Въ первый же вечеръ, вскор посл поврки, я услыхалъ голоса. Это заключенные подходили къ дверямъ и въ дверное отверстіе начали говорить и спрашивали новости. Узнали про меня, распросили. И потомъ все затихло. Такъ я просидлъ 2¹/₂ мсяца.

Бальзаминов. Ах, я о процентах-то и забыл. Сколько, маменька, процентов с трехсот тысяч?

** № 113 (кор. № 27)

Бальзаминова. Да, чай, тысяч двенадцать.

Слд[ующая] гл[ава].

Бальзаминов. Кажется, маменька, с чем-то двенадцать тысяч.

Матрена. С денежкой.

Начался разговоръ въ конц вечера съ того, что вышедшій на дворъ Набатовъ принесъ извстіе о томъ, что онъ на стн нашелъ карандашомъ надпись Виктора Петлина, который писалъ, что прошелъ 12 Іюня съ уголовными въ Нерчинскъ. Викторъ Петлинъ былъ революціонеръ, котораго зналъ Новодворовъ и особенно близко Вильгельмсонъ, сидвшій съ нимъ вмст въ Кіевской тюрьм. Петлинъ сошелъ съ ума и былъ оставленъ въ Казани. Вс думали, что онъ тамъ. И вдругъ эта его надпись, по которой видно, что его отправили одного съ уголовными.

Бальзаминов. С какой денежкой! Что ты врешь!

Извстіе это взволновало всхъ, въ особенности Семенова, тоже знавшаго Петлина.

Матрена. Что считать-то, чего нет. Смотреть-то скучно. Ты вот сочти лучше: девять веников, по денежке веник, много ли денег? И того не счесть. (Уходит.)

— Онъ тогда уже, въ Кіевской тюрьм, сдлался боленъ, — сказалъ Вильгельмсонъ. — Мы слышали его крики. Онъ Богъ знаетъ что говорилъ.

Бальзаминов (встает). Пойду погулять, пусть немного ветром обдует; а то уж очень много мыслей в голове об жизни.

— Это посл казни этихъ двухъ мальчиковъ, — сказалъ Семеновъ.

Бальзаминова. Ты бы пока слова-то подбирал, какие ужо говорить с невестой.

— Какой казни? — спросилъ Нехлюдовъ.

Бальзаминов. А вот я во время прогулки и буду слова подбирать.

— Это было ужасное дло, — сказалъ Семеновъ. — Вотъ онъ знаетъ. Разскажи, — обратился онъ къ Вильгельмсону.

Бальзаминова. А я платье приготовлю, надо ужо одеться хорошенько.

Ледъ былъ разбитъ. У всхъ сдлались серьезныя лица. Вс замолкли, только слышенъ былъ гулъ зa дверью, и Вильгельмсонъ сталъ разсказывать.

Уходят.

— Ихъ было три, — началъ онъ, — Розовскій, Лозинскій и третій — забылъ фамилію; но этотъ за нсколько дней до конфирмаціи приговора исчезъ изъ тюрьмы и, какъ оказалось потомъ, выдалъ товарищей и былъ за это помилованъ, а эти двое были при насъ. — Я съ Петлинымъ сидлъ рядомъ, были приговорены къ казни.

— За что же? — спросилъ Нехлюдовъ.

— Оба они были совсмъ неважные преступники, а такъ себ, мальчики, взятые за знакомство. Приговорены же они были за то, что, когда ихъ вели подъ конвоемъ, они вырвали у солдата ружье и хотли бжать. Одному, Лозинскому, было 23 года, а другому, еврею Розовскому, не было 17-ти лтъ — совершенный мальчикъ, безусый и безбородый.

— И казнены?

Картина вторая

В доме купчихи Ничкиной: богатая купеческая гостиная, хорошо меблированная; рояль.

— Да. Это то, главное, и подйствовало на Петлина. Онъ сидлъ рядомъ съ этимъ Розовскимъ. Мы знали. Ихъ водили въ судъ и, когда привезли, они сами сказали намъ. Мы по вечерамъ, посл поврки, прямо подходили къ дверямъ и переговаривались. Лозинскій посл приговора все время былъ очень сосредоточенъ, читалъ евангеліе и почти пересталъ говорить съ нами. Къ нему приходили его братъ и сестра и обнадживали его, что наказаніе смягчатъ, да и мы вс были въ этомъ уврены; знали, что никакого преступленія за ними не было. Розовскій же, такъ тотъ былъ и посл приговора совершенно веселъ, какъ всегда, и не вспоминалъ о приговор, а, какъ всегда, по вечерамъ становился у дверки и болталъ своимъ тонкимъ голоскомъ о всякихъ пустякахъ. Даже, казалось, онъ сдлался особенно болтливъ и глумливъ въ эти дни. Такъ прошло 5 дней. Мы тоже не думали, чтобы могла быть казнь.

Явление первое

Вильгельмсонъ замолчалъ и сталъ закуривать папироску. Вс молчали, и вс глаза были обращены на него. Нехлюдовъ взглянулъ на Катюшу. Она съ страдальческимъ лицомъ смотрела на Вильгельмсона. За дверью было затишье, которое вдругъ разразилось бранью двухъ голосовъ и плачемъ. «Я тебя... выучу. Не смй. Не трошь».

Ничкина в широкой блузе, Капочка тоже и Маланья входят.

— Ну, — обратилась Марья Павловна къ Вильгельмсону.

Ничкина. Как жарко! А пообедаешь, так еще пуще разморит… так разморит… разморин такой нападет, не глядела б ни на что! (Садится на диван.)

Капочка. Давай, Малаша, споем.

Ничкина. Ну вас, и так жарко.

— Ну, прошло 5 дней, и разъ вечеромъ сторожъ подошелъ къ моей двери и объявилъ мн съ дрожью въ голос и со слезами на глазахъ, что на двор тюрьмы строятъ вислицы. У насъ было тихо, мы не говорили, но я не спалъ всю ночь, и сторожъ раза два подходилъ къ моей двери и разсказывалъ то, что построили уже дв вислицы, и что привезены палачи и два помощника. Скажетъ, дрогнетъ голосомъ и уйдетъ. Знали ли Лозинскій и Розовскій о томъ, что мн говорилъ сторожъ, не знаю, но думаю, что нтъ, потому что сторожъ то, что говорилъ намъ, говорилъ по секрету и просилъ не выдавать его и не говорить товарищамъ. Я не спалъ, разумется. Вотъ въ три часа по коридору тюрьмы слышу шумъ. Это смотритель, помощникъ и караулъ прошли въ камеры къ Лозинскому и Розовскому. Тишина была мертвая. И вдругъ слышу, помощникъ смотрителя остановился у камеры Лозинскаго, со мной рядомъ, и почти не сказалъ, а какъ-то торопливо взвизгнулъ: «Лозовскій, вставайте, надвайте чистое блье». Что то зашевелилось, и слышался голосъ Лозинскаго, странный, спокойный голосъ: «Разв казнь утверждена?» Потомъ слышу, какъ двери камеры его отворились, что то поговорили. Это Лозинскій просился проститься съ товарищами. Смотритель разршилъ, и Лозинскій пошелъ въ другую отъ меня сторону. Пока онъ обходилъ камеры съ другаго конца коридора, я стоялъ у оконца дверей и видлъ смотрителя, его помощника, офицеровъ, сторожей, которые вс стояли у моей камеры; вс они были блдны, какъ мертвецы, и у смотрителя — здороваго, краснощекаго рябого, въ обыкновенное время звроподобнаго человка, теперь тряслась нижняя губа, и онъ вертлъ судорожно портупею, когда я услыхалъ приближающіеся шаги Лозинскаго. Когда онъ подошелъ, вс съ ужасомъ отступили и дали ему дорогу. Лозинскій подошелъ къ моей камер и молча остановился. Лицо у него было осунувшееся, черное. «Вильгельмсонъ, есть у ва... папиросы?» Я не усплъ достать, какъ помощникъ смотрителя поспшно досталъ портсигаръ и подалъ ему. Ни я, ни Лозинскій говорить ничего не могли. Я только помню ужасное выраженіе лица Лозинскаго и его одну фразу: «Ухъ, какъ скверно. Какъ жестоко, несправедливо! Я вдь ничего не сдлалъ... ничего не сдлалъ злаго». Онъ нервно курилъ, быстро выпуская дымъ и, отворачиваясь отъ ожидавшей его стражи, смотрлъ въ мою камеру. Въ это время по коридору почти бгомъ пробжалъ къ Лозинскому Розовскій, и я слышалъ его неестественный веселый голосъ: «А я еще выпью грудного чаю, который мн прописалъ вчера докторъ». Эти слова были какъ бы лозунгомъ, который прервалъ страшную тишину, и помощникъ смотрителя тмъ же взвизгиваніемъ прокричалъ: «Розовскій, что за шутки! Идемъ!» — «Идемъ, идемъ!» машинально повторили человка два изъ сопутствующихъ, и Лозинскій, кивнувъ мн головой, быстро, почти бгомъ, вслдъ за Розовскимъ въ сопровожденіи всей стражи пошелъ по коридору. Больше я ничего не видлъ и не слышалъ. Цлый день въ коридор была гробовая тишина, и у меня въ ушахъ все только звучалъ молодой звонкій голосъ Розовскаго: «еще выпью груднаго чаю», и его молоденькіе шаги мальчика, весело и бодро бжавшаго по коридору.

Капочка. Мы, маменька, потихоньку. (Садится за рояль.)

Впослдствіи я узналъ, что поваръ однихъ дальнихъ моихъ родственниковъ, бывшій съ своими господами въ город, пошелъ посмотрть на эту казнь, — онъ былъ родственникомъ одного изъ сторожей, — такъ какъ частному лицу нельзя было быть во двор тюрьмы. Когда онъ увидлъ казнь, онъ вышелъ изъ двора и, не заходя домой, слъ на поздъ и ухалъ въ деревню. Два дня его видли бродившаго и говорившаго, какъ сумашедшаго, вдоль рки. На третій день онъ утопился.

Капочка и Малаша запевают: «Вот на пути село большое». Немного погодя Ничкина пристает к ним.

Петлинъ пережилъ все это сильне моего, потому что сидлъ рядомъ съ Розовскимъ и сблизился съ нимъ.

Ничкина (перестав петь). Бросьте, а то и меня взманили. Устала.

Вс молчали.

Капочка. Что это, маменька, как вы капризны! Вдруг на меня нашла фантазия петь, а вы не даете.

* № 114 (кор. № 27).

Ничкина. Да жарко, Капочка.

Почтамтъ была низкая со сводами комната. За конторкой сидли чиновники и выдавали толпящемуся народу. Одинъ чиновникъ, согнувъ на бокъ голову, не переставая стукалъ печатью по какимъ то конвертамъ, на лавк деревянной сидлъ солдатъ и перебиралъ конверты изъ портфеля. Нехлюдовъ слъ съ нимъ рядомъ и вдругъ⁴¹⁸ почувствовалъ, что онъ страшно усталъ — усталъ не только отъ того, что онъ не спалъ, да и много ночей не спалъ, какъ люди, и трясся на перекладной, но усталъ отъ жизни, отъ напряженія чувства.

Капочка. В другой раз сами будете просить, а у меня фантазии не будет. Кто ж виноват, что вам жарко. Это даже довольно странно с вашей стороны!

«Теперь она помилована,⁴¹⁹ она пойдетъ за Вильгельмсона, она любитъ его. А я останусь одинъ и съ тми неразршимыми вопросами, которые стоятъ предо мною».

Ничкина. Ну, уж ты!

— Пожалуйте расписаться.

Капочка. Чем же мне развлекаться прикажете? Кавалеров у нас не бывает. Только и делаем, что по целым дням с Малашей в окно глядим. Вы, пожалуй, и этого не позволите.

Нехлюдовъ всталъ, насилу волоча ноги, расписался, потомъ вернулся въ гостинницу и заснулъ. Когда онъ проснулся, уже было темно, 6-й часъ, и время ехать на обдъ къ Губернатору.

Ничкина. Делай что хочешь, только не тревожь ты меня.

** № 115 (кор. № 27).

Устинька входит в шляпке.

Острогъ съ первыхъ же шаговъ посл свта, чистоты и избытка, того, что было въ дом губернатора, произвелъ на Нехлюдова еще боле, чмъ обыкновенно, тяжелое впечатлніе. Смотритель, прочтя записку, тотчасъ же сталъ называть Нехлюдова «Ваше сіятельство» и предложилъ ему и англичанину во всемъ свои услуги.

Явление второе

— У насъ не совсмъ благополучно, — сказалъ онъ, — сходятся съ двухъ трактовъ партіи, и бываетъ переполненіе. Замокъ построенъ на 700 душъ — у насъ теперь 1720. Такъ что болютъ. Куда же прикажете — къ пересыльнымъ или угодно пройти къ каторжнымъ?

Те же и Устинька[1].

Англичанинъ пожелалъ пройти прежде къ каторжнымъ, и они вошли въ коридоръ.

Устинька. Здравствуйте, Клеопатра Ивановна!

Нехлюдовъ привыкъ уже къ острожнымъ запахамъ испражненій, мочи и дегтя, но и его ошеломила особенная удушливость воздуха въ этомъ коридор. Въ то время какъ они входили, въ самомъ коридор прямо на полъ мочились два человка въ однихъ рубахахъ и порткахъ. Смотритель крикнулъ на нихъ, и они, гремя кандалами, вернулись въ камеру. Въ камер нары были въ середин, и арестанты лежали голова съ головами, какъ сельди въ боченк. И въ небольшой камер ихъ было человкъ 70. Вонь была ужасная. Вс, гремя цпями, вскочили и встали у наръ, блестя своими бритыми полуголовами; остались лежать только двое. Одинъ былъ молодой человкъ красный, очевидно въ жару, другой старикъ, тоже сильно больной. Англичанинъ спросилъ, давно ли заболлъ молодой арестантъ. Смотритель сказалъ, что съ утра,⁴²⁰ старикъ же уже давно хворалъ животомъ. Англичанинъ неодобрительно покачалъ головой и сказалъ, что онъ желалъ бы сказать этимъ людямъ нсколько словъ, и попросилъ Нехлюдова перевести то, что онъ скажетъ. И онъ началъ рчь. Рчь его состояла въ томъ, что Христосъ, жаля людей, далъ всмъ возможность спасенія.⁴²¹

Ничкина. Здравствуй, Устинька! Что, жарко на дворе?

— О, скажите имъ, что Христосъ жаллъ ихъ и любилъ. Въ этой книг, скажите имъ, все это сказано.

Устинька. Жарко.

Онъ вынулъ изъ ручнаго мшка переплетенный Новый завтъ, и жадныя, жесткія, широкія руки изъ-за посконныхъ рукавовъ потянулись къ нему, отталкивая другъ друга. Онъ роздалъ 6 евангелій, и они пошли дальше.

Ничкина. Что это за наказанье!

Въ другой камер пли псни такъ, что не слыхали грохота отворяемыхъ дверей. Смотритель постучалъ въ дверь.

Устинька. Здравствуй, Капочка! (Снимает шляпку.) Сейчас видела твой предмет, ходит по набережной в забвении чувств.

— Я те запою! — крикнулъ, — смирно!

Капочка. Ах! Одно сердце страдает, а другое не знает.

Опять, какъ только отворили дверь, какъ и въ первой камер, вс вскочили и стали, вытянувъ руки, передъ нарами. Англичанинъ точно также сказалъ ту же рчь и также далъ 6 евангелій. Въ третьей камер слышались крики и возня. Смотритель хотлъ выступить впередъ, но Англичанинъ попросилъ позволенія посмотреть въ оконце двери потихоньку. Смотритель согласился было, но послышались удары, драки, шлепанья и ревъ, и смотритель застучалъ и закричалъ.

— Смирно!

Устинька. Что же, Клеопатра Ивановна, вы посылали к нему Гавриловну?

Дверь отворили, опять вс вытянулись у наръ, кром двоихъ, которые вцпились другъ въ друга, одинъ за волосы, другой зa бороду. Надзиратель бросился къ нимъ, и только тогда они пустили другъ друга. У одного была вся щека красная, у другого текли сопли, слюни и кровь, которые онъ утиралъ рукавами кафтана.

Ничкина. Да… вот… баловница я. И не надо б мне вас слушать-то, а я послала нынче. Кто меня похвалит за это! Всякий умный человек заругает. Да вот пристала, ну я по слабости и послушалась. Кто его знает, какой он там! Придет в дом… как жених… страм.

— Староста!

Устинька. Над сердцем нельзя шутить.

Маланья. В сердце-то замирание бывает, сударыня.

Выступилъ знакомый Нехлюдову едоровъ. Крестьянин едоровъ еще въ Москв вызывалъ къ себ Нехлюдова и обращался къ нему съ просьбой подать кассаціонное прошеніе. Нехлюдовъ тогда у него былъ въ одиночной камер и былъ пораженъ больше всего прелестью, иначе нельзя сказать, этого человка. Онъ засталъ его стоящимъ у окна и расчесывающимъ гребенкой свои вьющіеся намасленные волосы. Это былъ немного выше средняго роста хорошо сложенный человкъ съ маленькой бородкой и съ прекрасными глазами, очень блый и весь въ веснушкахъ. <Какъ потомъ узналъ Нехлюдовъ, онъ былъ соблазнитель женщинъ и въ окно знаками бесдовалъ съ отвчавшими ему женщинами.>⁴²² Глаза его всегда улыбались, и прекрасный ротъ складывался въ заразительную улыбку. Дикція у него была такая, которая невольно заставляла себя слушать, какъ музыка. Всякое слово, которое онъ говорилъ, было пріятно слышать, и говорилъ онъ прекрасно. Разговоръ съ нимъ тогда очень поразилъ Нехлюдова той простотой, съ которой онъ говорилъ про причину своего ареста, убійство съ ужасными подробностями, которыя могъ замтить только человкъ, совершавшій убійство съ полнымъ спокойствіемъ.

Ничкина. Какое сердце! Так, с жиру… Знаем мы это сердце-то… сама была в девках… Другая б строгая мать-то пришила б хвост-то тебе, да сама б нашла жениха-то хорошего, а не сволочь какую-нибудь.

— И не нужно бы мн длать это. Да такая линія вышла.

— Неужели вамъ не страшно было и не жалко?

Устинька. Нынче уж тиранство-то не в моде.

— Какъ не жалко? Вдь тоже человкъ. Да вдь тогда не понималъ, — сказалъ онъ, и глаза его смялись.

Ничкина. Какое тиранство! Не то что тиранство, у меня и рассудку-то не хватает… да и жарко-то… Батюшки!.. говорить-то, и то тяжело… так уж и махнула рукой — что хочет, то и делает.

Нехлюдовъ убдился тогда, что этому человку нельзя помочь, и такъ и объявилъ ему, но его заинтересовало другое. Ему захотлось испытать, нельзя ли вызвать въ этомъ человк раскаяніе и хорошія чувства. Этотъ человкъ, также и нкоторые такіе же другіе, былъ для Нехлюдова образцомъ тхъ въ корн извращенныхъ людей и потому опасныхъ людей, которыхъ приводили всегда защитники наказанія въ доказательство необходимости огражденія отъ нихъ общества.

Устинька. Самые нынешние понятия.

едоровъ хорошо былъ грамотный. Нехлюдовъ давалъ ему книги, и онъ все прочитывалъ и помнилъ все содержаніе, но, очевидно, не принималъ ихъ въ серьезъ, а только какъ препровожденіе времени. Отъ евангелія и всхъ нравоучительныхъ книгъ онъ прямо отказывался. Нехлюдовъ не понималъ сначала, почему онъ это длалъ, но потомъ, посл одного разговора съ нимъ, понялъ. Еще и прежде Нехлюдовъ замчалъ, что этотъ умный и даровитый человкъ интересовался только двумя рода вещами: всмъ тмъ, что относилось до жизни въ острог, на этапахъ, на каторг, до острожнаго начальства и въ особенности, какъ замтилъ Нехлюдовъ и какъ потомъ онъ самъ признался ему, — до всего того, что нужно было знать для того, чтобы приготовить свой побгъ, и еще тмъ, что уносило его въ область фантазіи, въ жизнь богатыхъ, свободныхъ людей, особенно въ Париж. (Онъ особенно любилъ французскіе романы, которые были для него волшебныя сказки, развлекавшiя его тоску.) Все же, что касалось до своей, до внутренней жизни, не интересовало его: ему негд, не на чемъ было въ тюрьм, на этап, въ каторг приложить эти правила жизни. Такъ онъ думалъ по крайней мр. Онъ зналъ въ общихъ чертахъ евангельскіе принципы прощенія, единенія, взаимной помощи, любви и не только не отрицалъ ихъ, но считалъ очень хорошими и одно время посл послдняго убійства былъ очень близокъ къ нимъ, но теперь онъ считалъ ихъ неприложимыми и потому длался особенно строгъ и холоденъ — и глаза его переставали смяться, когда дло касалось доброй жизни.

— Это намъ теперь нейдетъ, — сказалъ онъ разъ Нехлюдову, отдавая ему евангеліе и Подражаніе Христу, которое онъ бралъ. — Вотъ Рокамболь — этотъ потшилъ.

Капочка. А в чахотку-то, маменька, разве не приходят от родителей?

Въ послдній разъ, на одномъ изъ этаповъ, Нехлюдовъ долго разговаривалъ съ нимъ, и едоровъ разсказалъ ему свое послднее преступленіе, за которое онъ и шелъ на 12-лтнюю каторгу, и этотъ разсказъ оставилъ въ Нехлюдов страшное и сильное впечатлніе.

Устинька. Разве есть законы для чувств?

— Это было въ нашемъ город Черни, энаете, Тульской губерніи, дрянной городишка такой. Заболтался я тамъ съ товарищами, такими же прощалыгами, какъ и я. Я съ кожевеннаго завода ушелъ. Ну, гуляли, пропились совсмъ. А тутъ у солдата его полюбовница — у нихъ мы квартировали — подбила пойти ограбить. Чиновничишка отставной былъ такой, съ тремя дочерьми жилъ — одна вдова, одна двка, а одна, мужняя жена; жилъ на отлет в домишк. Выпили на послднее для храбрости и пошли. Влзли въ окно, стали допрашивать объ деньгахъ. Я за старика взялся, а солдатъ за переборку пошелъ къ дочери его замужней. Она рвется, кричитъ, вырвалась, да мимо меня въ дверь. Я старика прикончилъ, а тотъ, солдатъ, двку ломаетъ. «Вишь, — я говорю, — съ двкой не сладитъ». А она какъ завизжитъ. Зарзалъ онъ и ее и сталъ шарить по комодамъ. А я взялъ лампочку, зашелъ за перегородку, вижу ребеночекъ въ люльк закатывается, соска изъ ротика выскочила. Я ему сосочку далъ — такъ и впился, засосалъ, — а самъ пошелъ къ сундуку. Глядь, а по сю сторону она лежитъ, не шкнетъ, только во вс глаза смотритъ.

— Кто она?

Капочка. Разве не бегают из дому-то в слуховое окно?

— А третья, вдовая. Испугалась и молчитъ, только глядитъ мн въ самые глаза. Что длать? Поставилъ я лампочку на сундукъ, а ножъ въ рук. «Братъ, не губи души...»

Устинька. Или в форточку.

Голосъ едорова задрожалъ, и онъ не могъ говорить.

Маланья. А то и в подворотню, барышня.

— Какъ сказала она это, а сама не шевелится, только глазами меня жжетъ — вижу я, что сейчасъ разслабну, схватилъ ее за руки — прикончилъ. Тутъ ничего, все какъ должно, захватили одежи, деньги и ушли. Только не могъ я ея глазъ забыть и какъ она просила. Два дня пилъ, и хмль не бралъ. Все въ канав лежалъ. На третій пошелъ въ полицію — объявилъ. — Онъ долго молчалъ. — Только не надо бы мн объявляться, а уйти куда, какъ Симеонъ разбойникъ, въ монастырь... Ну, а въ этомъ монастыр не покаешься.

Ничкина. Так-то так… да уж и воли-то вам большой дать нельзя… с вами стыда-то и не оберешься… на все Замоскворечье…

<Нехлюдовъ видлъ, что человкъ этотъ былъ на порог раскаянія, но судъ, арестантство, каторга помшали — разстроили его.

Устинька. Однако какой сюжет вы об нас имеете! Мы, кажется, себя ничем не доказали с такой стороны.

Въ продолженіи этапнаго похода Нехлюдовъ нсколько разъ видалъ его и видлъ, что онъ имлъ большое вліяніе на арестантовъ и все больше и больше ожесточался.

Капочка. Уж маменька скажет словечко — одолжит. Вот этак при людях отпечатает, ведь осрамит, куда деться от стыда! Подумают, что мы и в самом деле такие.

Теперь едоровъ былъ совсмъ другой человкъ.>⁴²³

Ничкина. Разве нет баловниц-то? Неправду, что ль, я говорю?

* № 116 (кор. № 27).

Устинька. Хотя и есть, но все-таки это до нас не относится.

Слдующая глава.

Капочка. Все больше от родителей, потому что запирают.

Въ слдующую камеру уже Нехлюдовъ попросилъ Смотрителя заглянуть не тревожа арестантовъ. Въ этой камер не было тише, чмъ въ первыхъ трехъ. Камера также была полна народомъ. Сначала трудно было разглядть всхъ, потому что передъ окошечкомъ не переставая мелькали два взадъ и впередъ ходившіе арестанта. Они ходили въ своихъ халатахъ босикомъ молча, не глядя другъ на друга, быстро, быстро, какъ зври въ клтк. Одинъ былъ черный, похожъ на цыгана, другой — маленькій, рыжій, уже не молодой и бритый.⁴²⁴ Изъ зa этихъ движущихся людей виднлись десятки еще копошащихся людей. Нехлюдовъ не могъ дольше смотрть это и не пошелъ зa Англичаниномъ, который опять вышелъ и опять раздавалъ свои евангелія. Прошелъ еще одну и еще и еще. И вс были полны, и во всхъ были опозоренные, озвренные люди, несчастные и больные.

«Боже мой, сколько ихъ», думалъ Нехлюдовъ.

Ничкина. Нельзя и не запирать-то… вас…

Въ конц коридора онъ подошелъ къ мертвецкой, къ пустой камер, въ которую клали умершихъ.

Устинька. Напрасно так полагаете. Одно суеверие.

Въ то время какъ они подходили къ этой мертвецкой съ одного конца, съ другого конца несли въ нее на носилкахъ мертвое тло. Нехлюдовъ вслдъ зa нимъ вошелъ въ мертвецкую: тамъ лежали на нарахъ уже 7 или 8 труповъ, вс прямо держа босыя ноги и глядя въ потолокъ. Сторожа погнули носилки и ссыпали мертвеца, потянувъ его за руки и ноги. Мертвое тло, какъ деревянное, звякнуло, и особенно голова, о доску наръ. Сторожа, потянувъ за ногу, уложили его паралельно съ другими. Это было сильное тло человка, съ маленькой острой бородкой и съ глубоко подъ выступами лба ушедшими глазами, изъ которыхъ одинъ былъ полуоткрыть. Тло было закоченвше: руки, очевидно, были сложены на груди, но разошлись, особенно одна, и торчали передъ грудью, ноги босыя, съ большими оттопыренными пальцами, тоже разошлись и торчали ступнями врозь. Сторожа остановились съ носилками, ожидая дальнйшихъ приказаній начальства. Нехлюдовъ же невольно сталъ разсматривать трупы.

Капочка. Никакого толку-то нет от запиранья.

Одна, съ края, была женщина. Лицо у нея было желтое, какъ шафранъ.

Ничкина. Все-таки спишь спокойнее… не думается… не то, что на свободе.

— Это безпаспортная, — сказалъ смотритель, — а это пересыльные, а это вотъ — каторжные двое.

— Чтожъ кандалы не сняли?

Капочка, Устинька и Маланья хохочут.

— Каждый день человкъ по семи, — прибавилъ онъ, покачивая головой. — Изъ какой камеры? — спросилъ у сторожей Смотритель.

— Изъ № 17, ваше благородіе, — отвтилъ Надзиратель.

Чему вы смеетесь-то? Известно, присмотр лучше… Без присмотру нельзя.

Съ противоположнаго края вторымъ лежалъ трупъ въ синей рубах, что то напомнившей Нехлюдову. И только что онъ вспомнилъ, на комъ онъ видлъ такого цвта рубаху, онъ узналъ и трупъ. Это былъ худой, худой Семеновъ, босой, и не съ сложенными, какъ у другихъ, а съ вытянутыми по бедрамъ, изсохшими руками. Восковое лицо, большой носъ, закрытые глаза и мертвая радость, тишина и спокойствіе на вчера еще такомъ несчастномъ, раздраженномъ лиц.

Капочка, Устинька и Маланья хохочут.

— Когда же онъ умеръ? Это политическій.

— Дорогой померъ. Его мертваго съ подводы сняли, — отвчалъ смотритель. — Угодно теперь къ пересыльнымъ?

Чему вы?

Нехлюдовъ попросилъ Смотрителя, не можетъ ли онъ видть политическихъ, и получивъ ршительный отказъ, передалъ ему бумагу объ освобожденіи Масловой и, простившись съ Англичаниномъ, вышелъ изъ острога и ухалъ въ гостинницу.

Капочка. Своему смеху.

* № 117 (кор. № 27).

Нехлюдовъ остановился, замеръ, уставивъ глаза на стоявшій передъ нимъ подсвчникъ, и давно неиспытанный имъ восторгъ охватилъ его душу. Точно онъ посл долгаго томленія и страданій нашелъ вдругъ успокоеніе и тихую радость.

Ничкина. Что вы меня насмех, что ли, подымаете? Не глупей я вас… Батюшки, жарко! (Маланье.) Ты чему, дура?

«Боже мой, — проговорилъ онъ мысленно, — да вдь вотъ оно разршеніе всего. И какъ просто! И какъ несомннно! И какъ благотворно. И вс вдь мы знаемъ это. Вдь это только то, чтобы искать соринку въ глазу брата съ бревномъ въ своемъ глазу. Вдь это только киданіе камней въ гршницу людьми, которые не видятъ своихъ грховъ или забыли ихъ. Кто мы, чтобы казнить, устранять, исправлять?»

И съ Нехлюдовымъ случилось то, что постоянно повторяется съ людьми думающими и потому усвоивающими новыя мысли. Случилось то, что мысль, представлявшаяся ему сначала какъ странность, какъ отчаянный парадоксъ, все чаще и чаще находя себ подтвержденіе въ жизни, наконецъ выяснилась какъ самая простая, несомннная истина.

Маланья. Я на барышень глядя.

Устинька. Да как же не смеяться? Разве можно за девушкой усмотреть! Что вы говорите-то!

Такъ выяснилась ему теперь мысль о томъ, что люди не могутъ ни наказывать, ни исправлять, ни даже устранять иначе, какъ совершая самое страшное преступленіе, т. е. убивая. Выяснилось, что все то зло, которому онъ былъ свидтелемъ, которое разводитъ и разноситъ зло въ мір, а именно судъ и наказаніе, происходитъ только отъ того, что люди хотятъ длать невозможное дло: будучи злы, исправлять зло. Все зло происходитъ отъ того, что люди хотятъ исправлять порочныхъ людей. Зная же то, что они сами порочны и потому, очевидно, не могутъ исправлять, они придумали такія формы, такія положенія, законы и потомъ подраздленія властей, при которыхъ имъ кажется, что порокъ самъ собою, проходя черезъ вс эти формы, будетъ наказанъ, исправленъ, или устранены порочныя лица. Въ сущности же все это устройство, отъ сената и до тюремщика и конвойнаго солдата, достигаетъ только одной цли: раздробляя отвтственность, длаетъ возможнымъ для людей, уже просвщенныхъ свтомъ добра и любви, длать самыя ужасныя, зврскія дла жестокости, на которыя не былъ бы способенъ и такъ презрительно называемый дикій человкъ. Теперь ему стало ясно, отчего весь тотъ ужасъ, который онъ видлъ. И ясно стало, что надо длать. Отвтъ, который онъ не могъ найти, ясно возсталъ передъ нимъ. Тотъ самый, который далъ Христосъ Петру.

Капочка. Хоть тысяча глаз гляди, все равно.

** № 118 (кор. № 27).

Ничкина. Есть чем хвалиться! Куда как хорошо!

Эпилогъ.

Романъ Нехлюдова съ Катюшей кончился и кончился совсм не такъ, какъ онъ ожидалъ, и безъ всякаго сравненія лучше чмъ онъ не только могъ ожидать, но и могъ себ представить.

На другой день посл посщенія острога съ Англичаниномъ Нехлюдовъ утромъ же похалъ въ острогъ, чтобы узнать отъ Масловой объ ея дальнйшихъ намреніяхъ.⁴²⁵ Въ сибирскомъ острог, также какъ во всхъ россійскихъ тюрьмахъ, была контора съ тми же мрками, иконами, шкапомъ и столомъ. И такая же она была мрачная и грязная, и такой же былъ писарь и надзиратель.

Устинька. Мы и не хвалимся и совсем это не про себя говорим; напрасно вы так понимаете об нас. Мы вообще говорим про девушек, что довольно смешно их запирать, потому что можно найти тысячу средств… и кто ж их не знает. А об нас и разговору нет. Кто может подумать даже! Мы с Капочкой оченно себя знаем и совсем не тех правил. Кажется, держим себя довольно гордо и деликатно.

Нехлюдова уже знали какъ знакомаго губернатора и потому, хотя также строго отказали ему въ свиданіи съ политическими, Маслову тотчасъ же привели къ нему.

Ничкина. Случаю-то вам нет…

Маслова вообще за послднее время очень перемнилась. Она похудла, пропала прежняя припухлость и близна лица. Она загорла и какъ бы постарла и имла видъ не молодой женщины. Теперь же, когда она пришла въ контору, ужъ не въ арестантскомъ одяніи, а въ синей кофт и такой же юбк, — это Марья Павловна одла ее, выпросивъ эту одежду у Богомиловой, — и простоволосая, настолько гладко причесанная, насколько это было возможно при ея черныхъ вьющихся волосахъ, она показалась Нехлюдову еще боле измнившейся.

Устинька. Ах, боже мой! Разве можно так обижать девушек!

Выраженіе лица у нея было спокойное, твердое и серьезное, но черные глаза особенно блестли.

— Получили? — спросилъ Нехлюдовъ. Она только нагнула голову. — Поздравляю васъ, слава Богу, — сказалъ онъ, подавая ей руку.

Капочка. Да ведь маменька судит по-старому, как в ее время было.

Она пожала его руку, но опять Нехлюдовъ увидалъ на лиц ея обычное при встрч съ нимъ выраженіе какъ бы недовольства или враждебности къ нему, и это выраженіе огорчало Нехлюдова.

«Неужели она все не можетъ простить?» думалъ онъ.

Ничкина. Да разве давно это время было-то!

А между тмъ она нетолько давно уже простила его, но любила его уже давно больше и лучше, чмъ когда нибудь любила прежде.

Устинька. Нынче уж девушки стали гораздо благороднее во всех направлениях.

То выраженіе, которое Нехлюдовъ принималъ за недовольство или за недоброжелательство, было выраженіе напряженности воли, чтобы не дать подняться въ себ прежнему чувству любви къ нему, сожалнія въ томъ, что она не можетъ быть его женой. Разъ навсегда при второмъ свиданіи съ нимъ, отчасти по чувству оскорбленія за прошлое, отчасти по привычк ставить его какимъ то высшимъ существомъ, она отказалась принять его жертву, и этотъ ея поступокъ поднялъ ее самое въ своихъ глазахъ, и потому она не хотла измнить своему ршенію. Теперь, когда она была свободна, она боялась, что онъ по своему упорству повторитъ свое предложеніе, и хмурилась, потому что готовилась опять отказаться отъ его жертвы.⁴²⁶

Капочка. Уж я не знаю, что вы говорите, маменька. Неужели я, при всей моей кротости в жизни, не могла угодить вам?

— Я говорилъ съ смотрителемъ, вы теперь можете выдти на волю. Я приготовилъ.

Она перебила его.

Ничкина. Ах, отстаньте от меня, и без вас тошно! Куда деться-то от жару? Батюшки!

— Я не выйду. Я пришла арестоваться, — сказала она, вся покраснвъ и ршительно приподнявъ голову.

Маланья. Шли бы, сударыня, на погребицу.

— Что же?

Ничкина. И то на погребицу.

— Да я съ Николай Иванычемъ (Вильгельмсономъ) пойду.

Входит Красавина.

— Такъ ршено? — сказалъ Нехлюдовъ, и странное чувство радости за ея хорошее будущее и за свое освобожденіе и вмст съ тмъ обиды и ревности, особенно къ несимпатичному ему Вильгельмсону, кольнуло его.

Явление третье

— Что жъ, это очень хорошо, — сказалъ онъ. — Только вы, пожалуйста, дайте мн возможность еще быть полезнымъ вамъ.

Те же и Красавина.

— Намъ, — она сказала это «намъ» и странно, какъ бы испытующе взглянула на него, — ничего не нужно. Николай Иванычу такъ мало нужно. А я вамъ уже и такъ всмъ обязана. Если бъ не вы..... — она хотла сказать о томъ, что не вышло бы помилованія, но побоялась другаго смысла, который могла имть ея фраза, и остановилась.

— Наши счеты Богъ сведетъ, — сказалъ Нехлюдовъ. — Я

Красавина. Здравствуйте! Все справила и ответ принесла. Что, Калюпатра Ивановна, аль неможется?

Одна из ранних корректур печатавшегося в „Ниве“ текста „Воскресения“.

Ничкина. Ничего… Садись… только подальше, а то жарко…

Размер подлинника



Капочка. Какой же ответ?

столько пережилъ благодаря своему.... Ну, и будетъ говорить! — У него навернулись слезы.

— Нтъ, вы меня простите, если я не такъ поступила, какъ вы желали, — сказала она.

Красавина. Загорелось! И подождешь, не велика важность. (Ничкиной.) Коли жарко, ты бы пивца велела подать с леднику: говорят, прохлаждает.

— Скажите мн правду, — не отвчая ей, сказалъ Нехлюдовъ, — вы искренно любите Вильгельмсона?

Ничкина. Все говорят — прохлаждает… ничего не прохлаждает.

— Да. Я вдь не знала никогда такихъ людей. Это совсмъ особенные люди. И Николай Иванычъ совсмъ особенный. И я благодарна ему такъ зa его любовь. И онъ столько перенесъ. И онъ большой и такой хорошій.

— Ну, а Марья Павловна? — спросилъ Нехлюдовъ.

Красавина. А то чайку…

— Марья Павловна не человкъ, а ангелъ. Если бы не она, я не знаю, что бы со мной было.

Ничкина. Ничего не прохлаждает… Поди, Маланья, поставь самовар.

Поговоривъ еще о Семенов, объ его смерти, они разстались, и съ тхъ поръ Нехлюдовъ не видалъ Маслову.

————

Маланья уходит.

Катюша вышла замужъ и живетъ съ мужемъ въ ссыльномъ город. У нихъ ребенокъ. Нехлюдовъ живетъ въ Москв и пишетъ книгу объ уголовномъ закон. Онъ сталъ другимъ человкомъ. Взгляды его на жизнь, на людей и, главное, на себя совершенно измнились, и онъ уже не можетъ возвратиться къ прежнимъ. Измнилось, главное, его отношеніе къ себ и къ цли своей жизни: онъ пересталъ быть довольнымъ собою и предполагать, что иметъ какія то права на счастье и уваженіе другихъ людей, и пересталъ видть суть жизни въ своемъ благ, а видитъ ее въ служеніи людямъ. Но опять понемногу, понемногу жизнь затягиваетъ его своею паутиной и своимъ соромъ. Новое чувство самоуваженія, основаннаго теперь уже не на своемъ положеніи, а на важности понятой имъ и проводимой въ жизнь идеи, захватило его, и его рядомъ съ пользой, которую онъ принесетъ человчеству, интересуетъ и мысль о томъ, что это онъ сдлаетъ это великое дло.

Устинька. Но, однако, скажите, вы должны же дать ответ об том, зачем вас посылали.

И опять онъ сталъ доволенъ собой и сталъ думать о слав людской, и на сколько доволенъ собою и на сколько сталъ думать о слав людской, на столько сталъ хуже, на столько меньше сталъ полезенъ людямъ.

Красавина. А мой ответ будет короткий. По щучьему веленью, по моему прошенью, извольте снаряжаться, — к вечеру гости будут.

Что выйдетъ изъ его книги и изъ его жизни, въ какой форм будетъ слдующій нравственный толчокъ и новый подъемъ духа, если онъ будетъ, — покажетъ будущее.

Ничкина. Ты чего лишнего не сболтнула ли?

6-я РЕДАКЦИЯ.

Красавина. Ничего я лишнего не сказала; сказала только: пожалуйте в наш сад вечером погулять, вишенье, орешенье щипать. Он так обрадовался, ровно лунатик какой сделался.

** № 119 (кор. № 53).

XLVI.

Капочка. Ах, я боюсь.

Въ это время въ женской разгороженной ршетками постительской происходило слдующее. Непомнящій бродяга, худощавый сильный человкъ съ сдющей бородой, снявши кафтанъ и порты, стоялъ въ одномъ суровомъ бль передъ скамейкой, съ обихъ сторонъ которой стояло по два надзирателя. Широкій въ груди и плечахъ мускулистый надзиратель Петровъ съ синякомъ надъ глазомъ, засучивъ рукава мундира, отбиралъ розги, прившивая ихъ въ жилистой, красной рук. Васильевъ же съ лохматой и курчавой черной головой стоялъ у стны въ халат въ накидку и съ нахмуренными бровями смотрлъ въ землю. Глядвшій въ окно смотритель оглянулся и, увидавъ, что все готово, сказалъ:

— Чего же стоишь? Ложись.

Бродяга спустилъ штаны, они упали, онъ выступилъ изъ нихъ и изъ котовъ и самъ подошелъ къ скамь. Надзиратели подхватили его подъ руки и положили на скамейку. Ноги арестанта спускались съ обихъ сторонъ скамейки. Одинъ надзиратель поднялъ ноги вверхъ и легъ на нихъ, другіе два ухватили арестанта за руки и прижимали къ скамь, четвертый поднялъ рубаху до самыхъ кострецовъ, оголивъ выдающіеся изъ-подъ желтой кожи ребра, жолобъ станового хребта и поясницу съ выгибомъ и твердые мускулистыя ляжки кривыхъ ногъ. Петровъ, широкій въ груди и плечахъ, мускулистый надзиратель, выбравъ одинъ изъ приготовленныхъ пучковъ, поплевалъ въ руки и, крпко сжимая связанные комли березовыхъ прутьевъ, со свистомъ взмахивая, сталъ ударять ими по обнаженному тлу. При каждомъ удар бродяга гукалъ и встряхивался, удерживаемый насвшими на него надзирателями. Васильевъ, блдный, стоялъ, изрдка вскидывая глазами на то, что было передъ нимъ, и опять опуская ихъ. На желтомъ заду бродяги уже выступили перескающіеся линіи кровоподтековъ, и гуканье его переходило уже въ стоны.

Но Петровъ, которому подбили глазъ въ той драк, когда вели Васильева въ карцеръ, отплачивалъ свою обиду, ударяя такъ, что концы розогъ отлетали, и на желтыхъ ягодицахъ и бедрахъ бродяги стала мазаться красная кровь.

Когда бродягу пустили и онъ, дрожа нижней челюстью, обтирая полою рубахи кровь, сталъ подтягивать шнурокъ посконныхъ штановъ, старшій надзиратель взялся за халатъ Васильева.

— Снимай, — сказалъ онъ.

Васильевъ какъ-будто улыбнулся, оскаливъ из-за черной бородки свои блые зубы, и все умное, энергическое лицо его исказилось. Онъ, разрывая шнурки одежды, скинулъ ее и легъ, заголивъ свои красивые, тонкіе, прямые, мускулистые ноги.

— Нтъ на васъ... — проговорилъ онъ начало какой-то фразы и вдругъ оборвалъ, стиснувъ зубы и готовясь къ удару.

Петровъ бросилъ отрепанные розги, взялъ изъ приготовленныхъ на окн розогъ новый пукъ, и началось новое истязаніе. Съ первыхъ же ударовъ Васильевъ закричалъ.

— Охъ!.. О! — и сталъ биться такъ, что надзиратели, спустившись на колни, повисли на его плечахъ и покраснли отъ усилій.

— Тридцать, — сказалъ смотритель, когда было еще 26.

— Никакъ нтъ, ваше высокородіе, 26.

— Тридцать, тридцать, — морщась, дергая бородку, сказалъ смотритель.

Васильевъ не всталъ, когда его пустили.

— Ну, вставай, — сказалъ одинъ изъ надзирателей и поднялъ его.

Васильевъ поднялся, но зашатался и упалъ бы, если бы его не поддержали надзиратели. Онъ тяжело и коротко дышалъ. Блдные губы его тряслись, издавая странный звукъ, похожій на тотъ, которымъ забавляютъ дтей, играя губами.

Устинька. Чего же ты боишься, душа моя? Довольно непонятно для меня.

Колнки его дрожали и стукались одна о другую.

— Будешь надзирателей въ морду бить, — проговорилъ Петровъ, бросая розги и стараясь подбодрить и оправдать себя, но на душ у него было нехорошо, и онъ, отворотивъ назадъ на волосатые руки отвороченные рукава мундира и отеревъ грязнымъ носовымъ платкомъ выступившій на лбу потъ, вышелъ изъ постительской.

Капочка. Я всегда боюсь мужчин, особенно в кого влюблена.

— Въ больницу, — сказалъ смотритель, морщась и откашливаясь, точно онъ проглотилъ что нибудь горькое и ядовитое, слъ на подоконникъ и закурилъ папиросу.

Красавина. Что его бояться-то, не укусит.

Капочка. Уж лучше б они прямо говорили; а то заведут такие разговоры, издалека, не знаешь, что отвечать.

«Пойти домой?» подумалъ онъ, но вспомнилъ слышанные уже третій день и все утро нынче быстрые переборы венгерскихъ танцевъ въ аранжировк Листа, и на душ у него стало еще мрачне. Въ это время ему доложили о Нехлюдов. «И чего все здитъ? что ему нужно», подумалъ смотритель и, тяжело вздыхая, вышелъ въ сни.

Красавина. Как можно прямо-то! Нехорошо! Стыдно! Известно, для прилику нужно сначала об чем-нибудь об другом поговорить.

** № 120 (кор. № 53).

Капочка. Отчего же не сказать прямо, когда что чувствуешь. Ах, Устинька, я ужасть как боюсь. Ну, сконфузишься? Я никак не могу воздержать своих чувств… Вдруг могу сделать что-нибудь… могу все чувства потерять…

XLVII.

«Да, какъ я жалокъ и мелокъ съ своей жертвой», думалъ Нехлюдовъ, выходя изъ острога, весь поглощенный впечатлніемъ этого свиданья съ Масловой. Онъ почувствовалъ только теперь всю глубину той раны, которую онъ нанесъ ей. Если бы онъ не попытался загладить, искупить свой поступокъ, онъ никогда не почувствовалъ бы всей преступности его; мало того, и она бы не чувствовала всего зла, сдланнаго ей. Только теперь это все вышло наружу во всемъ своемъ ужас. Онъ увидалъ теперь только то, что онъ сдлалъ съ душой этой женщины.

Устинька. Не бойся, я буду с тобой. Я уж тебя не выдам.

Говорят шепотом.

«Да, теперь то, хочетъ она или не хочетъ этого, я буду служить ей, какъ можетъ служить мужъ жен, братъ сестр», думалъ онъ, выходя изъ острога и совершенно забывъ все то, что онъ видлъ и про что слышалъ нынче.

Ничкина. Нового нет ли чего?

Красавина. Что бы тебе новое-то сказать? Да вот, говорят, что царь Фараон стал по ночам из моря выходить, и с войском; покажется и опять уйдет. Говорят, это перед последним концом.

На самомъ выход къ нему подошелъ блдный молодой человкъ въ картуз и плохенькомъ пальто и таинственно передалъ записку.

Ничкина. Как страшно!

Красавина. Да говорят, белый арап на нас подымается, двести миллионтов войска ведет.

— Вы князь Нехлюдовъ?

Ничкина. Откуда же он, белый арап?

Красавина. Из Белой Арапии.

— Я, а что?

Ничкина. Как будет на свете-то жить! Такие страсти! Времена-то такие тяжелые!

Красавина. Да говорят еще, какая-то комета ли, планида ли идет; так ученые в митроскоп смотрели на небо и рассчитали по цифрам, в который день и в котором часу она на землю сядет.

— Тутъ политическая одна есть, она вотъ просила передать, — сказалъ юноша, подавая ваписку и, приподнявъ картузъ, поспшно ушелъ, очевидно боясь попасться.

Ничкина. Разве можно знать божью планиду! У всякого человека есть своя планида… Батюшки, как жарко! Разделась бы, да нельзя — праздничный день, в окошки народ смотрит; в сад войдешь — соседи в забор глядят.

Красавина. А ставни закрыть.

Отойдя отъ острога, Нехлюдовъ развернулъ клочекъ свернутой срой бумажки. На бумажк было написано карандашомъ бойкимъ почеркомъ безъ еровъ слдующее: «Помня вашу симпатичную и отзывчивую личность, я обрадовалась, узнавъ, что вы посщаете острогъ, интересуясь одной уголовной личностью. Я желала бы быть полезной вамъ и потому совтовала бы вамъ перевести ее въ отдленіе политическихъ. Это изъяло бы ее изъ вредныхъ вліяній. Просите свиданіе со мной. Вамъ дадутъ, а я передамъ вамъ много важнаго и для вашей протеже и для нашей группы. Благодарная вамъ Вра Богодуховская».

Маланья входит.

Маланья. Братец приехал.

«Богодуховская! Вра Богодуховская, — что такое — не помню; Вра, Вра Петровна, Михайловна, Евгеньевна — пробовалъ Нехлюдовъ — Ахъ, Вра Ефремовна!»

Ничкина. Батюшки! В такой жар…

И, вспомнивъ Вру Ефремовну, Нехлюдовъ вдругъ обрадовался. На него пахнуло такой далекой молодостью и изъ этой нехорошей молодости хорошей минутой, связанной съ Врой Ефремовной.

Капочка. Как бы, маменька, он у нас дела не расстроил! Дяденька такой необразованный!

Устинька. Уж какие могут быть понятия, из степи приехал!

Нехлюдовъ ясно, живо вспомнилъ, какъ онъ узналъ ее. Было это вотъ какъ. Въ ту зиму его безумной роскошной военной жизни, тотчасъ посл кампаніи, передъ маслянницей пріхалъ въ Петербургъ французъ, второй секретарь посольства. Нехлюдовъ познакомился съ нимъ и полюбилъ его энергію, веселость, остроуміе и ограниченное и благовоспитанное добродушіе.

Ничкина. Не из степи, а из Коломны.

Устинька. Все равно, одно образование, один вкус.

Капочка. Маменька, вы ему командовать-то не давайте.

Французу хотлось воспользоваться самыми русскими удовольствіями, а что же могло быть боле русскаго, какъ медвжья охота? Въ эту зиму кром того медвжья охота была въ мод, въ особенности потому, что одного гвардейца помялъ медвдь. Поздка была очень веселая. Ихъ было три гвардейца, одинъ студентъ и два француза. Весело было и въ желзной дорог, въ отдльномъ вагон, гд они играли въ карты, пили, пли, разсказывали анекдоты и хохотали, и еще веселе было во время перездовъ съ желзной дороги въ глубь лсовъ и изъ одной деревни въ другую — перезды иногда въ 20—30 верстъ. Перезды эти совершались почти всегда ночью; днемъ охотились, а ночью въ четырехъ-пяти саняхъ, заложенныхъ крестьянскими лошадками парами — гусемъ, хали 20—30 верстъ лсомъ. Въ каждыхъ саняхъ сидли по двое господъ и возница и въ заднихъ саняхъ — лакей и обкладчикъ, знаменитый медвжатникъ Осипъ, поджарый, легкій, безбородый мужикъ, побившій на своемъ вку боле сотни медвдей.

Ничкина. Разве с ним сговоришь!

Капочка. Вот наказанье-то!

Нехлюдовъ иногда халъ съ французомъ — они болтали или дремали, иногда, что онъ тоже очень любилъ, съ Осипомъ. Осипъ перебгалъ отъ саней къ санямъ, по колно въ снгу, разсказывалъ про медвдей и деревенскую жизнь или дремалъ, и Нехлюдовъ, какъ всегда бываетъ дорогой на лошадяхъ ночью, смотрлъ, слушалъ, думалъ и мечталъ. Вереница саней парами въ молочной темнот двигалась безъ шума, рысцой, по узкой дорог, все въ хвойныхъ лсахъ, иногда въ высокихъ, иногда низкихъ, съ елками, сплошь задавленныхъ блымъ снгомъ. Иногда вызжали на блую полянку. И опять засыпанный снгомъ лсъ, опять тишина.