Богослуженіе состояло въ томъ, что священикъ, зайдя за золоченую, покрытую иконами перегородку, раздлявшую на двое церковь, и надвъ на себя парчевый фартукъ, сталъ тамъ у крытаго чахломъ стола и началъ особеннымъ ножичкомъ странной формы вырзать изъ приготовленныхъ и подаваемыхъ ему съ книжечками хлбцовъ различной формы кусочки, раскладывая ихъ въ опредленномъ порядк на серебряное блюдце. Оставшійся же по сю сторону перегородки дьячокъ въ это время не переставая и такъ быстро, что не было никакой возможности понять то, что онъ читалъ, читалъ старинныя молитвы по славянски, изрдка останавливаясь и по пятьдесятъ разъ и больше повторяя быстро слова: «Господи помилуй, Господи помилуй»....

Изрдка священникъ произносилъ изъ за перегородки столь непонятныя для слушателей, какъ и чтеніе дьячка, слова и продолжалъ свое занятіе съ кусочками.²⁷²

Прежде всего онъ изъ одного хлбца вырзалъ одинъ больше другихъ кусочекъ и положилъ его въ самую середину блюдца.²⁷³ Кусочекъ этотъ долженъ былъ означать агнца, приносимаго въ жертву Евреями и вмст съ тмъ самаго Христа.²⁷⁴ Вырзавъ этотъ кусочекъ, священникъ прокололъ его ножечкомъ въ вид копья, говоря: «единъ отъ воиновъ копьемъ ребра ему прободе, и абіе изыде кровь и вода», — и при этихъ словахъ вылилъ вино и воду въ золоченую чашку.

Изъ втораго хлбца священникъ вырзалъ другой кусочекъ, который долженъ былъ изображать память Богородицы, потомъ изъ третьяго хлбца вырзалъ девять кусочковъ, изображавшихъ память Іоанна Предтечи, апостоловъ, святителей, мучениковъ, преподобныхъ,²⁷⁵ безсеребрянниковъ, Іоакима и Анну и Іоанна Златоуста, уложилъ аккуратно вс эти кусочки въ три ряда съ лвой стороны серединнаго кусочка. Потомъ изъ четвертаго хлбца вырзалъ кусочки, поминая православныхъ христіанъ, и изъ пятаго хлбца вырзалъ такіе же кусочки, поминая умершихъ.

Потомъ священникъ взялся за поданные ему хлбцы съ книжечками. Изъ каждаго хлбца онъ выковыривалъ кусочекъ, клалъ на блюдо и читалъ написанныя въ книжечк имена, сначала живыхъ людей,²⁷⁶ а потомъ умершихъ.

Уложивъ вс кусочки, онъ покрылъ ихъ серебряной складной крышечкой въ вид звзды и все покрылъ расшитыми салфеточками.

Когда все это было устроено, арестантъ подалъ священнику курительницу съ углями и ладономъ, и священникъ, перекрестивъ²⁷⁷ руку арестанта, — при чемъ арестантъ поцловалъ руку священника, — началъ махать курительницей, сначала передъ кусочками, а потомъ передъ всми изображеніями на дверяхъ и на перегородк, а потомъ передъ смотрителемъ тюрьмы, передъ его женой и наконецъ и передъ арестантами.

Потомъ священникъ²⁷⁸ началъ говорить молитвы, а хоръ изъ арестантовъ, за каждымъ молитвеннымъ прошеніемъ, высказаннымъ священникомъ, громко и протяжно плъ три раза: «Господи помилуй». Священникъ, не дожидаясь окончанія ихъ пнія, начиналъ новое прошеніе. Такъ что мало понятныя сами по себ славянскія слова прошеній уже совершенно не могли быть понятны за громкимъ и протяжнымъ пніемъ арестантовъ, повторявшихъ все одно и тоже: «Господи помилуй» и «подай Господи».²⁷⁹ Изъ всхъ прошеній чаще и громче всего повторялись прошенія о здоровь Государя Николая Александровича, его жены, родственниковъ, синода и архіерея. Потомъ, посл много разъ повторенныхъ такихъ молитвъ, изъ которыхъ чаще всего повторялись имена Государя Николая Александровича и Богородицы, дьячекъ, ставъ передъ средней дверью, прочелъ самымъ страннымъ голосомъ²⁸⁰ одну страницу изъ посланій апостола Павла, a посл дьячка священникъ прочелъ нсколько стиховъ изъ Евангелія. Посл этого хоръ и дьячекъ запли самую непонятную и, если растолковать ее, то глупую и неумстную псню о херувимахъ, причемъ вс, начиная съ смотрителя и его жены, начали усердно креститься и кланяться, нкоторые стали на колни, а священникъ сталъ у средняго стола зa перегородкой и началъ надъ этимъ столомъ махать руками. Ему было неловко и трудно поднимать руки отъ надтаго на немъ парчеваго мшка безъ рукьвовъ, но онъ усердно длалъ это и даже опускался на колна и цловалъ столъ и то, что было на немъ.

Когда непонятная псня кончилась, священникъ, взявъ въ одну руку блюдце съ кусочками, а въ другую чашку съ виномъ, вышелъ изъ боковой двери и, выйдя на середину,²⁸¹ опять началъ поминать великаго государя Николая Александровича, потомъ жену его Александру Федоровну, потомъ мать и всхъ родныхъ, потомъ всхъ архіереевъ, потомъ махнулъ руками съ кусочками и ушелъ въ двери. И тутъ²⁸² смотритель и его помощникъ, а за ними и арестанты поклонились въ землю. Потомъ занавска задернулась, и опять начались прошенія о мир,²⁸³ изъ которыхъ ничего не слышно было изъ за троекратнаго пнія: «Господи помилуй». Посл этого священникъ отдернулъ занавску, и хоръ заплъ: «врую во единаго Бога Отца» и т. д. Священникъ же взялъ обими руками салфетку и сталъ равномрно махать ею надъ золотой чашкой,²⁸⁴ предполагая, что хлбъ теперь уже не хлбъ, a тло, а вино не вино, а кровь. При совершеніи этого воображаемаго чуда священникъ сталъ поминать всхъ членовъ церкви, Богородицу и опять царя и его семейство.²⁸⁵ Потомъ, посл многихъ непонятныхъ словъ и псенъ священника о томъ, что Богъ не одинъ, а три и все таки одинъ, священникъ изъ за перегородки закричалъ что то изрядно о пресвятой Богородиц, и хоръ заплъ о томъ, что очень хорошо прославлять родившую Христа двушку Марію, которая удостоена большей чести, чмъ какіе-то херувимы и большей славы, чмъ какіе-то серафимы.²⁸⁶ Священникъ опять задернулъ занавску: «Святая Святымъ», снялъ салфетку съ блюдца, разрзалъ серединный кусочекъ на четверо и положилъ его въ вино и, вливая туда теплую воду, проговорилъ: «раздробляется и раздляется агнецъ Божій, раздробляемый и нераздляемый, всегда ядомый и никогда же изъдаемый», и посл этого онъ сълъ кусочки и выпилъ вино изъ чашки, а пвчіе громко пли непонятную²⁸⁷ псню. Потомъ священникъ вышелъ съ золоченой чашкой, въ которой были положены вс кусочки, и смотритель низко опустилъ голову, показывая тмъ, что онъ не дерзаетъ смотрть на то, что находится теперь въ золоченой чашк.

Дти вышли впередъ, сторожиха вынесла свою, и священникъ сталъ имъ давать изъ ложечки въ ротъ по кусочку. Потомъ помянули еще много разъ царя, его родню, потомъ архіерея именно этого города и всякое начальство, и священникъ, выпивъ все вино изъ чаши, въ самомъ веселомъ расположеніи духа вышелъ изъ за перегородки, сталъ передъ изображеніемъ мущины съ чернымъ лицомъ и руками въ золоченой одежд и началъ фалъшивымъ голосомъ не то пть, не то говорить удивительныя слова про Іисуса сладчайшаго. Онъ говорилъ: (2-я, 3-я стр., отчеркнутое).²⁸⁸

Такъ говорилъ онъ очень долго, потомъ, очевидно съ новой энергіей, началъ читать еще боле ненатуральнымъ голосомъ на распвъ слдующее: (выписать стр., отчеркнутое).²⁸⁹ И въ конц этихъ словъ хоръ заплъ: «Іисусе, сыне Божій, помилуй мя». Потомъ опять такія же слова и въ конц ихъ: «алилуія». И всякій разъ, какъ онъ говорилъ: «Іисусъ, сынъ Божій, помилуй мя», такъ это же самое на распвъ повторяли арестанты, и такъ протяжно, что священникъ, не дожидаясь конца ихъ пнія, начиналъ свое чтеніе.

Такъ продолжалось чрезвычайно долго, такъ что повторялось каждое воззваніе разъ по 30. Когда же и это кончилось, то священникъ зашелъ за перегородку и вынесъ оттуда золоченое изображеніе того креста, на которомъ вмсто вислицы казнили Іисуса Христа, и вс, сначала начальство и ихъ семьи, а потомъ, гремя цпями, арестанты, подходили и цловали это золотое изображеніе казни и руку священника, которую онъ, разговаривая съ смотрителемъ, совалъ имъ иногда въ ротъ, а иногда въ носъ.

Въ этомъ состояло то служеніе Богу, которое совершалось для утшенія и спасенія душъ арестантовъ.²⁹⁰ И совершалось это богослуженіе во имя Христа, того самаго Христа, Іисуса Назарея, который только за то и былъ казненъ Евреями, что запретилъ длать именно это, то, что длалось теперь его именемъ въ этой церкви, того самаго Христа,²⁹¹ непереставая говорившаго, что Богу надо служить не въ извстномъ мст, а всегда духомъ и истиной, что храмы не нужны и ихъ надо разрушить, что между Богомъ и человкомъ не должно быть никакихъ посредниковъ, что молиться надо каждому отдльно, въ уединеніи, и молясь не говорить лишняго, не просить ничего у Бога, потому что Богъ-отецъ знаетъ, что намъ нужно, прежде чмъ мы скажемъ, который говорилъ,²⁹² что вс люди гршны передъ Богомъ и потому не могутъ не только наказывать, но и судить другихъ людей, который говорилъ, что весь законъ Бога состоитъ въ томъ, чтобы любить Бога и ближняго и потому не только не длать другому чего не хочешь, чтобы теб длали, но поступать съ другими такъ, какъ хочешь, чтобы съ тобой поступали, и потому не только не заковывать людей въ цпи, не брить имъ половины головы, не запирать, какъ зврей, за ршетками, но и не называть кого бы то ни было «безумный, рака», а любить и потому всхъ прощать, и не разъ и не семь разъ, а семьдесять разъ семь. Никому и въ голову не приходило того, что сдлалъ бы этотъ Христосъ, если бы онъ точно былъ живой,²⁹³ какъ утверждалось этими поклонниками его, и какъ бы онъ ввергнулъ въ самую ужасную геену огненную всхъ этихъ надругающихся надъ нимъ и его отцомъ, если бы онъ точно былъ такой злой, казнящій людей, какимъ они представляли его себ, и какъ бы онъ горячо заплакалъ объ тхъ миліонахъ людей, которыхъ, скрывая отъ нихъ то благо, которое онъ далъ имъ, обманываютъ и продолжаютъ обманывать его именемъ.²⁹⁴ Были среди арестантовъ люди совсмъ не врующіе, считающіе все это обманомъ и только для начальства притворяющіеся молящимися, и такихъ было много, остальные же вс врили въ то, что въ томъ, что происходило въ церкви, и заключалась единственная истинная вра, и вра христіанская.²⁹⁵ Священникъ, воспитанный и въ семь и въ школ такъ, что сущность вры состоитъ въ этомъ волхвованіи надъ кусочками, хотя и не врилъ въ то, что изъ хлба и вина длается тло и кровь и что принятіе этих кусочковъ содйствуетъ благу человка, врилъ, что надо въ это врить, поступая такъ, какъ будто бы онъ вритъ, и даже такъ привыкъ настраивать себя, что, выпивая натощакъ иногда стаканъ и боле вина съ хлбомъ, онъ чувствовалъ пріятное возбужденіе, которое приписывалъ святости совершаемаго дйствія. Такъ врилъ священникъ. Дьячекъ ни во что не врилъ и нисколько не заботился о томъ. Онъ никогда и не спрашивалъ себя: вритъ ли онъ или не вритъ, a длалъ свое дло, дававшее ему возможность жить. Начальникъ тюрьмы также врилъ, что надо непремнно врить въ то, что длалось въ церкви. О томъ же, что длалось въ церкви, онъ имлъ самое смутное понятіе. Зналъ только, что надо для порядка и для примра длать видъ, что вришь, и потому, твердо стоя, кланялся, крестился и строго поглядывалъ на арестантовъ, когда замчалъ какой нибудь непорядокъ. Когда стали причащать дтей, онъ вышелъ впередъ и самъ собственноручно поднялъ мальчика, который причащался, и подержалъ его, пока священникъ давалъ ему воображаемое тло и кровь Христа. Большинство же арестантовъ уже совсмъ не знало не только смыслъ того, что длалъ зa перегородкой священникъ, но не знало то, чему надо врить. Оно врило только тому, что надо молиться только утромъ и вечеромъ, и передъ и посл всякой ды, и при звот, и при вид церкви, и при удар колокола, и при удар грома, и еще особенно молиться по воскресеньямъ и по праздникамъ. Подъ молитвой же они разумли преимущественно стояніе передъ иконой, поклоны и крестное знаменіе, къ которому, смотря по знанію, можно присоединять и произнесенiе заученныхъ славянскихъ словъ. Молиться надо было по ихъ понятіямъ угодникамъ, Богородиц и, главное, иконамъ.²⁹⁶ Но если съ пользой молиться, то надо знать, кому и какъ, черезъ кого молиться, совершенно также, какъ для подачи прошенія и для всякаго оборота надо знать, какъ, черезъ кого длать дло. Такъ врили многіе, и врившіе такъ подавали книжечки съ поминаніями и ставили свчи. Такъ врили нкоторые. Большинство же не врило въ дйствительность молитвъ, а молилось только потому, что вс молились. Такъ молились они въ церкви. И такъ молиться было пріятно: вс въ новомъ мст, вс вмст, помщеніе было изукрашено золотомъ, расписано картинами, освщено свчами. Священникъ въ золотой риз внушительнымъ голосомъ произносилъ таинственныя слова, и хоръ плъ знакомые, такіе же таинственные напвы.²⁹⁷ И въ извстныхъ мстахъ надо было креститься и кланяться. Въ этомъ состояла молитва.

Впереди женщинъ стояла въ своей крестьянской одежд заключенная въ тюрьм женщина съ тремя дтьми. Она шла съ мужемъ, убившимъ въ пьяной драк, въ Сибирь и нынче, готовясь къ отъзду, причащала дтей. Одна двочка, 1¹/₂ года, была у нея на рукахъ, а два мальчика, 5-ти и 3-ехъ лтъ, блоголовые, ровно только что подстриженные, какъ жеребятки стригунки, въ поддевочкахъ и сапожкахъ стояли передъ матерью и, очевидно хорошо наученные ею, становились на колнки, когда другіе становились, и не переставая крестились и кланялись въ землю, видимо твердо увренные въ томъ, что то, что они длаютъ, очень важно, хотя и не зная зачмъ они это длаютъ, но радуясь тому, что они умютъ это длать, и испытывали при этомъ, глядя на освщенный золотой иконостасъ и иконы, на движенія священника и слушая его торжественные возгласы и пніе хора, художественное наслажденіе. Тоже испытывало огромное большинство взрослыхъ арестантовъ и арестантокъ, бывшихъ въ церкви, тоже испытывала и Маслова, когда она, отходя отъ креста и получивъ кусочекъ просвиры отъ Кораблихи, вынимавшей за упокой убитаго мужа, положила его въ ротъ и вмст съ товарками пошла изъ церкви.

— Маслову въ постительскую, — сказалъ надзиратель, когда они проходили по коридору.

Маслова подумала, что это Клара, какъ въ то Воскресенье, и,²⁹⁸ радуясь предстоящему развлеченію, пошла зa надзирателемъ въ пріемную.

* № 67 (рук. № 24).

Священникъ же въ это время сталъ у средняго стола зa перегородкой и началъ надъ этимъ столомъ, не смотря на то что парчевый мшокъ мшалъ этому, какъ бы длая гимнастику, разводить руками. А потомъ длалъ туже гимнастику для ногъ и поясницы, нсколько разъ опускаясь на колни и поднимаясь и для чего то цлуя столъ и то, что было на немъ. Посл этого священникъ перешелъ къ маленькому столу, взялъ съ него въ одну руку блюдце съ кусочками, покрытое салфеткой, а въ другую чашку съ виномъ и съ этими вещами въ рукахъ вышелъ изъ боковой двери слва и на ходу еще началъ называть великаго государя императора Николая Александровича, потомъ жену его, великую государыню Александру Федоровну, потомъ просто государя наслдника его, потомъ мать и всхъ родныхъ царя, потомъ синодъ и всхъ архіереевъ и спеціально архіерея той эпархіи, въ которой былъ острогъ, потомъ помахалъ руками съ кусочками въ вид креста и ушелъ въ большія среднія двери.

Во все время, когда онъ, держа въ рукахъ блюдце и чашку, поминалъ разныя лица, вс бывшіе въ церкви опустили головы, какъ бы не чувствуя себя достойными даже взглянуть на кусочки, которые были подъ салфеткой. Посл этого священникъ задернулъ занавсъ большой двери и опять началъ читать прошенія: о мир всего міра, о благосостояніи церкви, о плавающихъ, путешествующихъ и плненныхъ и въ особенности о государ Никола Александрович, его супруг, матери, наслдник и родственникахъ,²⁹⁹ потомъ чтобы этотъ государь побдилъ себ подъ ноги всхъ враговъ.

Посл этого священникъ отдернулъ занавску, и хоръ заплъ что то, а священникъ взялъ обими руками салфетку и сталъ равномрно махать ею надъ блюдцемъ и золотой чашкой, съ тмъ чтобы хлбъ сдлался не хлбомъ, а мясомъ человческимъ, а вино сдлалось бы не виномъ, а кровью человческой. Потомъ, посл многихъ непонятныхъ словъ и поминаній царя и его родственниковъ, священникъ изъ за перегородки закричалъ что-то изрядно о пресвятой, пречистой богородиц, и хоръ заплъ о томъ, что очень хорошо прославлять родившую Христа двицу Марію, которая удостоена большей чести, чмъ какіе то херувимы, и большей славы, чмъ какіе-то серафимы, и, опять задернувъ занавску, снялъ салфетки съ блюдца, разрзалъ серединный кусочекъ на четверо и положилъ его въ вино и теплую воду и тотчась же сълъ одинъ кусочекъ и выпилъ нсколько вина изъ чашки, воображая, что онъ сълъ кусочекъ человческаго мяса и выпилъ нсколько глотковъ человческой крови. Въ это время пвчіе громко пли непонятную псню. Потомъ священникъ вышелъ съ золоченой чашкой, въ которой были оставшіеся кусочки хлба въ вин, и смотритель, а за нимъ и вс опять низко опустили головы. Но тутъ священникъ уже не поминалъ царя и царицу, а пригласилъ желающихъ поесть тла и крови человческой, которыя предполагалъ, что находятся подъ салфеткой.

Желающихъ сть это воображаемое тло и пить воображаемую кровь оказалось только нсколько дтей. Женщина, шедшая за мужемъ въ каторгу, вынесла свою двочку, и священникъ далъ ей изъ ложечки въ ротъ кусочекъ хлба и ложечку вина, которое она проглотила съ болышимъ удовольствіемъ, никакъ не подозрвая того, что она ла. Посл этого также дали и другимъ дтямъ по ложечк окрошки, и, старательно отеревъ имъ рты, священникъ унесъ окрошку за перегородку и допилъ тамъ все вино изъ чашки и, съвъ вс кусочки, въ самомъ веселомъ настроеніи духа вышелъ изъ за перегородки и сталъ передъ изображеніемъ мущины съ чернымъ лицомъ и руками въ золоченой одежд. Прочтя нкоторыя обыкновенныя молитвы, священникъ, какъ бы собираясь съ силами, на минуту остановился и потомъ началъ фальшивымъ голосомъ не то пть, не то говорить слдующія слова.

* № 68 (рук. № 24).

Были такіе, которые считали все это поповскимъ мошенствомъ, но для начальства длали видъ, что они врятъ во все это. Эти особенно усердно крестились и кланялись, стоя на колняхъ и отпуская другъ другу матерныя ругательства; но такихъ было немного. Большинство же не то что не врило въ ту вру, которая требовалась при этомъ богослуженіи (тутъ собственно нечему было врить), но врило въ то, что то, что происходило тутъ передъ ними, было выраженіе единой истинной вры, въ которую надо врить,³⁰⁰ которая для чего то нужна и ко времени можетъ пригодиться, и что если врить и молиться, (подъ молитвою разумя маханіе руками и поклоны), то будетъ хорошо, если же не молиться или не врить, то можетъ случиться что нибудь дурное. Такъ врило большинство, но были и такіе, которые совершенно не врили даже въ то, что надо врить, а только находили нкоторое удовольствіе въ томъ, чтобы стоять въ новомъ мст, слушать пніе, смотрть людей, переговариваться. Къ этому³⁰¹ разряду принадлежала и Маслова. Сначала ей было развлекательно войти въ церковь, слушать пніе, смотрть жесты священника, одежду смотрителевой жены и новую шляпку на его дочери, но потомъ, когда все было осмотрено, стало очень скучно и захотлось или спать или чай пить. Она обрадовалась, когда все кончилось и священникъ сунулъ ей поцловать крестъ и свою руку, стянутую поручемъ, и испытала то чувство удовольствія прекращенія безсмысленнаго занятія, которое многими принимается за религіозное чувство успокоенія посл молитвы.

— Маслову въ постительскую, — сказалъ надзиратель, когда они проходили по коридору.

«Вотъ на», подумала Маслова, радуясь предстоящему новому развлеченію. Предполагая, что это была Клара, ея подруга изъ дома Розанова, Маслова пошла за надзирателемъ въ постительскую.

* № 69 (рук. № 25).

<А посл поврки въ мужскомъ коридор раздалось пніе хоромъ молитвы: «Спаси, Господи, люди твоя, благослови достояніе твое, побду благоврному Императору нашему Александру Александровичу на супротивныя даруяй» и т. п. Оказывалось, что арестанты просили Бога даже не о томъ, чего желали ихъ сердца, а о томъ, что нужно было тмъ, которые держали ихъ взаперти. И посл. этого не прощенные, а наказываемые люди пропли еще молитву «Отче нашъ», въ которой говорится о томъ, что для того чтобы Отецъ небесный простилъ намъ наши грхи, и мы прощаемъ всмъ грхи ихъ. Молитву эту по славянски пли басами и тенорами, заботясь, главное, о томъ, чтобы ладить и вмст вытягивать на извстныхъ мстахъ и вмст произносить слова то скороговоркой, то въ растяжку. Никто, разумется, никогда и не думалъ, о чемъ просилось въ молитвахъ и что означали произносимыя слова: думали только о томъ, какъ бы громче рявкнуть и врне оборвать гд надо и какъ бы поскоре кончить.>

* № 70 (рук. № 22).

Нехлюдовъ пріхалъ нынче на свиданіе не съ утра, со всею свжестью мысли и чувства, какъ тотъ разъ, a посл бесды съ адвокатомъ, посщенія квартиры смотрителя и теперь видлся съ ней посл тхъ странныхъ впечатлній, которыя онъ получилъ въ этой комнат и въ условіяхъ, еще боле неудобныхъ, чмъ въ первый разъ. Онъ надялся, что при вид ея онъ испытаетъ вновь то чувство умиленія, которое онъ испыталъ въ первое свиданіе, но ничего подобнаго онъ не испытывалъ. Онъ не видлъ уже въ ней теперь ту Катюшу, которую онъ зналъ: чистую, любящую его одного двушку, a видлъ передъ собой чуждую себ проститутку, которая не понимаетъ, не хочетъ или не можетъ понять его и, хуже всего, какъ будто хочетъ прельстить его собою. Онъ стоялъ съ ней рядомъ и такъ близко, что ему видны³⁰² были вс подробности этого оскверненнаго, развращеннаго лица съ подпухшими глазами. И въ немъ вмсто прежняго чувства умиленія поднялось чувство отвращенія, неловкости и стыда. Чувство это особенно усиливалось еще тмъ, что онъ только что говорилъ съ той стриженной двушкой, на лиц которой не было ни одной морщинки и все существо которой дышало такимъ противуположнымъ характеру Масловой духомъ естественнаго, прирожденнаго цломудрія. Усиливалось это чувство и тмъ, что онъ чувствовалъ, что обращаетъ на себя вниманіе.

«Да вдь мн не себя, мн Бога нужно», подумалъ онъ.

** № 71 (рук. № 24).

Глава XLII.

Когда Нехлюдовъ въ первый разъ халъ въ острогъ, онъ готовился къ свиданью съ ней и, увидавъ ее, боролся съ чувствомъ отвращенія къ ней. Нынче онъ не готовился, не думалъ о томъ, какъ и что онъ скажетъ ей, и вдругъ, какъ только онъ увидалъ ее въ арестантскомъ одяніи, со страхомъ и готовностью остановившуюся среди комнаты, чувство умилительной жалости къ ней охватило его, наполнило всю его душу и исключило вс другія. Онъ слъ съ ней рядомъ, и такъ близко, что ему въ первый разъ видны были вс подробности этого оскверненнаго, развращеннаго, когда то милаго лица. Кром того, вс морщинки припухлаго лица и искусственно выпущенные кудряшки были особенно замтны ему нынче, посл того какъ онъ только что смотрлъ въ лицо той румяной двушки съ бараньими глазами, на которомъ не было ни одной морщинки и лежала печать такого чистаго цломудрія. Но, удивительное дло, чмъ замтне были на ея лиц слды ея прошедшей жизни, тмъ отвратительне она казалась ему, тмъ больше онъ жаллъ и любилъ ее тою любовью, которую онъ въ первый разъ испыталъ въ тотъ разъ, когда онъ на минуту усумнился было и потомъ, вспомнивъ о Бог, почувствовалъ Его въ себ. Онъ чувствовалъ теперь, что онъ именно такою, какъ она есть, и любилъ ее, ея душу, которую онъ же загрязнилъ и онъ же постарается разбудить и вызвать.....

Чувство это было такъ сильно, что то, что онъ, очевидно, обращалъ на себя вниманіе, и многіе изъ бывшихъ въ комнат, прекративъ разговоры, смотрли на него, не смущало его. Не смущало его и то, что изо рта у нея пахло виномъ и что, свши съ нимъ рядомъ, она кокетливо улыбалась ему, какъ то особенно поджимая губы. Онъ видлъ это, но не смущался этимъ и еще боле именно за все это жаллъ ее, какъ естественно жалть человка съ изувченными членами, особенно когда зналъ его цльнымъ. Все, что было въ ней теперь нехорошаго и отталкивающаго, только усиливали въ немъ жалость, а жалость усиливала любовь. Въ душ его открылся ключъ воды живой, и онъ нынче въ первый разъ чувствовалъ его проявленіе.³⁰³

Облокотившись на ручку дивана, такъ чтобы быть слышаннымъ одною ею, онъ сказалъ:

— Если прошеніе это не выйдетъ, то подадимъ на высочайшее имя, и я сдлаю все, что могу.

— Вотъ это хорошо, — сказала она, ненатурально вертя головой и улыбаясь, не распуская губъ.

Нынче въ ней не было совсмъ того враждебнаго отношенія, которое она выразила въ первое свиданіе, но не было и ничего сближающаго, искренняго, серьезнаго. Она, очевидно, смотрла на Нехлюдова не какъ на человка, котораго она знала и любила, который считалъ себя виноватымъ передъ ней и хотлъ загладить вину, а какъ на такого же человка, какъ и вс, которому она нравилась и который поэтому готовъ сдлать для нея пріятное.

— Но если бы и это не удалось, я поду съ вами, куда бы вы не похали.

— Зачмъ же вамъ-то хать?

— Чтобы служить вамъ, загладить свою вину.

Онъ помолчалъ, ожидая того, что она скажетъ. Она молчала.

— Вы не врите мн, — сказалъ онъ, глядя на³⁰⁴ лицо ея, ставшее вдругъ серьезнымъ.

— Отчего же не врить.

— Ну такъ скажите мн что нибудь.

— Что же сказать... Все сказано. Я говорить больше не умю, — сказала она, оглядываясь вокругъ себя.

И лицо ея сдлалось нетолько серьезно, но строго, какъ и въ первое свиданіе.

Они помолчали.

— Вамъ дурно, я думаю, въ общей, — сказалъ Нехлюдовъ. — Я думаю, нехорошія женщины съ вами.

— Да, есть, — сказала она, — но есть очень хорошія, очень хорошія есть, такъ же какъ я, ни за что сидятъ. А можно васъ попросить, — сказала она, доставая что то маленькое, завернутое въ бумажк, изъ за пазухи.

— Непремнно все сдлаю, — сказалъ Нехлюдовъ, ожидая чего нибудь важнаго и радуясь этому.

— Вотъ что, — сказала она, вертя головой и улыбаясь, но такъ, чтобы не распустить губы, — у меня зубъ выскочилъ, и я вставила, а крючекъ сломался. Такъ вотъ починить, пожалуйста, если можно. Это можетъ всякій дантистъ сдлать.

— Зачмъ это? — сказалъ онъ.

— А не хорошо, самимъ не понравится беззубая, — сказала она опять съ той же улыбкой, не распускающей губъ.

Нехлюдовъ только теперь замтилъ недостатокъ глазного зуба съ правой стороны.

— Вотъ благодарна буду, — сказала она, и Нехлюдовъ почувствовалъ опять запахъ вина.

— И у меня къ вамъ просьба, — сказалъ онъ ршительно.

— Что-же я могу здсь для васъ сдлать? — сказала она, улыбаясь и очевидно что-то подозрвая.

— Вы, пожалуйста, не обидьтесь на меня, a сдлайте, что я васъ прошу. Прежде отвтьте, что я спрошу.

— Ну, хорошо.

— Вы пьете вино?

Она нахмурилась.

— Ну что-жъ коли пью?

— Не пейте, пожалуйста.³⁰⁵ Вдь это ужасно вредно во всхъ отношеніяхъ.

— Немножко ничего; вотъ если напиться, ну такъ....

— Нтъ, вы, пожалуйста, не пейте. Общайте мн.

Она помолчала.

— Вдь скучно очень, — сказала она, — а тутъ развеселишься.

— Ну, общаете?

— Что-жъ, я пообщаю, да не сдержу.

— Но все таки постарайтесь.

— Постараюсь, хорошо.

— А вотъ еще что: я спрашивалъ здсь, нельзя ли книгъ передавать вамъ. Мн сказали, что нельзя, а что можно только одно Евангеліе. Я бы вамъ посовтывалъ почитать Евангеліе.

— Я читала, я знаю все, — недовольно проговорила она.

— Нельзя все знать. Эту книгу читать — всегда все новое.

Опять у нее сддалось испуганное лицо, и она, какъ улитка, ушла въ себя. Онъ хотлъ еще многое сказать, но, увидавъ это выраженіе, замолчалъ. Нехлюдовъ чувствовалъ, что въ ней есть кто то прямо враждебный ему, защищающій ее такою, какою она теперь, и мшающій ему проникнуть до ея сердца. A кром того, онъ чувствовалъ, что вс т хорошія слова, которыя онъ говорилъ, выходили холодны и глупы; что такія холодныя и глупыя слова не могли тронуть ее.

Опять они замолчали. Молчаніе это было прервано.

— Вотъ вы все говорите: что сдлать? Вотъ я бы попросила, если можно, васъ похлопотать.

— Что такое?

— Со мной одна женщина сидитъ,³⁰⁶ — продолжала она, и лицо ея приняло простое, пріятное выраженіе, — и такъ жалко. Это крестьяночка одна. Ее отдали замужъ 15 лтъ. Мужъ сталъ ей такъ противенъ, что она хотла отравить его, а потомъ помирились. А теперь ее на каторгу ссылаютъ, а мужъ ее любитъ такъ, что съ ней идти хочетъ. Такая милая женщина. Нельзя ли ей помочь? Говорили, что царицу просить надо.

— Какъ ее зовутъ?

Маслова сказала. Нехлюдовъ записалъ. Въ это время смотритель всталъ.

— Пора, господа, пора расходиться, — сказалъ онъ, глядя на часы.

Маслова испуганно вскочила.

— Такъ до свиданія, — сказалъ Нехлюдовъ, протягивая ей руку.

— Такъ пожалуйста, о чемъ я просила, — сказала она.

— О чемъ?

— Объ обихъ, — сказала она, удерживая улыбку.

— Сдлаю это. Если успю, привезу завтра, — сказалъ Нехлюдовъ, указывая на карманъ, въ который онъ положилъ зубъ.

— Завтра нельзя будетъ, — сказалъ смотритель, слышавшій послднія слова Нехлюдова. — Завтра контора занята будетъ. До четверга.

— Ну такъ до четверга. А вы сдлаете, о чемъ я васъ просилъ? — прибавилъ онъ.

Она ничего не отвтила, и опять лицо ея стало холодно и сурово. Очевидно, ей не хотлось именно того, чего хотлъ отъ нея Нехлюдовъ.

** № 72 (рук. № 24).

По немногу стали выходить изъ первой въ другую комнату и спускаться по лстниц. Молодой человкъ въ короткой жакетк шелъ рядомъ съ Нехлюдовымъ, какъ бы ожидая чего.

— Тутъ моя сестра. Она провожаетъ... — сказалъ онъ.

— Тоже отправляется? — спросилъ Нехлюдовъ.

— Нтъ, она еще остается, она провожающихъ провожаетъ. Она тоже ссылается, но не съ этой партіей. Ея дло все еще не разобрано. Вотъ уже 8-ой мсяцъ сидитъ. Вотъ и она, — сказалъ онъ, указыая на ту самую румяную двушку съ бараньими глазами, которая большими шагами возвращалась съ площадки лстницы. Мальчикъ, родившійся въ острог, бжалъ за ней.

— Ну, прощай Маша, — сказалъ молодой человкъ.

Она подошла къ нему и что то стала говорить. Нехлюдовъ отошелъ, но не уходилъ, дожидаясь смотрителя.

— Марья Павловна, пожалуйста, — говорилъ смотритель.

— Иду, иду, — улыбаясь отвчала румяная двушка съ бараньими глазами и, кивнувъ головой Нехлюдову, какъ старому знакомому, ушла съ мальчикомъ и присоединившимся къ ней молодымъ человкомъ въ куртк въ противоположную дверь, въ тюрьму, такъ же спокойно и жизнерадостно, какъ будто она шла изъ гостиной въ спальню.

— Да-съ, удивительные порядки, — какъ бы продолжалъ прерванный разговоръ молодой человкъ въ жакетк, подходя къ Нехлюдову и спускаясь съ нимъ вмст съ лстницы. — Спасибо еще капитанъ, — такъ смотрителя называли, — добрый человкъ.

— Какъ же можетъ добрый человкъ служить въ такой ужасной должности?

— Спасибо, что служитъ, а то было бы хуже.

Они сошли внизъ въ сни. Въ то время, какъ они надвали пальто, къ нимъ подошелъ съ усталымъ видомъ смотритель. Два надзирателя вытянулись, приложивъ руки къ козырькамъ.

— Такъ вы будьте такъ добры, представьте отъ его превосходительства разршеніе, — сказалъ онъ Нехлюдову, махая на надзирателей рукою, чтобы они приняли свои пальцы отъ козырьковъ.

— Я завтра же доставлю, — сказалъ Нехлюдовъ, глядя на арестанта, которой съ чайникомъ, согнувшись при вид начальства, спускался съ лстницы.

— А то вдь я могу отвтить зa послабленіе, — сказалъ смотритель, направляя взглядъ туда же, куда смотрлъ Нехлюдовъ. — Куда? — проговорилъ онъ и, мотнувъ головой назадъ, продолжалъ говорить съ Нехлюдовымъ о своей отвтственности.

Арестантъ, еще боле согнувшись, поворотилъ и, какъ вышколенное животное, блеснувъ глазами, вернулся назадъ.

— Мое почтеніе, — сказалъ Нехлюдовъ и поспшилъ выдти.

Онъ испытывалъ теперь, какъ и тотъ разъ при вход въ острогъ и постительскую, кром жалости, еще и чувство недоумнія и какой то нравственной тошноты при мысли о томъ, что вс эти страданія могли бы не быть, что вс они налагаются одними людьми на другихъ по какимъ то смутнымъ, неяснымъ причинамъ. Молодой человкъ ждалъ его за дверью, и они пошли вмст.

— А какой ужасъ, какой ужасъ, — говорилъ Нехлюдовъ, довольный тмъ, что было кому высказаться.

— А что?

— Да все ужасно. Какъ ни страшно было въ контор, эти уголовные для меня еще жальче.

— Ну, не знаю, тамъ нервы другіе.

Молодой человкъ разсказалъ дорогой Нехлюдову всю свою исторію и исторію своей сестры. Онъ былъ молодой ученый, оставленный при университет зоологъ, не интересуюшійся политикой. Сестра же его, кончившая на курсахъ, принадлежала, какъ онъ говорилъ, по убжденіямъ къ революціонной партіи, но къ революціи мирной, посредствомъ измненія общественнаго мннія, просвщенія народа. Преступленіе ея состояло въ томъ, что, когда полиція пришла съ обыскомъ въ квартиру, гд были запрещенныя книги и брошюры, кто-то потушилъ огонь и въ темнот выстрлилъ и ранилъ полицейскаго. Она знала, кто стрлялъ, но при допрос она заявила, что и потушила огонь и стрляла она, хотя она никогда въ жизни не брала въ руки пистолета и во время обыска собирала бумаги и передавала ихъ одному изъ товарищей, успвшему убжать заднимъ ходомъ.

— Они вс знаютъ, что стрляла не она, но она стоитъ на своемъ и спасаетъ того, кто стрлялъ.

— Что же ей будетъ?

— Вроятно, каторга.

Разсказавъ еще много ужаснаго, усилившаго въ Нехлюдов нравственную тошноту, молодой человкъ простился, какъ съ знакомымъ, съ Нехлюдовымъ, и они разошлись въ разныя стороны.

** № 73 (рук. 24).

Вернувшись въ контору, онъ засталъ Маслову въ оживленномъ разговор съ Марьей Павловной и Вильгельмсономъ, но онъ не обратилъ на это никакого вниманія и, услыхавъ отъ смотрителя, что время расходиться, молча простился съ Масловой и пошелъ съ Марьей Павловной.

— А вы знаете, — сказала Марья Павловна, — ваша знакомая разсказала намъ, что нынче тутъ была казнь. Скли двухъ людей. Не могу безъ ужаса теперь смотрть на этого человка, — сказала она, указывая глазами на смотрителя.

— Страсть жестоко наказывали, — подтвердила Маслова.

Нехлюдовъ вспомнилъ все то, что онъ видлъ въ сняхъ, и догадался, что наказаніе происходило именно въ то время, какъ онъ дожидался.³⁰⁷

Въ то время, какъ Нехлюдовъ выходилъ изъ главной двери, къ ней подъхала и остановилась противъ него великолпная рыжая пара съ пристяжкой, въ новенькой, блествшей чистотой пролетк на шинахъ. И лошади, и сбруя, и кучеръ съ широкимъ задомъ и черной расчесанной глянцовитой бородой, и въ особенности сдокъ-офицеръ, въ новенькой, съ голубымъ отливомъ шинели, съ блестящими погонами и синей фуражкой, надтой немного на бокъ на черные, густые волоса, — все говорило о порядк, правильности, благообразіи и благоденствіи.

Это былъ тотъ самый жандармскій сыщикъ, про котораго разсказывала Марья Павловна и про хитрость, безжалостность и безнравственность котораго слыхалъ и Нехлюдовъ. Жандармскій начальникъ этотъ покосился на Нехлюдова и, покручивая одной рукой нафабренный и завитой усъ, а другой поддерживая саблю, сошелъ съ пролетки. Надзиратель выскочилъ и, отворяя дверь, вытягивался передъ нимъ.

«Что за ужасъ, что за ужасъ, — говорилъ себ Нехлюдовъ, направляясь къ дому. — И зачмъ все это?»

И на него съ необыкновенной новой силой нашло и прежде испытанное чувство головокруженія, доходящее до тошноты. Главное, ему тяжело и мучительно было то, что онъ чувствовалъ себя виноватымъ, участникомъ во всхъ этихъ ужасахъ. Вопросъ былъ ясенъ: что это такое? Необходимое условіе жизни или большое общественное злодяніе?

** № 74 (рук. № 25).

Глава 49.

Оставшись одинъ въ контор, Нехлюдовъ оглянулъ присутствующихъ: опять было нсколько свиданій политических, но гораздо меньше, чмъ въ первый разъ, и вс лица были новыя. Изъ прежнихъ былъ только высокій молодой ученый въ короткой жакетк, по фамиліи Медынцевъ, какъ онъ въ тотъ разъ назвалъ себя Нехлюдову, и Марья Павловна, его сестра, румяная двушка съ бараньими глазами. Съ ними сидлъ черноватый, съ насупленными бровями и торчащими вихрами надъ низкимъ лбомъ, сутуловатый человкъ въ гуттаперчевой куртк. Въ то время какъ Нехлюдовъ вошелъ, она говорила какъ разъ о немъ. Марья Павловна, двица съ бараньими глазами, узнавъ отъ брата, кто онъ былъ, предполагая, что у него большія связи, говорила, что надо его просить помочь тому длу, которое нынче волновало всхъ политическихъ, а въ особенности ее, всегда и на вол и въ тюрьм болвшую всми горестями своихъ сотоварищей и служившую, кром себя, всмъ, кому она только могла служить.

— Вотъ и онъ, — сказала Марья Павловна, какъ только Нехлюдовъ вошелъ въ контору. — Пойду и скажу ему.

— Брось ты этихъ франтовъ. Ничего отъ нихъ толку не будетъ. Они, вс аристократы, всегда солидарны, — мрачно сказалъ ей черный съ вихрами и насупленными бровями.

Чернаго звали Вильгельмсонъ. Онъ судился и ссылался по одному длу съ Марьей Павловной и пользовался уваженіемъ своихъ товарищей за свою прямолинейную твердость и умъ. Онъ былъ на ты съ Марьей Павловной, какъ и вс его товарищи, и звалъ ее Машей. Но Марья Павловна не послушала его и большими шагами подошла къ Нехлюдову и, прямо глядя ему въ лицо своими бараньими глазами, поздоровалась съ нимъ, какъ съ знакомымъ, сильной большой блой рукой крпко сжимая его руку.

— Тутъ у насъ совершается отвратительная гадость, зврская жестокость, — сказала она ршительно. — Я вижу, что васъ здсь уважаютъ, и вы врно имете связи. Помогите этому длу — тому, чтобы не пытали женщину, еще беременную.

— Что такое? Я не знаю, могу ли? — сказалъ Нехлюдовъ.

— Хотите вы или не хотите помочь?

— Хочу, очень хочу что могу, — съ тмъ серьезнымъ видомъ, съ которымъ онъ говорилъ о вещахъ, считаемыхъ имъ самыми важными, сказалъ Нехлюдовъ. — Не знаю, могу ли?

— Хотите, ну и прекрасно, — сказала она, по его выраженію понявъ его искренность. — Сдлайте что можно, а тамъ видно будетъ. Видите ли...

И она разсказала ему, какъ тайная полиція или охрана попала на новый слдъ людей не попавшихся и, чтобы затянуть и этихъ людей, выбрали изъ всхъ самую слабонервную, Дидерихъ, — правда, она и ближе была съ тми людьми, которыхъ они ищутъ, и начали мучать ее.

Meдынцевъ подошелъ къ нимъ и тоже, какъ знакомый, поздоровался съ Нехлюдовымъ. Вильгельмсонъ же, видимо не одобряя ихъ обращенія къ Нехлюдову, сидлъ, мрачно глядя передъ собою.

— Такъ вотъ они ее нравственно истязаютъ: то увряютъ ее, что мы вс сознались, что она только вредитъ себ, то пугаютъ ее. По ночамъ входятъ къ ней безъ всякой надобности, только чтобы довести ее до крайняго нервнаго разстройства. Не даютъ ночь спать, а на утро ведутъ къ допросу. А она нервная, болзненная. Небось, не мучаютъ меня, — прибавила она улыбаясь, — знаютъ, что у меня нервовъ нтъ, и отъ меня, кром обличенія ихъ же, ничего не добьются. Такъ вотъ можете вы сдлать что нибудь?

— Знаю я вице-губернатора, правящаго должность.

— Скажите хоть ему, онъ можетъ.

— Потомъ въ Петербург не могу ли я? Тамъ у меня есть кое-кто.

— Это прекрасно, но надо сейчасъ спасти женщину.

— Такъ я непремнно....

— Я бы рада для васъ сдлать все что могу, но, какъ видите, мы вс поставлены въ такое положеніе, что ничего не можемъ сдлать, — сказала она и улыбнулась своей свтлой, доброй, не имющей ничего женскаго, кокетливаго улыбкой.

«Да, если бы можно было ее съ Катюшей, если бы он вмст пожили», — подумалъ Нехлюдовъ.

— А я думаю, что и вы можете для меня сдлать много, — сказалъ Нехлюдовъ.

Она удивленно посмотрла на него.

— Вы видли прошлый разъ женщину, съ которой я имлъ свиданіе. Она сейчасъ придетъ. Вотъ не могли бы вы помочь ей?

— Чмъ помочь?

— Всмъ, главное — нравственно помочь.

— Какъ, что? — сказала Маша, и лицо ея выразило страстное вниманіе.

— Видите ли, эта женщина — невинно осужденная. Правда, что это женщина низко павшая. Очень низко. — Нехлюдовъ никакъ не могъ ей выговорить то, что была Маслова. — Но она совершенно невинна въ томъ, въ чемъ ее обвиняютъ и обвинили. Вы хотите знать, что она мн? — сказалъ Нехлюдовъ красня. — Я зналъ ее молодой.

Лицо Маши просіяло. Она догадалась и все поняла. Посл этого она только слегка кивала головой и мигала на все, что говорилъ Нехлюдовъ.

— Она совершенно невинна въ отравленіи. Мы подали кассацію и надялись на оправданіе, но вотъ уже 6 мсяцевъ она въ острог и еще просидитъ. Это только еще ниже спустить ее.

— Что же, если бы ее перевели къ намъ, мы бы могли сблизиться, — сказала она.

— Если бы это было возможно.

— Я очень рада была бы. Только бы перевели. Ей и вообще лучше бы было съ нами.

— Кром того, что я знаю, что она хорошая женщина, она и теперь, въ послдній разъ, когда я ее видлъ, поразила меня тмъ, что она себ ничего не просила, а думала, что я имю всъ и все могу, и просила за женщину, которая съ ней содержится и которую она считаетъ невинной. Видно, что она...

Нехлюдовъ не договорилъ, потому что въ это время вошла Маслова.

— Такъ можно расчитывать? — сказала она.

— Непремнно.

— А если только ее переведутъ къ намъ, то я постараюсь быть ей полезной. Здравствуйте, — сказала она, подходя къ Масловой. — Мы говорили, чтобы вамъ перевестись къ намъ, къ политическимъ, вамъ будетъ лучше.

— Отчего же, — отвчала Маслова, вопросительно глядя на Нехлюдова. — Коли лучше, такъ хорошо бы.

— Мы посл поговоримъ.

И Маша съ братомъ пошла къ Вильгельмсону и разсказала ему все, что говорила съ Нехлюдовымъ.

Глава L.

Маслова была нынче, потому ли, что въ комнат не было смотрителя, потому ли, что она уже привыкла къ Нехлюдову свободне и оживленне. Нехлюдовъ подалъ ей исправленный зубъ, и она обрадовалась, какъ и тотъ разъ, улыбаясь, не распуская губъ.

— Вотъ спасибо вамъ, какъ скоро и хорошо. А еще у меня просьба къ вамъ, — и она стала просить его о своей новой сожительниц, обвиняемой въ поджог, что все это можетъ лучше всего объяснить ему ея сынъ, который содержится здсь же, въ острог. Звать его Василій Меньшовъ.

— Вы только поговорите съ нимъ, вы все поймете, — говорила Маслова, повторяя слова старухи.

— Да вдь я ничего не могу, — отвчалъ Нехлюдовъ, радуясь проявленію ея доброты.

— Вы только попросите смотрителя, онъ все для васъ сдлаетъ, — продолжала она.

— Непремнно попрошу, — сказалъ Нехлюдовъ, — только я вдь не начальникъ и не адвокатъ.

— Ну, все таки, — сказала она.

— Я непремнно сдлаю что могу. А что вы думаете о томъ, чтобы перейти къ политическимъ?

— А какая же я политическая? — сказала она улыбаясь. — Только нешто отъ того, что тамъ, говорятъ, ихъ не запираютъ. Ужъ очень скучно, какъ запрутъ.

— Вамъ лучше будетъ съ ними. Между ними есть очень хорошіе люди, — сказалъ Нехлюдовъ.

— Отчегожъ имъ не быть хорошими, — вздыхая сказала она.

— А еще вотъ я книгъ вамъ привезъ, — сказалъ Нехлюдовъ, показывая на свертокъ, который онъ положилъ возл себя. Тутъ есть Викторъ Гюго, Достоевскій. Вы, кажется, любили.

— Что же тамъ любить? Скучно, — сказала она.

Лицо ея сдлалось строго, и онъ замолчалъ.

Въ контору вошелъ смотритель. Маслова встала, но смотритель, не обращая на нее вниманія, все въ такомъ же, еще боле уныломъ состояніи слъ къ столу и закурилъ свою толстую вонючую папироску.

— Вотъ попросите его, чтобы вамъ Меньшова повидать, — сказала Маслова, — она меня очень просила; говоритъ, что ни зa что сидятъ.

Нехлюдовъ всталъ и подошелъ къ смотрителю.

— Нельзя ли мн увидать Василія Меньшова?

— Это что, подсудимый? — уныло спросилъ смотритель.

— Да, подсудимый, недавно поступилъ.

— Сейчасъ въ книг справлюсь.

Смотритель открылъ книгу, перелистовалъ и нашелъ подъ литерой М: судился за поджогъ. Поступилъ 3-го, въ 21-ой камер.

— Вамъ зачмъ же?

— Онъ невинно обвиненъ, такъ для защиты.

— Послушайте ихъ — вс невинны. Что же, вамъ привести его сюда?

— Если бы можно, я бы предпочелъ тамъ видть, — сказалъ Нехлюдовъ, радуясь случаю увидать, что ему давно хотлось, самыя мста заключенія.

Выйдя изъ конторы, Нехлюдовъ оглянулся на Маслову и съ радостью увидалъ, что Марья Павловна подошла къ ней и сла на его мсто рядомъ съ Масловой и, глядя на нее своими добрыми, внимательными глазами, что то говорила ей.

** № 75 (рук. № 24).

— Ну-съ, je suis à vous.³⁰⁸ Хочешь курить? Только постой, какъ-бы намъ тутъ не напортить, — сказалъ онъ и принесъ пепельницу. — Ну-съ.

— У меня къ теб три дла.

— Вотъ какъ.

— Во первыхъ, я былъ въ контор въ то время, какъ тамъ было свиданье политическихъ, и ко мн подошла одна политическая.

— Кто это?³⁰⁹

— Марья Павловна Медынцева.

— О, это очень важная преступница, какъ же тебя пустили къ ней, — сказалъ Масленниковъ и вспомнилъ, что онъ вчера читалъ не ему адресованныя, а переданныя ему для прочтенія по своей обязанности письма и въ числ³¹⁰ интимное письмо³¹¹ Медынцевой къ своей матери. Хотя онъ и считалъ, что обязанность честнаго человка не читать чужія письма не существовала для него, какъ для человка государственнаго, и хотя чтеніе письма³¹² Медынцевой было очень интересно, ему было совстно въ глубин души за то, что онъ читалъ чужія письма. И это воспоминаніе³¹³ было ему непріятно: онъ нахмурился.

— Но какъ же ты могъ увидаться съ ней?

— Ну, все равно, отъ кого я узналъ. Только мн разсказали, что на дняхъ взяли одну женщину, врача Дидерихъ, и прямо пытаютъ.

И Нехлюдовъ разсказалъ все, что онъ слышалъ.

Лицо Масленникова сдлалось вдругъ мрачно и уныло. Вс слды того возбужденія собачки отъ того, [что] хозяинъ почесалъ ее за ушами, изчезли совершенно. Въ это время изъ гостиной доносились голоса; одинъ женскій говорилъ: «jamais, jamais je ne croirais»,³¹⁴ a другой, съ другого конца, мужской, что-то разсказывалъ, все повторяя: «la comtesse Voronzoff и Victor Apraksine.³¹⁵ Съ третьей стороны слышался только гулъ голосовъ и смхъ не³¹⁶ веселый, не натуральный, но всетаки смхъ. Масленниковъ внимательно прислушался къ этому смху и внушительно сказалъ:

— Любезный Нехлюдовъ, прости меня, но я долженъ теб сказать, что, вопервыхъ, это неправильно, что ты могъ видться съ политическими. Я знаю, смотритель прекрасный человкъ, но слишкомъ мягкій, а вовторыхъ, все это правда ли? Да если бы и была правда, то мы ничего тутъ не можемъ сдлать. Это касается охраны. И тутъ наша власть кончается, — прибавилъ онъ, разводя блыми руками съ бирюзовымъ перстнемъ. — Такъ что и я бы просилъ тебя это дло оставить.

— Такъ я обращусь въ охрану или въ Петербургъ, — сказалъ Нехлюдовъ.

— И прекрасно.

* № 76 (рук. № 24).

— Ну, наконецъ, третье — самое важное для меня — это то, чтобы перевести крестьянку Маслову, ту самую, о которой я говорилъ теб, въ башню, въ камеру политическихъ женщинъ.

Масленниковъ сжалъ губы и задумался.

— Это можно, я думаю, что можно, — сказалъ Масленииковъ, отказавши въ первыхъ двухъ длахъ, очевидно желая исполнить хоть что нибудь. — Я думаю, что можно. Я посовтуюсь съ совтниками. Я завтра телеграфирую теб. Только ты не боишься вреднаго вліянія политическихъ на твою protegée?

— Нтъ, не боюсь и не думаю объ этомъ, а просто тамъ лучше содержатъ.

— Ну да, ну да. Такъ во всякомъ случа дамъ теб знать.

— Пожалуйста, — сказалъ Нехлюдовъ.

* № 77 (рук. № 24).

А между тмъ при первомъ же посщеніи тюрьмы Нехлюдовъ увидалъ, что разговоръ его съ Масленниковымъ не прошелъ даромъ. Нехлюдова, во первыхъ, вовсе не пустили въ тюрьму безъ доклада смотрителю, такъ что Нехлюдовъ опять долженъ былъ идти въ квартиру смотрителя и слушать венгерскіе танцы, подвинувшіеся еще на два такта; во вторыхъ, смотритель былъ еще боле унылъ и сказалъ, что видться можно, но нужно сдлать распоряженія. Распоряженiя же состояли въ томъ, что когда его позвали въ контору, то въ контор никого не было, и его провели въ третью маленькую комнатку, гд во все время свиданія его съ Масловой сидлъ и помощникъ смотрителя.³¹⁷

Маслова была грустна, но Нехлюдовъ не могъ не замтить перемны къ лучшему. Она была проще и доврчиве; она разсказала, что ее перевели въ коридоръ политическихъ, но въ отдльную камеру. Днемъ она могла видться съ политическими, и Марья Павловна посщала ее; но вечеромъ и ночью она была одна, и ей было и скучно и страшно.

— Хоть бы со мной кого нибудь помстили; я просила, чтобы Федосью помстили, говорятъ — нельзя. Вы попросите, пожалуйста, для васъ сдлаютъ.

— Что же, это можно, — сказалъ помощникъ, слушавшій ихъ разговоръ. — Вы скажите начальнику, онъ сдлаетъ.

Какъ ни тяжело было Нехлюдову просить смотрителя, онъ общалъ сдлать это.

На вопросъ о Меньшовыхъ Нехлюдовъ разсказалъ ей, что зa дло Меньшовыхъ взялся³¹⁸ тотъ же адвокатъ,³¹⁹ который ведетъ и ея дло, и это, видимо, обрадовало ее. Онъ спросилъ ее о томъ, понравились ли ей ея новые знакомые въ политическомъ отдленіи.

— Марья Павловна очень мн нравятся, — сказала она въ множественномъ числ. — Хорошая барышня, простая, я и не видала такихъ. Хорошіе тоже мущины: Николай Павловичъ — вы знаете? Вильгельмсонъ. Онъ съ ней приходилъ разъ, — сказала она, и на лиц ея заиграла опять та непріятная въ ней женская улыбка кокетства. — Два раза приходилъ. — Они помолчали. — А я что общала, то держу, — сказала она улыбаясь, — ни разу не пила, курить — курю.

Взятое съ самого начала ршеніе Нехлюдова служить ей и сдлать все возможное для облегченія ея участи и для возрожденія ее, даже до женитьбы на ней, не измнилось. Не измнилось и чувство любовной жалости, которую онъ испытывалъ къ ней. Напротивъ, чувство это все усиливалось, и ея мертвенность и лежавшая на ней печать нечистой жизни, которыя должны были бы отталкивать его, увеличивали въ немъ его чистую любовь къ ней, не ждущую ни отъ нея, ни отъ кого бы то ни было какой-нибудь за это награды. Сначала у него было чувство тщеславія, желаніе похвалиться передъ людьми своимъ поступкомъ. Это было первое время, когда онъ объяснился съ прокуроромъ, но очень скоро чувство это прошло и замнилось другимъ чувствомъ. Онъ чувствовалъ, какъ понемногу разгорается все больше и большее тепло въ его душ, и это увеличеніе тепла, т. е. любви, не то чтобы радовало его, — радости тутъ не было, напротивъ, онъ испытывалъ постоянно тяжелое, напряженное чувство, — но оно давало ему сознаніе полноты жизни, того, что онъ длаетъ въ жизни то, что должно длать и лучше чего онъ ничего не можетъ сдлать. Удастся ли ему пробудить въ ней жизнь, вызвать въ ней не любовь къ себ, объ этомъ онъ и не думалъ, и она ему не нужна была, — но если ему удастся пробудить любовь къ тому, что онъ любилъ и что свойственно любить всякому человку — любовь къ добру, это будетъ огромное, сверхдолжное счастье. Если же не удастся, и она останется такою же, какая она теперь, то онъ чувствовалъ, что въ немъ самомъ пробудилась жизнь, и жизнь эта уже не замретъ теперь,³²⁰ и это было большое счастіе. Но вотъ нынче онъ въ первый разъ увидалъ въ ней возможность обновленія. И какъ ни мало замтно было это измненіе, это было для него большой, не ожиданной радостью.

— Я очень, очень радъ, — сказалъ онъ. Хотлъ спросить о книгахъ, читала ли она, но раздумалъ, боясь отрицательнаго отвта. На этомъ кончилось ихъ свиданіе.

— Такъ попросите смотрителя перевести ко мн Феню. Какъ бы хорошо было.

— Непремнно, — сказалъ Нехлюдовъ и исполнилъ это общаніе, несмотря на то, что исполненіе его было очень тяжело для него.

Чувство жалости и любви, возникшее въ душ Нехлюдова къ Катюш, наполняло его душу и направлялось теперь на вс явленія жизни и на людей, встрчавшихся ему, но не на всхъ людей: онъ жаллъ страдающихъ, мучимыхъ, но никакъ не могъ еще жалть мучителей, надзирателей, конвойныхъ, смотрителя,³²¹ Масленникова, жандарма, прокурора. А между тмъ онъ былъ поставленъ въ необходимость имть съ ними дло. И это было для него особенно мучительно. Онъ умомъ зналъ, что они, какъ³²² унылый смотритель, заслуживаютъ сожалнія и потому любви, но, зная, что они непосредственно участвуютъ въ мученіи людей, въ поруганіи человческаго достоинства, онъ не могъ не имть къ нимъ отвращенія и даже злобы. А надо было мягко просить ихъ. Такъ онъ попросилъ смотрителя, и смотритель разршилъ перевести Федосью къ Масловой. На выраженное же Нехлюдовымъ желаніе постить еще однаго заключеннаго, который прислалъ ему письмо съ просьбой защитить его, смотритель отвчалъ отказомъ.

— По закону запрещается, — сказалъ онъ.

Это новое отношеніе къ нему и запрещеніе посщать острогъ внутри было очень досадно Нехлюдову и вмст съ тмъ подтверждало его въ томъ новомъ взгляд на тюрьмы, наказаніе, управленіе и суды, который возникалъ въ его сознаніи. Кром сердечнаго, личнаго его дла съ Катюшей, въ послднее время его все сильне и сильне занимали общіе вопросы о томъ, что длалось въ этомъ дом и во всхъ подобныхъ домахъ въ мір.

Посл всего, что онъ видлъ и узналъ за послднее время, передъ нимъ ясно сталъ вопросъ о томъ, что это такое; этотъ острогъ и судъ и управленье — что это: не есть ли это средство избавленія людей отъ преступленія или огромное хронически совершаемое³²³ преступленіе?³²⁴

Ршеніе вопроса во второмъ смысл было слишкомъ страшно, и онъ не могъ еще ршить его въ этомъ смысл; признать то, что онъ признавалъ прежде, что все это есть средство избавленія людей отъ преступленія, есть дло справедливости, онъ уже не могъ теперь.

** № 78 (рук. № 25).

Глава 69.

«Что это — хорошо или дурно», думалъ Нехлюдовъ, возвращаясь изъ острога. Дурно было это ея озлобленіе, заслуженная ненависть, которое больно растравляло въ Нехлюдов его рану раскаянія. Хорошо же было то, что та стна, которую она ставила между собою и имъ, сломлена, что она признаетъ прошедшее, вспоминаетъ его и видитъ всю ту пропасть, въ которую она упала. «Пускай она ненавидитъ того, кто былъ главной причиной этого паденія, но она видитъ теперь то, что она стала и чмъ могла и теперь еще можетъ быть», думалъ Нехлюдовъ. И мысль о томъ, что онъ добьется своего, что она возродится духовно, приводила его въ восторженное и умиленное состояніе.

На другой день, хотя въ этотъ день и не принимали въ контор, Нехлюдовъ рано утромъ похалъ въ острогъ, надясь, что смотритель пуститъ его хоть на минуту или, по крайней мр, скажетъ, что съ ней.

Зная, что въ этотъ день не пускаютъ, Нехлюдовъ пошелъ по знакомой лстниц къ смотрителю. Несмотря на ранній часъ, съ первой площадки послышались быстрые переборы аранжировки Листа венгерскихъ танцевъ, дошедшіе уже до 10-го такта. Опять звуки эти вмст съ запахомъ капусты обдали его, какъ только ему отворила дверь подвязанная горничная. Въ передней уже дожидался надзиратель съ книжкой подъ мышкой.

— Нельзя ли увидать смотрителя?

— Кто это? — послышался голосъ музыкантши.

— Папашу спрашиваютъ.

— Да кто?

— Какой то чужой.

— Что шляются. Скажи чтобъ шелъ въ контору.

И опять задребезжала трудная руляда.

— Онъ дома, — шопотомъ сказалъ надзиратель Нехлюдову.

Мальчикъ вышелъ въ переднюю, посмотрлъ на Нехлюдова, очевидно, по порученію отца, и ушелъ.

Смотритель вышелъ.

— Что прикажете? — Пожалуйте.

— Мн два слова. Нельзя увидать Маслову?

— Нынче, вы знаете, не пріемный день.

— Знаю, но мн хотлось узнать, что съ ней посл вчерашняго припадка?

— Ничего-съ. Только... Да пожалуйте въ гостиную.

— Нтъ, мн некогда.

— Такъ, припадокъ прошелъ... Только-бы я васъ просилъ, князь, не давайте ей денегъ на руки. А то вчера она, очевидно подъ вліяніемъ экстаза или что, достала какъ то вина и совсмъ неприлично себя вела, такъ что я долженъ былъ принять мры.

Руляды все шли своимъ чередомъ.

— Такъ я просилъ бы васъ деньги передавать мн.

— Но все таки нельзя-ли увидать ее?

— Никакъ не могу. До завтра.

— Мое почтеніе.

Посл надежды обновленія, которую подала Нехлюдову вчерашняя сцена, слова смотрителя о томъ, что она напилась, были очень тяжелы для Нехлюдова.

Давно умолкшій голосъ искусителя опять поднялъ голову.

«Ничего ты не сдлаешь, братъ, — говорилъ этотъ голосъ. — Она мертвая женщина. Въ ней уже нтъ ничего человческаго».

«А вотъ неправда, пока живъ человкъ, въ немъ есть искра божія и есть въ ней, и я найду ее».

И Нехлюдовъ былъ правъ. — Правда, что она достала вина и напилась пьяна и такъ шумла, что ее хотли посадить въ карцеръ, и только вмшательство Марьи Павловны спасло ее, но никогда еще за долгое время она не была въ такомъ состояніи умиленія и надежды на возможность другой жизни, въ которой она была въ этотъ вечеръ.

Марья Павловна выпросила у надзирателя войти въ камеру Масловой и сидла съ ней на ея кровати, одной рукой обнимая ее за плечи.