вовсе меня не радовала, особенно в свете того, что я отказался вести его дела. — В конце концов, это твоя земля и твоя конюшня. Я заполню все бумаги, а ты уж возьми на себя переговоры с соседом.

— Нравится лошадка? — спросил Воронин.

— Спасибо. — Она обняла меня за шею. — Мы же с тобой друзья, не так ли?

— Красив! Как я понимаю, на нем еще не было седла.

— Да, но я ненавижу твоих мерзких лошадей.

— Джон, ты так хорошо смотришься, когда голый. Разрешишь мне нарисовать тебя в таком виде, сейчас ведь стало совсем тепло.

— Прямо из табуна.

— Нет, — отказал я. У Сюзанны в жизни четыре страсти: лошади, пейзажная живопись, бельведеры и — время от времени — ваш покорный слуга. Общество любителей бельведеров — это группа местных женщин, которая поставила себе целью сохранение этих памятников парковой архитектуры. «Почему именно бельведеры?» — спросите вы. Не знаю. Но весной, летом и осенью они устраивают изысканные пикники в этих самых бельведерах, одеваются по этому случаю в платья эпохи королевы Виктории или короля Эдуарда и приносят с собой зонтики, обязательные к этим нарядам. Сюзанна не любительница шумных сборищ, и я не могу точно сказать, что ее привлекает в этих полубезумных играх. Но скептик, живущий во мне, говорит, что все это делается для прикрытия. Возможно, они там рассказывают сальные анекдоты, возможно, перемывают кому-то кости, исповедуются и взаимно прощают случаи супружеской неверности. А может быть, просто устраивают ленчи. Но меня эти сборища бесят.

Оленич решительно подошел к коню, взял из рук сержанта и ефрейтора поводья, закинул их на коня, ласково погладил по блестящей шее. И тут же легко, мгновенно вскочил в седло, кажется, и стремени не коснулся…

Что касается пейзажной живописи, то тут все чисто. Сюзанна даже завоевала определенную известность своими набросками маслом. Основной сюжет ее картин — руины Золотого Берега, они выполнены в стиле художников Ренессанса, писавших развалины Римской империи, с их колоннами, обвитыми одичавшим виноградом, обрушившимися арками и стенами. Природа на этих полотнах берет верх над творениями Золотого века.

То, что произошло, Андрей не мог постигнуть. Он умел обращаться с лошадьми, понимал их, и они понимали его. Почему же Темляк понес его? Может быть, конь ощутил неуверенность всадника? А может, наоборот: понял, что кончилась его вольная волюшка и явился хозяин? Говорят же, что кони очень тонко чувствуют всадника. Поэтому-то Темляк боролся отчаянно, из последних сил.

Самая известная работа Сюзанны — это портрет ее глупой лошади Занзибар. Нет, с виду он совсем неплох, никто не спорит. На картине Занзибар стоит в лунном свете на одной из лужаек Лорелтон Холла, бывшего поместья Тиффани. Сюзанна мечтает написать и мой портрет в обнаженном виде в этом же антураже. Но, несмотря на то что она моя жена, я все же стесняюсь позировать ей в качестве натурщика. Кроме того, у меня есть подозрение, что она изобразит меня на картине в виде кентавра.

Андрей сразу потерял власть над конем: ни поводьев, ни шенкелей Темляк не понимал. Конь, как ужаленный, вздыбился, рванулся вперед, перепрыгнул через изгородь и поскакал станичной улицей. «Вряд ли он видит, куда скачет», — подумал Оленич. Неожиданно Темляк на полном скаку повернулся на девяносто градусов, сделал гигантский прыжок и очутился в яблоневом саду. Оленич припал к холке коня, держась за гриву и за поводья. По спине, как стальными когтями, прошлись сухие ветки деревьев. Пришлось всаднику, несмотря на переднюю луку седла, прилепиться, врасти в шею коня, чтобы голову сучьями не снесло. А Темляк, словно нарочно, выбирал, где пониже ветви, мчался как одержимый, стараясь скинуть с себя непривычный груз.

Покупателями картин Сюзанны выступают местные нувориши, заселившие своими убогими домами старые поместья. Они платят по три-пять тысяч долларов за холст, и на эти деньги Сюзанна вполне в состоянии прокормить своих двух лошадей. Лично я считаю, что она могла бы писать дополнительно еще несколько картин в год, чтобы купить мне новый «бронко».

— Почему ты не хочешь позировать мне голым?

Но вот, наконец, Темляк, перепрыгнув канаву, вынес Оленича на околицу станицы. Впереди расстилалась равнина до самого Подкумка, изредка усеянная белыми валунами, похожими на забытые в огороде тыквы. А сразу за этой узенькой речушкой начинались взгорья, которые переходили в более крутые склоны и холмы; дальше, на горизонте, до самого неба громоздились цепи горных вершин и среди них двугорбая громада Эльбруса, покрытая сверкающим снегом.

— А что ты собираешься делать с этой картиной потом?

Оленич выпрямился, принял более свободную позу, поддал шпорами под бока коню и попустил поводья. Темляк рванулся с новой силой, выказывая всю свою необузданность. Но всадник уже чувствовал себя хозяином, душа его наполнилась неизведанной доселе радостью, ощущением силы и власти. А еще через минуту-другую понял это и конь, перешел на крупную рысь, и Оленич удивлялся легкости бега, точно и не было шального скакания через заборы и канавы, по кустарникам и садам. «Вот чудеса! — удивлялся Оленич. — Надо хорошенько изучить возможности коня, узнать, на что способен».

— Повешу ее над камином. Я добавлю тебе еще три дюйма, мы устроим коктейль, и вокруг тебя будут виться очарованные женщины. — Она рассмеялась.

— Сюзанна, вы забываетесь! — Я свернул в направлении Хэмпстед-Бей, где находилось несколько уединенных пляжей, — на каждом из них мы хотя бы по разу уже занимались любовью. Морской воздух действует на меня удивительным образом.

Конь уже успокоился. Оленич натянул поводья, и Темляк остановился. Соскочив с седла, взял в руки поводья и повел взмыленного и притомленного красавца вдоль речки. Остановившись, погладил ладонью по шее, по холке и крупу, похлопал ласково ладонью по широкой, как наковальня, груди. Нарвав сухой мягкой травы, начал осторожно растирать коню бока, шею, круп. При каждом прикосновении кожа вздрагивала, точно от электротока.

Я размышлял о том, почему Сюзанна выбрала основной темой своей живописи развалины поместий и как ей удается придать этим развалинам столь живописный вид. В самом деле, на ее полотнах проступала удивительная красота этих мест. Старые фонтаны, бельведеры, храмы, беседки, оранжереи, павильоны, статуи делали местность похожей на заброшенный аттракцион для игры в прошлое. Трудно было узнать в этих изображениях скучную и пыльную действительность, что несомненно говорило о таланте моей супруги.

— Ты когда-нибудь рисовала голых мужчин? — спросил я ее.

— Не скажу.

Вначале Темляк стоял как-то бессильно, расслабленно, но когда Андрей начал растирать ноги и брюшину, конь повернул голову в сторону хозяина, словно стараясь разгадать, откуда берутся ласковые и успокаивающие прикосновения. Навострил уши, прислушиваясь, что это такое приятное и умиротворяющее говорит человек? Вдруг стал подгребать копытом и помахивать коротким, мягким хвостом.

Мы проехали мимо ворот бывшего поместья «Фоксленд», теперь оно превратилось в филиал Нью-Йоркского технологического института. Большая часть всех этих имений стала школами, научными центрами или пансионатами. Другая часть превратилась в музеи. Лучше всего сохранились сторожевые домики, в них до сих пор живет прислуга, которой бывшие хозяева завещали недвижимость за многолетнюю преданность. Эти дома тоже стоят немалых денег, а тот дом, где ныне живут Алларды, и вовсе мог бы уйти за несколько сот тысяч долларов. Если Алларды удалятся на вечный покой, Уильям Стенхоп непременно продаст их дом.

А от станицы по всей равнине скакало десятка два всадников: это были бойцы первого взвода пулеметных тачанок. Они мчались на помощь своему новому командиру. Никто не знал, что с конем и лейтенантом, — так быстро все произошло. Издали заметив, что командир взвода приводит в порядок присмиревшего коня, бойцы выхватили клинки, взмахивая ими и оглашая луг возгласами восторга.

Такой особняк, в котором обитаем мы с Сюзанной, и подавно предел мечтаний для нынешних нуворишей. Но для Сюзанны, жившей когда-то в Стенхоп Холле, это шаг назад.

Когда мы подъехали к очередному земельному владению, Сюзанна сказала:

Возвращался Оленич в сопровождении своих бойцов. Тогда он еще не знал, кто из них на что способен, кто как себя проявит в бою, да и никто еще об этом не знал и не мог знать, потому что среди бойцов первого взвода не было ни одного, кто участвовал в боях, — все молодежь, новички, со школьной скамьи. Из предыдущих боев он знал, что незнакомых солдат очень трудно поднимать в наступление. Командир, примыкая штык и первым поднимаясь в атаку, должен быть абсолютно уверен, что за ним поднимутся все как один. Только такая уверенность приносит успех в бою. А эти молодые люди, восхищенные происшедшим событием, восторженно глядящие на своего нового командира, для самого лейтенанта были неоткрытым миром, который нужно еще открыть и изучить, сделать из этих веселых и наивных юношей бойцов, способных пройти по горящему ржаному полю.

— Иногда я даже не могу вспомнить названия поместья, если новый владелец не оставляет табличку со старым названием. — Она кивнула в сторону новых домов, тянущихся за забором. — Как называлось вот это место, например?

— Это была часть поместья Хеджесов, но имени последнего владельца я, хоть убей, не помню.

— Я тоже, — сказала она. — А дом сохранился?

Как только Оленич — с поцарапанным лицом, в изодранной гимнастерке, с окровавленной спиной — очутился в своей комнате, к нему зашел связной ефрейтор Еремеев, положил на стол новое офицерское обмундирование:

— Думаю, что его снесли. Он был прямо здесь, за этими деревьями.

— Сейчас придет лекарь, помажет ушибы снадобьем…

— Точно, — вспомнила Сюзанна. — Это был особняк в английском стиле. И жили тут Конрои. Я ходила в школу с их сыном Филиппом. Очаровательный мальчишка.

— Зачем нужен фельдшер? Протрешь мне царапины спиртом — и все лечение.

— Я, кажется, помню его. Такой прыщавый пижон.

Сюзанна ущипнула меня за руку.

— Сам ты пижон.

Но в дверях комнаты уже стояла молоденькая младший военфельдшер. Густые светлые волосы, ровно подстриженные снизу, выбивались из-под берета. Глаза, серые с голубизной, показались такими чистыми, что он забыл о своем нежелании лечиться, присмирел и внутренне уже подчинился ей. Младший лейтенант посмотрела на него, чуть подняв брови, и обратилась как давняя знакомая:

— Зато кожа у меня чистая. — Теперь мы ехали на запад. Солнце било прямо в глаза — я опустил козырек. Иногда эти поездки бывают приятными, иногда — нет.

— Поддался глупой шутке? Вот и получил…

— Ты думала насчет переезда? — спросил я.

— Нет.

— Да знал я, что это подвох! Сознательно сел на коня.

— Сюзанна… Пройдет еще лет десять, и ты не узнаешь этих мест. Американцы идут на нас в наступление. Ты понимаешь, что я имею в виду? Здесь будут закусочные, супермаркеты, пиццерии — все это уже проникло сюда, и это только начало. Наступит день, когда мы не найдем уединенного пляжа, чтобы заниматься на нем любовью. Ты же видишь, все уходит в прошлое.

— Но разве ты знал, что за конь — Темляк?

Сюзанна ничего не ответила, бесполезно было пытаться проникнуть в ее внутренний мир.

— Как только увидел его — понял: такого красавца некому было объездить.

Эти места чем-то напоминают мне американский Юг по окончании Гражданской войны, только Золотой Берег пал жертвой не военных действий, а экономической катастрофы. Юг был расчленен на двенадцать более мелких штатов, а здесь то же самое произошло на скромном участке в девяносто квадратных миль.

Сказалась близость огромного города, возросшие налоги, изменившиеся нравы. Каждый волен судить по-своему, но человеку всегда было свойственно пытаться удержать ускользающее время.

— Ишь, какой догадливый! Меня зовут Женя, Евгения Павловна Соколова. Тебя — Андрей Петрович Оленич. Будем считать, что познакомились. И сразу на «ты». У нас так принято: все офицеры друг с другом запросто. Разве что лишь при сугубо служебном обращении.

Я снова посмотрел на Сюзанну. Она сидела с закрытыми глазами, откинув голову на спинку сиденья, казалось, она посылает небу поцелуй своих пухлых губ. Я уже собирался наклониться к ней, как она, уловив мое намерение, сама положила руку на мое бедро и сказала:

— Мне это подходит.

— Я люблю тебя.

— А я тебя.

Фельдшер мазала йодом его царапины и порезы, а он послушно подставлял ей плечи, спину, не чувствуя боли.

Сюзанна начала поглаживать меня по бедру, я заерзал.

— Не знаю, удастся ли мне дотерпеть до пляжа.

Он лежал на животе и, повернув голову набок, наблюдал за сосредоточенным, нежным, с легким загаром девичьим лицом. Никогда в жизни он не испытывал всеохватывающего, как лесной пожар, чувства влюбленности, хотя в душе носил мечту о встрече с такой, которая пробудит в нем чувство любви. «А может, это она и встретилась?» — мелькнуло в мыслях, и жарко стало в груди.

— Тогда на пляж, мой рыцарь.

— Слушаюсь, госпожа.

— Как ты попала в кавалерию? — спросил Андрей.

* * *

Солнце уже село, и сквозь листву деревьев проглядывал свет от окон большого дома. Я решил поехать на север через поселок Си-Клифф, затем у бывшего поместья Томаса Гарви свернуть на запад. Дальше мне предстоял путь мимо древней стоянки индейцев, ныне превращенной в этнографический музей, посвященный тем же индейцам. Злая ирония судьбы.

— Закончила медучилище. Вызвали в военкомат, вспомнили, что я немного занималась конным спортом. И вот я здесь… Идет война, сколько людей сейчас истекают кровью на полях битв, а я врачую насморки и поносы.

Сама территория парка была в это время уже закрыта, но я знал объездной путь через яхт-клуб «Хэмпстед-Харбор». Здесь у клуба мы и оставили машину.

Я взял из багажника одеяло, и мы с Сюзанной, взявшись за руки, пошли к пляжу, который узкой полоской тянулся у подножия невысокой скалы. На пляже было пустынно, за исключением группы людей ярдах в ста от нас — они сидели у костра.

Небо было безлунным, но звездным, в море по направлению к пристани Хэмпстед-Бей тянулась вереница яхт.

— Не торопись, впереди у тебя будет работенка!

Стало значительно прохладнее, от холмов дул несильный ветер. Мы нашли неплохое место, где прилив устроил что-то вроде песчаного залива между двумя выступами скалы. Здесь мы были защищены от посторонних глаз. Мы расстелили одеяло, сели на него и стали смотреть на воду.

В ночном пляже есть что-то успокаивающее и одновременно вдохновляющее; величие моря и огромного неба делало любые слова жалкими, зато придавало движениям тел ни с чем не сравнимую грацию.

— Знаю ведь! Но во мне неизлечимый интерес: испытать, пережить, самой быть там, где все на грани… Жажда такая. Наверное, это нехорошо, я об этом помалкиваю.

Мы разделись и любили друг друга под звездами, а потом долго лежали обнявшись и вслушивались в песню ветра — там, над скалой, под которой мы нашли себе убежище.

Вскоре мы оделись и, взявшись за руки, пошли прогуляться по пляжу. На другом берегу бухты виднелся Сэндс-Пойнт, когда-то там жили Гулды, Гугенхеймы, Август Белмонт и Асторы.

Оленич удивленно думал о беспокойной душе Соколовой. Неужели она искренне жаждет потрясений, чтобы потом успокоиться? После бури всегда приходит длительная тишина.

Мне припомнился «Великий Гэтсби» Скотта Фицджеральда. В нашей округе давно спорят о том, где находился дом, послуживший прообразом места действия знаменитого романа. На эту тему написано даже несколько литературных эссе. Я считаю, что больше всего подходит колоссальный дом «Фалэз», принадлежавший Гарри Ф.Гугенхейму. Здесь все почти так же, как в романе, включая прибрежный пейзаж. «Фалэз» сейчас превращен в музей. В данный момент там нет света, но если бы его зажгли, он был бы виден даже отсюда.

— Спасибо за помощь, мне без тебя было бы труднее справиться со всеми этими ушибами и ссадинами. Будем друзьями, Женя?

А на той стороне бухты, где находились мы, чуть дальше по пляжу расположен большой дом в колониальном стиле. Я уверен, что именно здесь могла жить любовница Гэтсби, Дэйзи Бьюкенен. Длинный пирс у дома Дэйзи уже не существует, но местные жители утверждают, что он точно был расположен здесь. Именно зеленым огоньком этого пирса любовался с противоположного берега Гэтсби, да я и сам видел этот зеленоватый свет, и Сюзанна тоже его видела. Он горел там, где кончался пирс.

Я не знаю, что значил этот свет для Джея Гэтсби, символом чего он являлся. Но для меня он значил очень многое. Когда я видел его, все мои страхи улетучивались и исчезали в морском тумане и я снова чувствовал себя ребенком, плывущим в лодке с моим отцом среди электрических буйков бухты Хэмпстед-Бей. Когда я вижу этот зеленый свет, я без труда погружаюсь в то блаженное время невинности, я снова окунаюсь в ту тихую, спокойную ночь с ее чарующими ароматами моря и мерным плеском волны о борт нашей лодки. И мой отец протягивает мне свою руку.

Девушка хмыкнула, хитровато покосилась на него, подняв темные шелковистые брови.

Сюзанна также утверждает, что этот зеленый свет очень много значит для нее, но она не может выразить это словами.

— Будем, — с улыбкой произнесла она.

Я обязательно хочу рассказать своим детям об этом зеленом свете, я хочу, чтобы они тоже нашли свой зеленый огонек, чтобы вся усталая нация обрела в конце концов мир и покой, чтобы каждый мужчина и каждая женщина однажды почувствовали звуки и запахи летнего дня своего детства, чтобы они поняли, какое это счастье, когда твоя мать или твой отец протягивает тебе руку.

Зеленый свет на краю несуществующего пирса Дэйзи — это не будущее, это мое прошлое, и это единственный талисман покоя и счастья, который еще сохранился у меня.

В комнату без стука вошел капитан лет пятидесяти, со строгим худощавым лицом и с запавшими, скептически прищуренными глазами. Голос у него чистый и резкий. Капитан произносил каждое слово четко, точно отдавал команды. Представился, словно отрапортовал, приложив ладонь к козырьку:

— Капитан Истомин, командир стрелковой роты. — Недовольно посмотрел на Соколову: — Почему долго возитесь с этими мальчишескими царапинами?

Военфельдшер слегка смутилась, но смело подняла на капитана глаза:

— Если царапины не обработать, могут образоваться язвы. Впрочем, я уже закончила, товарищ капитан.

Глава 13

Женя вышла. Истомин спросил:

— Воевали?

К среде я уже подготовил все документы, необходимые для того, чтобы получить от местных властей разрешение на постройку конюшни на участке, принадлежащем Сюзанне. Я не стал упоминать, что эта конюшня уже фактически существует на территории, являющейся собственностью Стенхопов, так как они и так задолжали кругленькую сумму местным и федеральным властям. Поэтому часть конюшни, которую мы собираемся перенести на новое место, может быть обложена налогами, поскольку является частью недвижимого имущества должника. Но если сносить дома во избежание налогов — это законно, то законно также и переносить их на другую территорию, где за эти строения будут действительно выплачивать налоги, причем довольно большие. Честно скажу, я не знаю, как можно выжить в этой стране, если у тебя нет юридического образования. Даже я с дипломом Гарварда не всегда могу отличить законное действие от беззаконного, так как законы множатся словно грибы после дождя.

— Так точно! С первого дня войны.

Я не забыл также составить бумагу, на которой требовалась подпись мистера Белларозы. В среду за ужином я сказал Сюзанне:

— Вы что, лейтенант, романтик? Играете отчаянного рубаку? На авторитетик работаете?

— Пора отнести эту бумагу нашему соседу и обсудить с ним наши планы.

Андрей просто опешил, не нашел, что сказать, и лишь приподнялся на кровати, почувствовал себя уязвленным. Но сдержался и спросил с иронией:

— Я займусь этим, — пообещала Сюзанна.

— Почему же вы, капитан, не объездили Темляка? Ведь прекрасный конь!

— Прекрасно. Мне бы этим заниматься совсем не хотелось.

— Это же моя конюшня. Я все сделаю. Передай мне, пожалуйста, вон тот кусочек рулета.

— Рулета? Мне казалось, что это пудинг.

— Мне конь не положен. Рота придана вашему полку временно.

— Не важно.

Я передал это «не важно» Сюзанне и сказал:

— Думаю, вы бы не справились с таким конем.

— Я советую тебе пойти в «Альгамбру» завтра днем. Там обязательно будет миссис Беллароза. Она, конечно, шагу не может ступить без согласия мужа, но зато передаст эти бумаги своему дуче, а тот сразу проконсультируется со своими советниками.

Сюзанна улыбнулась.

— Не советую прыгать на меня: я не Темляк — сброшу.

— Значит, рекомендуешь поступить именно так, мой советник юстиции?

— Да, так.

Истомин вышел, а Оленич спросил сам себя: зачем он приходил? Знакомиться? Ну и ну!

— Ладно. — Она на мгновение задумалась. — Интересно, как она выглядит.

Я подумал, что, скорее всего, она похожа на блондинку с большим бюстом, поэтому я и посылаю Сюзанну, а не иду сам. А вслух сказал:

До вечера лежал на кровати и читал боевое наставление по станковому пулемету «максим». Он не обращал внимания на своего связного, который почти неслышно входил и выходил, что-то вносил, что-то уносил. Поэтому не заметил, как вошел комэск Воронин. Услышав голос старшего лейтенанта, словно очнулся.

— Передай мне… вон то, что там.

— Чем тут занимается наш герой? — увидев, что Оленич поднимается с кровати, Воронин попытался остановить: — Лежите, лежите, если вам удобно. Военфельдшер не любит, когда нарушают установленный ею режим.

— Это шпинат. Мне кажется, я его переварила.

— Мне в любом положении удобно. К тому же я не раненый и не больной. Лежу, готовлюсь к занятиям…

— Тогда я лучше выпью вина.

Воронин не сел, продолжал медленно ходить по комнате. Совсем еще молодой человек, может, даже моложе Оленича. Высокий, с тонкой талией и широкими плечами, он похож на мальчишку-переростка, которому гимнастерка великовата. Голова кажется маленькой по сравнению с крупным туловищем, нос курносый, веснушчатый. У Оленича было такое впечатление, что Воронин избегает встречного взгляда, отводит глаза в сторону. Руки — за спиной, пальцы плотно сплетены. Хромовые сапоги комэска поскрипывали, никелированные шпоры позванивали. Он был явно смущен и не находил себе места. Но потом все же спросил:

* * *

— Не жалеете, что так произошло?

На следующий день Сюзанна позвонила в мой офис в Нью-Йорке и сообщила:

— Благодарю, командир! — воскликнул искренне Оленич. — Разве есть иной способ объезжать коней?

— Дома у них никого не оказалось, я оставила бумагу в сторожевом домике. Там живет парень по имени Энтони, судя по всему, он понял, что от него требуется.

— Хорошо. Ты не называла его хозяина доном Белларозой?

— Тогда все в полном порядке! — Воронин впервые посмотрел в глаза командиру взвода. — Мне бы не хотелось, чтобы вы восприняли все это как дешевый розыгрыш.

— Нет, так его называет сам Энтони.

— Ты шутишь.

Оленич незаметно любовался умением старшего лейтенанта держаться: в движениях, в умении говорить, в обращении с подчиненными — сдержанная властность, уверенность в себе. И мальчишеская худоба и угловатость не уменьшали командирского вида этого юноши.

— Нет, я серьезно. И я хочу, чтобы отныне Джордж называл нас «дон» и «донна».

Командир эскадрона как будто бы немного расчувствовался:

— Мне больше нравится «сэр Джон». До встречи, я вернусь в половине седьмого.

В тот вечер за ужином — у нас был стейк «au poivre» с молодой спаржей и картофелем, доставленным горячим из ресторана, — я вернулся к той же теме.

— Главное, вы сразу завоевали много — и симпатии личного состава, и великолепного коня. Не каждому офицеру так везет.

— Я бы позвонил Белларозе, но у меня нет его телефона.

Воронин козырнул и вышел.

— Нашего номера тоже нет в справочнике. Но я написала номер телефона на моей визитной карточке.

«Откуда у этого юноши такое чувство офицерского достоинства? — думал Оленич о своем командире. — И ведь еще пороха не нюхал, не принимал участия в боях, а как держится!»

— Ну… тогда все в порядке. — Кстати, на визитной карточке Сюзанны написано: СЮЗАННА СТЕНХОП-САТТЕР, СТЕНХОП ХОЛЛ. И больше ничего. Вам покажется бессмысленным использовать такие карточки, однако они все еще в ходу в наших кругах; гости оставляют их на серебряном подносе, если хозяев не оказалось дома. Иногда их просто передают сторожу или горничной. Мистеру Белларозе следовало оставить свою карточку Джорджу, когда он впервые появился у наших ворот и услышал, что попал в неприемные часы. У меня тоже есть такие карточки, но лишь по той причине, что Сюзанна заказала их для меня лет двадцать назад. Я использовал четыре из них, в основном для того чтобы сообщить свое имя девушкам, с которыми знакомился в барах.



Я размышлял о роли визитных карточек в современном обществе, когда раздался телефонный звонок.

Близился рассвет. А когда, утомленный бессонницей, раздумьями о своей судьбе и душевным напряжением, Оленич наконец поддался власти дремы, его позвали к командиру полка. И сразу вспомнилось неприятное, как холодное лезвие бритвы по сердцу: Алимхан! Вот-вот взойдет солнце над горами, а его еще нет. Что с ним? Неужели остался дома?

— Я возьму трубку, — сказал я и произнес: — Алло.

— Алло, мистер Саттер. Это Фрэнк Беллароза.

Ничего не поделаешь, придется доложить Крутову, что отпустил бойца, который пока что не возвратился в часть. Ведь все равно майор спросит об Алимхане, обязательно спросит. Не может быть, чтобы капитан Истомин пропустил такую вожделенную возможность проучить любимчика командира полка. Все офицеры недоумевали, почему капитан Истомин твердо убежден: Крутов, беспредельно любя пулеметчиков, особенно благоволит к Оленичу. Но сам Оленич отлично знал и понимал, что никакого особенного отношения со стороны Крутова не было, а лишь вполне понятное и закономерное расположение к пулеметчикам как основной ударной огневой мощи полка. Не один раз в самые трудные, критические минуты пулеметчики выручали полк. Неожиданность появления грозных пулеметных тачанок всегда вызывала панику у вражеских солдат, и они часто бежали с поля боя. Но как докажешь предубежденному капитану, что пристрастие командира полка к пулеметчикам еще не проявление покровительства лично Оленичу? А если говорить о любимце полка, так это Николай Кубанов. Вот уж кого любят все — от рядового сабельника до командования полка. У всех Николай вызывает улыбку, всем около него легко я весело. На редкость красивый собою казак, во всем удачливый, для окружающих — олицетворение уверенности и храбрости.

— Здравствуйте, мистер Беллароза. — Я покосился на Сюзанну, которая воспользовалась моментом и переложила всю спаржу на свою тарелку.

Быстро оделся, подтянулся, пригладил русые волосы. Еремеев подал фуражку и портупею с кобурой. Над вершинами гор показался краешек солнца: день предстоял, видимо, ясный и знойный. Вдруг его внимание привлек шум и гомон под деревьями у дороги, что поворачивала в расположение пулеметного эскадрона: там стояла двухколесная арба, в нее впряжен ослик, около арбы крутился старик, что-то быстро говорил, размахивал руками, а часовой, взяв карабин на изготовку, объяснял горцу, что въезд на территорию воинской части запрещен.

— Передо мной сейчас бумага, которую составила ваша жена, — сообщил Беллароза.

— Да-да.

Оленич решил сам разобраться, в чем дело. Старый кабардинец показывал длинным кнутовищем на гору золотистых дынь в арбе и звонко что-то выкрикивал, коверкая русские слова. Нос с крутой горбинкой покраснел и блестел, а лохматая шапка свисала длинной шерстью на самые глаза. Небольшая жиденькая с проседью бородка вздрагивала, подскакивала.

— Так вы собираетесь строить конюшню?

— Да, если с вашей стороны не будет возражений.

— Зачем стрелять? Ай-ай, такой молодой — на старика винтовку поднимает! Зови командира! Где пулеметный командир?

— Мне-то что до этого? А запахов от этой конюшни не будет?

— Не думаю. До вашего дома достаточно далеко. Но сама конюшня будет стоять на границе с вашим участком, поэтому нам необходимо ваше письменное согласие.

— Что тут у вас? — обратился Оленич к часовому. — Чего хочет этот старый человек?

— Да?

Кабардинец коснулся пальцами груди Оленича:

— Да. — Сюзанна уже прикончила спаржу и теперь доедала мой стейк. Когда она готовит сама, у нее почему-то нет такого зверского аппетита. — Прекрати.

— Ты — камандир Алимхана? Алимхан знаешь? Сын мой! — Гордо ткнул пальцами себе в грудь: — Я — отец Алимхан. Тебе и твоим воинам подарок привез. Бери, командир, пусть идут сюда твои батыры и берут дыни.

— Что прекратить? — спросил Беллароза.

— А где Алимхан? — беспокойно спросил Оленич.

Я переключился опять на разговор.

— Нет-нет, ничего. Так вот, если вы не возражаете, поставьте, пожалуйста, свою подписи под документом и отправьте его по почте в управление округа. Буду очень вам признателен.

— Скоро будет! Слышишь, горная дорога гудит? Это скачет конь Алимхана. У него теперь новые подковы — ее поскользнется, не споткнется.

— А зачем вам мое согласие?

— Я же говорю, так как строительство будет вестись ближе чем в ста ярдах от границы участков, то закон…

— Часовой, вызови разводящего, скажи, чтобы разгрузили арбу.

— Закон? — воскликнул Беллароза, словно я употребил в разговоре с ним какое-то ругательство. — К черту закон. Мы соседи, в конце концов. Начинайте вашу стройку. Я подписываю бумагу.

Старый кабардинец все понял, радостно закивал папахой и начал торопливо тормошить осла.

— Спасибо.

— Я сейчас смотрю на план, который вы тоже прислали, мистер Саттер. У вас уже есть строители для этого дела?

Откуда ни возьмись, появился Кубанов. Сразу оценил обстановку, вскочил на арбу и со смехом, с призывными выкриками начал раздавать золотистые, пахучие дыни всем, кто только подходил:

— Уважаемый Шора Талибович привез свои лучшие дыни для пулеметчиков! Подходите! Ешьте, набирайтесь силы богатырской!

— Нет, я послал этот план только для того… правила требуют, чтобы я показал вам этот план…

Старик Хакупов бил руками по полам темно-коричневого бешмета, удивляясь, как быстро тает гора дынь. Он не скрывал радости, что бойцы веселы, что они называют его отцом и благодарят за гостинец. Одного лишь не мог понять: действительно ли дыни попадают в руки товарищей Алимхана — пулеметчиков? Но, увидев рядом Оленича, махнул рукой, засмеялся, снял папаху и вытер ею стриженую голову. А когда арба опустела и Николай Кубанов спрыгнул на землю, держа под мышками две большие дыни, старик подошел к офицерам, поклонился им и стал прощаться. И в эту минуту прискакал на взмыленном коне Алимхан. К седлу приторочен битком набитый кожаный мешок: мать не поскупилась для сына.

— Да? Зачем? О, да здесь камень и кирпич. Я мог бы помочь вам.

— Дело в том, что… мы фактически переносим на новое место старую конюшню.

— Да? Это та самая, которую я видел, когда был у вас? Там, где лошади находятся сейчас?

— Да.

— Вы передвигаете всю конюшню?

— Нет, только часть ее. Там на плане указано…

— Зачем? По-моему, дешевле построить новую.

— Это так. Подождите, не вешайте трубку. — Я прикрыл рукой микрофон трубки и сказал Сюзанне: — Фрэнк считает, что построить новую конюшню будет дешевле. И положи на место этот чертов картофель!

— Джон, следи за своей речью, — с этими словами Сюзанна отправила в рот последнюю картофелину.