Мари чувствовала себя полной дурой. Во-первых, потому, что после первой же размолвки, первого же разочарования сбежала из общей квартиры и, как персонаж старой карикатуры, переехала к матери. А во-вторых, потому, что готова была уступить извинениям и синему сапфиру. Опять-таки как та бабенка с карикатуры.

При первом удобном случае она решила выяснить финансовые условия договора.

Когда Давид робко спросил:

– Можно мне тут переночевать? – она ответила:

– Нет. Мы поедем к себе.

И сама не знала почему – от любви или от растроганности.



Утром, когда Мари открыла глаза, в квартире пахло кофе. Давид стоял у кровати, обнаженный, с подносом в руках.

– Room service,[25] – сказал он.

– Сколько времени?

– Без десяти семь, – ответил Давид, стараясь не разлить кофе, потому что вместе с подносом пытался устроиться в постели. – Эспрессо, круассаны, масло, мед, свежеотжатый апельсиновый сок. Кажется, все?

Мари села, подсунув под спину подушку, забрала у него поднос. Давид скользнул к ней под одеяло.

– Когда ты успел сходить в булочную?

– Сразу после шести.

– Сегодня у нас вторник?

– А когда ты собираешься спать?

– В поезде. До Ганновера отсюда добрых шесть часов.

– Вторник.

– А сколько было бы от Франкфурта?

– Два.

Зверев посмотрел на часы:

Мари покачала головой.

– Тогда у Лопатина сейчас тренировка должна быть.

– Не надо было приезжать. – Она отпила глоток апельсинового сока. – Но я рада, что ты приехал.

– Понял, уже бегу, – сказал Веня и тут же сорвался с места.

– А я тем более. – Давид обнял ее за плечи. – Теперь это прекратится.

* * *

– Что?

Добравшись до стадиона «Локомотив», Веня миновал главные ворота и прошел на трибуны. На стадионе в самом его центре группами по три человека расположились футболисты «Спартака» – красные майки, белые трусы, черные гетры. Тренировка спортсменов шла полным ходом. Одни тренировали обводку, другие бегали змейкой, несколько человек отрабатывали упражнения на гибкость и растяжку. На другой стороне стадиона копошились еще какие-то люди, но Веню сейчас они не интересовали.

– Разъезды. Скажу Джекки, чтобы он не соглашался на новые чтения. Выступлю только там, где уже дано согласие.

Мари положила голову ему на плечо.

За линией ворот по обеим сторонам футбольной площадки, сидя и стоя прямо на траве, расположились несколько коротко стриженных мальчишек. Они внимательно следили за тренирующимися спортсменами, что-то с важным видом обсуждали. Всякий раз, когда один из мячей, которые футболисты «Спартака» использовали на тренировке, вылетал за боковую линию, мальчишки сразу же оживлялись, и кто-нибудь из них тут же бросался к укатившемуся мячу, чтобы как можно быстрее вернуть его на поле.

– Хорошо. Тогда ты наконец сможешь писать.

Давид поднес к губам чашку с кофе.

Поглядывая на уже довольно сильно вымотанных и взмокших спортсменов, Веня уселся на лавочку в первом ряду. Ярушкина он узнал без труда, с остальными было сложнее. Кроме Лопатина и Ярушкина, Веня ни с кем из этих ребят ни разу еще не общался. Опрос команды проводил Кравцов, Веня же до сей поры удосужился лишь прочесть все протоколы допросов.

– Вот именно.

Мишка Шаман работал в группе с белесым коротконогим, но при этом очень мощным парнем с короткой стрижкой и рыжим дылдой с длинными мускулистыми ногами. Восстанавливая в памяти рассказы Зверева, Веня тут же стал прокручивать в голове: кто есть кто. Белесый, скорее всего, Богомолов; длинный наверняка Макеев; темноволосый рослый крепыш – единственный из всех в зеленой футболке и в кепке определенно Сеня Щукин, основной вратарь команды. Кто остальные, он догадаться не мог.

Из приоткрытого окна долетал шорох автомобильных шин по мокрой мостовой.

– Когда расскажешь, о чем пойдет речь? – осторожно спросила Мари.

Лопатин в красно-белом спортивном костюме прохаживался между группами, что-то кричал, то и дело размахивал руками, имитировал удары по воображаемому мячу и время от времени качал головой. Егор Митрофанович был так сосредоточен, что не сразу заметил Веню. Когда один из игроков что-то сказал Лопатину и указал на наблюдавшего за тренировкой оперативника, Егор Митрофанович нахмурился, подозвал к себе одного из игроков, что-то ему сказал и двинулся к устроившемуся на трибунах Вене.

– Здравствуйте! Надеюсь, я не сильно помешал? – с улыбкой поприветствовал подошедшего тренера Веня.

– Скоро.

– Переживем! Вы ведь из милиции… если не ошибаюсь.

– Не ошибаетесь. Старший лейтенант Костин. Мы с вами общались в кабинете полковника Корнева.

39

– Это он вас прислал?

Джекки, конечно, мог заказать завтрак в номер. Но по возможности, когда вечером не слишком засиживался за выпивкой, предпочитал столовую. Там у него был зарезервирован столик поблизости от буфета.

– Не совсем, – вспомнив о том, зачем он здесь, и слегка смутившись от того, что злоупотребляет служебным положением, уклончиво ответил Веня.

Джекки любил буфеты. Когда на собственной шкуре испытал, каково это – не знать, на какие шиши поешь в следующий раз, буфеты представляются воплощением роскоши. Джекки накладывал на тарелки все, что теоретически вызывало у него аппетит. А что не съедал, просто оставлял на столе.

– Кто же тогда вас прислал?

Оставлять еду он всегда считал шиком. Как часто ему доводилось видеть, даже в ресторанах попроще, как посетители посреди обеда кладут прибор на тарелку и отодвигают ее от себя на символические два сантиметра. Невзначай, не прерывая разговора с соседями по столику или чтения газеты.

Замешкавшись, Веня все же нашелся:

– Меня прислал Зверев.

Еще ему нравились в столовой гостиничные постояльцы. Пожилые супруги, которые в городе проездом, менеджеры в командировке, молодые пары в свадебном путешествии, группы туристов, влюбленные, которые вовсе никуда не едут. Каждый день разные люди. Ему нравилось наблюдать за ними и при случае развлекать их воспоминаниями о собственных поездках.

Лопатин криво улыбнулся:

После Франкфурта сам он никуда не ездил. Занимался делами, не отлучаясь из города. Переговоры насчет контракта с «Драко», «Лютером и Розеном» и «Кубнером» вел по телефону. Эвердинг сошел с дистанции первым. Восемьдесят пять тысяч евро – его максимальное предложение. Плюс экспозе и предварительный просмотр первых пятидесяти страниц рукописи.

– Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы в очередной раз арестовать моего лучшего бомбардира?

«Драко» продержался чуть дольше. Клауса Штайнера заменили переговорщиком более высокого ранга, неким Ремлером, который сломался на двухстах тысячах евро. С экспозе и просмотром первых двадцати страниц.

– Нет, я здесь не для этого…

Выиграл гонку «Лютер и Розен»: двести двадцать тысяч. Без просмотра рукописи. При двух-трехстраничном экспозе. Но с точным указанием срока подачи: через восемнадцать месяцев после подписания контракта. Проблема, которую Джекки решит, когда она приобретет актуальность.

– Для чего же вы здесь?

Йене Риглер из «Лютера и Розена» лично приехал подписать договор. Они провели очень приятный вечер в «Серебряном лебеде», весьма фешенебельном ресторане прямо на берегу озера.

Риглер оказался большим знатоком вина и сигар и прекрасным слушателем. А в деловом плане был весьма предупредителен. Удовлетворился устным экспозе, сделав небольшие пометки в узком карманном ежедневнике.

Снова почувствовав себя неловко, Веня все же подался вперед и понизил голос:

Давид, сообщил ему Джекки, работает над историей молодого человека, который из любви к своей толстухе матери так жиреет, что уже не может выйти из дома. В один прекрасный день мать заводит новый роман и становится худенькой, как тростинка. Сын ужасно страдает от этого предательства, однако сам похудеть не в состоянии. Напротив, толстеет еще больше. И вот однажды, когда мать – раньше она делала так каждый день, а теперь лишь изредка – ложится с ним рядом подремать после обеда, он наваливается на нее и лежит так, пока она не перестает шевелиться.

Эту историю Джекки слышал от ожиревшего соседа по комнате в мужском приюте «Санкт-Иозеф» и порой с известным успехом рассказывал ее в трактирах. Йенсу Риглеру она тоже пришлась по вкусу.

– У меня к вам просьба…

Через неделю после подписания контракта деньги лежали на счете Джекки. Доля Давида – за вычетом Джеккиных накладных расходов она составила чуть больше девяноста шести тысяч – пока тоже лежала там. Вот расскажет ему о сделке с «Лютером и Розеном», тогда и переведет деньги.

Сегодня Джекки несколько припозднился. В столовой царило затишье. Двое дельцов-англичан пили с похмелья воду, сок и чай. Две дебелые японки, которым утренняя групповая экскурсия показалась слишком утомительной, молча сидели за длинным столом перед остатками завтрака своих более предприимчивых коллег.

– Какая?

В такие утра, как это, Джекки надевал наушники. Он приобрел себе мини-плеер и порой сопровождал свою новую жизнь давней музыкой. Сейчас в столовой начала века, в «Вальдгартене», он ел тост с лососиной и слушал «Love Me Tender» Элвиса Пресли.

С точки зрения транспорта «Вальдгартен» был расположен не так удобно, как «Каравелла», но на такси Джекки добирался до центра за пятнадцать минут. А такси он брал в счет накладных расходов.

– Насколько я знаю, вы у нас из Ленинграда? Я не ошибся?

– Не ошиблись. Это имеет отношение к расследованию убийства Зацепина?

Гостиница из последних сил цеплялась за четвертую звезду. И за кругленькую сумму в пять тысяч франков в месяц предоставила ему большую комнату, которая в других местах сошла бы за молодежные апартаменты, плюс завтрак. Цена приемлемая, тем более что часть суммы Джекки отнес за счет накладных расходов.

– Имеет! – уже более решительно заявил Веня, окончательно придя в себя.

– И какое же?

Комната находилась на пятом этаже, в одной из четырех башенок кирпичного здания, и имела небольшой балкон с чудесным видом на город и озеро.

– В интересах следствия я не могу вам этого сказать!

Сервис в «Вальдгартене» был хороший, персонал уважительный, и если Джекки иной раз не хотелось выходить, он мог вполне прилично пообедать в гостиничном ресторане.

– Хорошо. Допустим. Итак, чем я могу помочь майору Звереву? Он помог моему Мишке, так что я в какой-то мере его должник.

Бар, впрочем, оставлял желать лучшего. После десяти Джекки, как правило, был единственным посетителем, и бармен, брюзгливый чех, давал ему понять, что предпочел бы закрыть лавочку.

Веня прокашлялся и снова подался вперед:

Но большей частью Джекки в эту пору так и так сидел в городе, в одном из своих излюбленных заведений. Нередко в «Эскине». Он подружился с Ральфом Грандом, предложив ему помощь с изданием романа, который тот вот-вот закончит.

– Я слышал, что вы долгие годы жили в Ленинграде, скажите, есть ли у вас там сейчас родственники, друзья или просто хорошие знакомые?

Правда, часто появляясь в «Эскине», он несколько раз столкнулся там с Мари. Хотя, если ей эти встречи неприятны, она может попросту не ходить в «Эскину». Что она явно и делала, когда Давид был в городе. Правда, в последнее время такое случалось редко.

– Родственников больше нет, – сухо ответил Лопатин. – Зато знакомых много.

Когда Давид возвращался из поездки, Джекки встречался с ним за ланчем или аперитивом, и они занимались делами. Давид передавал Джекки в конверте его долю от гонораров за чтения. Джекки вручал ему новые газетные вырезки, и они сообща просматривали поступившие заявки на выступления.

– Вы с кем-нибудь из них общаетесь?

То и другое – без комментариев – присылала Карин Колер. Согласно договору, заключенному еще до Джекки, сбор отзывов в прессе и организация поездок с чтениями относились к компетенции издательства «Кубнер».

Распроданный тираж «Лилы, Лилы» достиг между тем ста сорока тысяч экземпляров, а роман по-прежнему занимал первые позиции почти во всех списках бестселлеров. Его уже перевели на четыре языка и продали права на перевод еще в тринадцать стран. Гонорар за чтения, по настоянию Джекки, был повышен до семисот евро.

– Разумеется. С Витькой Кондрашиным, с Леней Новиковым, с Завьяловым. Они мои товарищи по клубу. Когда-то, как вы, возможно, слышали, я играл за петроградский «Меркур». Мы еще несколько лет становились обладателем кубка «Петрограда», это было уже после Гражданской, тогда мне было уже под сорок.

Словом, жаловаться грех. Общая сумма поступлений на сегодняшний день составляла круглым счетом четыреста двадцать пять тысяч евро. За вычетом Джеккиных накладных расходов каждому причиталось по сто восемьдесят тысяч. Половину означенной суммы «Кубнер» уже выплатил, под переговорным нажимом. Давид об этом пока не знал, Джекки не хотел сразу выдавать на руки столь молодому человеку такие деньжищи. Хотя, если Давиду понадобится, он без разговоров отстегнет сколько положено.

– Вы с ними переписываетесь?

Завтра Давид вернется из поездки по новым федеральным землям. В три часа Джекки назначил ему встречу у себя в номере. Собирался предъявить парню кой-какие жесткие факты.

– Да, регулярно.

Англичане встали, кивнули ему и вышли из зала. Японки, похоже, восприняли это как сигнал, что пора уходить. Тоже встали, собрали порционный джем и удалились.

– А телефоны у кого-нибудь из них имеются?

Джекки проводил их взглядом и поздравил себя: вот так он теперь живет!

– Нет. Но если есть такая необходимость, переговоры можно заказать.

Было, видимо, уже пол-одиннадцатого, потому что официант поставил перед ним стакан кампари. Джекки откликнулся удивленным:

– Тогда не могли бы вы после тренировки сходить на переговорный пункт и заказать межгород. Это нужно сделать как можно быстрее.

– Ах, спасибо, Игорь.

Лопатин хмыкнул:

– Да, я могу это сделать.

40

– Вот и отлично! Тогда вы должны заказать переговоры на завтра и попросить вашего друга отправить срочную телеграмму на псковский адрес!

Кондукторша спального вагона в ночном экспрессе «Сити-найт-лайнер» провожает Давида в купе. Выходит, это правда: купе с собственным туалетом и душевой кабиной.

– Это поможет вашему расследованию?

Нет ли каких пожеланий, спросила кондукторша, и в котором часу он хочет позавтракать? Давид заказал пиво, а позавтракать хотел бы в восемь, в Базеле.

– Ну, в целом поможет, – уклончиво ответил Веня. – Вот адрес и текст! – Веня сунул Лопатину клочок бумаги. – Телеграмму нужно будет отправить не позднее завтрашнего вечера! Не позднее двадцати ноль-ноль!

Рухнув в кресло-вертушку, он отпил глоток ледяного пива. Этот миг он предвкушал уже не одну неделю.

Лопатин развернул листок, прищурился и прочел:

Решение зарезервировать на обратный путь из Лейпцига это роскошное купе пришло спонтанно. После очередного из многих мучительных переездов в переполненных, опаздывающих региональных поездах. Билет он купил в железнодорожных кассах провинциальной станции, название которой успел забыть. Недешево. Но если Джекки, скуповатый по части накладных расходов – не своих! – начнет возражать, он доплатит из собственного кармана. Видит бог, роскошь вполне заслуженная.

– «Псков… Колесниковой Екатерине Петровне… еду в Эрмитаж…» Это что, какой-то шифр?

– Что-то вроде того.

Давид закрыл жалюзи. Глаза бы не глядели на эти вокзалы. Да и всем, что между вокзалами, он сыт по горло.

Вене вовсе не хотелось открывать Лопатину все тонкости затеянной им авантюры, и поэтому он порадовался тому, что Катя, выйдя замуж, оставила себе девичью фамилию.

Только жалюзи на своде стеклянного потолка осталось открытым. Позднее, лежа в постели, он будет смотреть перед сном в звездное ноябрьское небо.

– Все ясно, договорились! И если это все, то позвольте мне закончить тренировку. – Лопатин сложил листок пополам, убрал его в карман, после чего повернулся и трусцой побежал к центру футбольного поля.

Но сперва спокойно выпьет пиво и, возможно, закажет еще. А потом в пижаме, специально купленной ради такого случая, ляжет в постель. Вот так бы Сомерсет Моэм путешествовал нынче из Лейпцига в Швейцарию.

Глава вторая

Перспектива утром в воскресенье приехать домой, где в постели ждет Мари, помогла ему выдержать последние дни. Он здорово намучился. Причем не от стереотипных выступлений перед стереотипной публикой, не от своих стереотипных ответов на стереотипные же вопросы, не от стереотипных ресторанчиков после чтений и стереотипных гостиничных номеров.

В поезде Вене пришлось положить свой чемодан на верхнюю полку, так как другого свободного места не было. Его соседи, визгливая толстуха с щуплым мужем-очкариком и сынком – пухлощеким подростком тринадцати лет, буквально заполнили собой и своими вещами купе. Вслед за чемоданом Веня сам забрался на свою верхнюю полку и проспал почти всю дорогу. Прибыв в Сычевку, он отсидел на вокзале целых шесть часов и, оказавшись в поезде, снова улегся спать. На этот раз проблемы с местом не было, и поэтому, подъезжая к Смоленску, он впервые за последние месяцы почувствовал себя отдохнувшим. «А кто-то ведь не может спать в поездах, стук колес… качка…» – думал Веня, вполне довольный тем, что теперь-то спокойно сможет заняться выполнением важного поручения, при этом так ловко решив личную проблему.

Он, конечно, не был совсем уж невосприимчив к восхищению и симпатии, какими его встречали повсюду. Но страдал от разлуки. Разлуки с Мари. И разлуки с самим собой.

Вокзал в Смоленске представлял собой вновь выстроенное после войны величественное здание, выполненное в неоклассическом стиле с арочным проемом и колоннадой. Веня полюбовался высокими сводами центральных залов и огромными полотнами отечественных художников, вывешенных на стенах. Глядя на картины, Веня вновь вспомнил про Катю и так и не посещенный им Эрмитаж. Он поежился и, покинув здание, зашагал по тисовой аллее. Может, и в самом деле не стоило затевать весь этот обман с междугородными переговорами и телеграммой. Веня остановился возле лавочки и поинтересовался у прохожих, где ему найти ближайший книжный магазин.

В этих поездках он с каждым днем все отчетливее сознавал, что на вокзалах здесь встречают не его и взбудораженные читательницы просят автографы не у него.

Отыскав магазин, Веня приобрел брошюру с цветными картинками про Эрмитаж, а уже через полчаса заселился в гостиничный номер. Весь вечер он читал про Эрмитаж и твердо для себя решил, что, если у него все в командировке сложится хорошо, он непременно вернется в Псков через Ленинград и все-таки посетит первый музей страны и, возможно, даже сходит на оперу.

Тот Давид Керн, что разъезжал с чтениями, не имел с ним ничего общего. Поначалу он еще ощущал некоторое сходство с ним. Немножко робкий, немножко неуклюжий и очень влюбленный. Но появление Джекки все изменило. С Якобом Штоккером у Давида уж точно не было ничего общего.

* * *

Примерно в то же самое время, когда Веня начал изучать шедевры Эрмитажа, в их маленькой однушке в Пскове Катя, сидевшая в кресле и вязавшая носочки будущему малышу, услышала, как кто-то позвонил в дверь. Отложив вязанье, молодая женщина подошла к двери и увидела на пороге почтальоншу тетю Шуру, худощавую женщину средних лет.

Он надел пижаму, почистил зубы, нырнул под прохладное, легкое пуховое одеяло и потушил свет. Как только глаза привыкли к темноте, на небо высыпали звезды. Порой они гасли в пролетающих мимо огнях маленьких полустанков, потом медленно загорались вновь.

– Катенька, тебе телеграмма из Ленинграда.

Тетя Шура достала из огромной кожаной сумки, висевшей у нее через плечо, бланк телеграммы, уведомление о получении и протянула Кате.

Они позавтракают в постели, а завтрак он купит в кондитерской у вокзала. В три ненадолго зайдет в гостиницу к Джекки, потом сразу вернется к Мари, а на вечер он забронировал столик в «Звездолете».

– Вот здесь распишись.

Катя поставила закорючку и поблагодарила почтальоншу. Когда тетя Шура ушла, Катя развернула бланк и прочла: «Я В ЛЕНИНГРАДЕ ТЧК ЕДУ В ЭРМИТАЖ=ВЕНЯ». Усмехнувшись, будущая мама убрала телеграмму в карман халата и с победным видом вновь уселась за вязание.

Туннель наполнил купе ночной чернотой. Когда в звездном свете вновь смутно проступили очертания предметов, Давид уже спал.



Через восемнадцать часов он вышел из такси возле гостиницы «Вальдгартен», мечтая лишь об одном – поскорее вернуться к Мари.

Был один из тех безумных ноябрьских дней, когда фён, путая сезоны, словно по волшебству раскидывал над обнаженными лесами и протравленными садами летнее небо.

Глава третья

Портье позвонил Джекки в номер.

Когда Веня вошел в кабинет начальника МГБ города Смоленска, он увидел крепкого кудрявого брюнета, в волосах которого уже вовсю поблескивала седина. Квадратное лицо, пристальный взгляд, густые брови домиком. Одет Ермаков был в тщательно наглаженный китель с орденскими планками, на столе перед ним лежали ручка и блокнот, в котором он в этот момент что-то писал.

– Господин Штоккер ждет вас у себя. Вы ведь знаете дорогу.

Лифтом Давид поднялся на пятый этаж и по длинному извилистому коридору направился к номеру четыреста пятнадцать. Джекки принял его в шелковом халате, накинутом поверх сорочки с галстуком и брюками.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – помня указания Корнева, Веня обратился к Ермакову по званию.

– Хорошо, что ты вернулся. Как тебе погода?

Хозяин кабинета оторвал взгляд от своего блокнота и осмотрел Веню с головы до пят.

Комната обставлена стильной мебелью шестидесятых годов. Большая, просторная, с мягким диваном и креслами, с великоватым для гостиничного номера письменным столом, на котором лежали какие-то регистраторы, прозрачные папки, дырокол и прочие конторские причиндалы. В нише – большая кровать под синим атласным покрывалом в стиле штор.

– Костин! Старший лейтенант милиции… – представился Веня.

У открытой балконной двери стоял передвижной столик – два бокала, мисочка соленого печенья и ведерко со льдом, из которого высовывалось горлышко винной бутылки.

– По поводу вас мне звонили. Егоров звонил, присаживайтесь, – Ермаков указал гостю на стул, Веня сел. – Меня зовут Николай Владимирович, и вовсе не обязательно так тянуть спину, мы с вами не на плацу. Итак, что у вас за вопрос, и давайте без вступлений, так как у меня много работы без вас и вашего Егорова.

– Глоточек эгля? Подходит к погоде, по-моему. – На скулах у Джекки горели красные пятна, глазки блестели от выпитого вина. В углах рта белел след желудочных таблеток. Он подошел к столику, наполнил бокалы.

Веня опустил плечи и улыбнулся, гадая над тем, как бы повел себя начальник Главного управления милиции Псковской области, если бы услышал, как о нем отозвался этот напыщенный хлыщ.

– У тебя не найдется минеральной воды?

– Я прибыл для того, чтобы поговорить об Аркадии Зацепине.

– Я похож на человека, пьющего минералку?

– О ком? – Ермаков сразу как-то сник.

– Да нет, конечно.

– Насколько нам известно, вы знали Аркадия Зацепина и…

Джекки подошел к телефону, заказал минеральную воду. Потом, прикрыв трубку ладонью, сказал:

– Оказывается, она бывает с газом и без.

– Вы сказали, знал… Разве Аркадий мертв? – с хрипотцой уточнил Ермаков, он встал со стула и подошел к окну.

– С газом.

Веня осмелел и тут же, позабыв все наставления Корнева, ощутил себя пытливым и умелым опером, который должен выжать из потенциального свидетеля информацию, как сок из лимона.

Джекки повторил это пожелание и положил трубку.

– Убит в Летнем парке города Пскова, – сухо ответил Веня, ощутив уверенность в себе. – Я занимаюсь расследованием этого убийства и очень рассчитываю на вашу помощь.

– Но бокал возьми, надо чокнуться. Есть отличный повод.

Ермаков вернулся за стол, он явно был обескуражен услышанным.

Давид нехотя взял бокал, они чокнулись.

– При каких обстоятельствах Аркадий был убит?

– За твой следующий роман, – сказал Джекки и осушил бокал до дна.

– Убит ударом ножа в спину. До недавнего времени мы полагали, что его убили случайно, однако, согласно новой версии, убийство Зацепина как-то связано с его прошлым. Мы установили, что Аркадий был осужден за измену Родине и отбывал срок…

Давид пить не стал.

Ермаков кивнул:

– И вы хотите, чтобы я помог вам и прояснил кое-какие факты из его биографии?

– Нового романа нет.

«А он очень догадлив, что в принципе объяснимо», – подумал Веня.

Джекки хихикнул.

– Мы полагаем, вы владеете некоторой информацией на этот счет.

– Еще как есть. Причем очень хороший. Так считает Риглер из «Лютера и Розена».

– Вы правы, и я готов помочь…

У Давида возникло недоброе предчувствие.

– Тогда расскажите, как вы познакомились, и… в общем все, что, по-вашему, может поспособствовать поиску убийцы.

– Хорошо…

– Ты продал ему второй роман?

г. Череповец, январь 1941 года…

Уроженец села Воскресенское Череповецкого района Вологодской области Коля Ермаков, окончив школу, поступил в ремесленное училище. После его окончания пять лет проработал электромонтером на патронном заводе в городе Симбирске и в двадцать втором поступил на курсы комсостава РККА, после которых служил в погранвойсках и дослужился до коменданта. А в декабре сорок первого, после окончания курсов усовершенствования комсостава войск НКВД, Николай был назначен на должность начальника районного отдела НКВД города Череповца и, прибыв на место, приступил к работе.

– Он на коленях об этом умолял.

После начала контрнаступления советских войск под Москвой работы у тогда еще капитана госбезопасности Ермакова заметно прибавилось. Усложнившаяся в регионе оперативная обстановка требовала не только решительности и смекалки, но и нечеловеческих усилий, так как с присвоением Вологодчине статуса прифронтовой зоны к ограблениям, убийствам, расхищениям социалистической собственности и многочисленным фактам антисоветской агитации прибавились еще и регулярные заброски диверсионно-разведывательных групп на территорию области.

Давид поставил бокал и выпрямился перед Джекки во весь рост.

Через узловую станцию по железной дороге не только осуществлялась эвакуация, но и регулярно проводилась переброска воинских частей, техники и боеприпасов к фронту. Именно поэтому немецкое командование уделяло особое значение срыву работы железнодорожного транспорта и, помимо регулярных бомбежек, идущих по рельсам эшелонов с воздуха, проводило диверсии с целью подрыва путей, мостов и переправ.

– В таком случае ты сейчас позвонишь ему и скажешь, что все это недоразумение, нового романа не будет.

В тот холодный февральский день Николай, как обычно, задержался до глубокой ночи у себя в кабинете и, так как на улице завывала вьюга, не пошел домой, а, растопив уже изрядно проржавевшую и закопченную «печку-буржуйку», прикорнул на диванчике у стены. Уснул он мгновенно, однако выспаться ему не удалось, так как в дверь громко постучали. Ермаков тут же вскочил и застегнул верхнюю пуговицу гимнастерки.

– Кто там?

– Не волнуйся. Он даже не требует просмотра первых страниц рукописи. Хотел только узнать, о чем пойдет речь.

Дверь приоткрылась, и Ермаков увидел заспанное лицо сержанта Голова, дежурившего по райотделу.

– К вам прибыл лейтенант Хромов!

– И о чем же?

Ермаков помотал головой, чтобы хоть как-то прийти в себя, сел за стол и непонимающе хмыкнул:

– Не знаю я никакого Хромова. Кто такой?

В дверь постучали. Джекки впустил коридорного с минеральной водой, подписал счет, сунул руку в карман халата и дал коридорному десять франков на чай.

Голов пожал плечами и впустил в кабинет высокого шатена в форме сотрудника НКВД.

В бытность свою официантом Давид тоже бы оценил такие чаевые за бутылочку минеральной.

Джекки протянул ему стакан, но Давид словно и не заметил.

– Здравия желаю, товарищ капитан госбезопасности! – вошедший козырнул и жадно посмотрел на раскаленную «буржуйку».

– О чем идет речь?

Джекки поставил воду рядом с ведерком, налил себе вина, сел на диван и жестом предложил Давиду кресло напротив.

– Если вы замерзли, можете подойти ближе. Возьмите стул и отогрейтесь. У вас, наверное, что-то срочное, раз вы явились посреди ночи в такую погоду. Вы с каким-то донесением?

Скрепя сердце Давид сел. И Джекки поведал ему историю о сыне-толстяке.

Лейтенант скинул рукавицы, снял шапку-финку и протянул руку к печке.

Когда он закончил, Давид спросил:

– Увы, я не посыльный, товарищ капитан! Я немецкий диверсант!

– И это будет подписано моим именем?

* * *

Ермаков прервал рассказ и покачал головой.

Во время поездки он решил сразу по возвращении заняться писательством. Сочинения в школе удавались ему хорошо, а в гимназии немецкий был его любимым предметом. Почему бы не попробовать? За несколько месяцев успеха он освоил все, что надо уметь писателю. Оставалось только одно – писать.

– Вы представляете мое состояние в тот момент, когда явившийся ко мне неизвестный заявил такое?

Мысленно он рисовал себе, как это здорово – проводить дни перед экраном, а вечером обсуждать с Мари написанное. Возможно, результат окажется не таким успешным, как «Лила, Лила». Зато он напишет все сам. И наконец станет тем, кем его видит Мари.

– Наверное, сначала схватились за пистолет, а потом наорали на своего дежурного, что он пропустил к вам постороннего, – улыбнулся Веня.

– Отличная ведь история. Любовь, предательство и смерть. Настоящий Давид Керн.

– Написанный тобой.

– Нет, я не сделал ни того, ни другого, потому что мой дежурный сержант Голов меня опередил, – теперь и Ермаков улыбался. – Когда он услышал признание вошедшего ко мне в кабинет лейтенанта, он, ни на секунду не задумываясь, бахнул незнакомца кулаком по темени, и тот рухнул как подкошенный. Сержант Голов довольно крупный и рослый мужик, так что назвавшийся немецким диверсантом лейтенант НКВД очнулся лишь спустя полчаса, связанный и обезоруженный. Пока мнимый лейтенант был без сознания, мы с Головым обыскали его и нашли карточки с шифрами для радиограмм и позывными. Тут же я лично осмотрел предъявленные Голову незнакомцем документы на имя Хромова Аркадия Митрофановича, лейтенанта Вологодского УНКВД. Документы были безупречны, поэтому особо сильно ругать своего сержанта за то, что он пропустил в здание НКВД диверсанта, я не стал. Когда наш задержанный пришел в себя, мы вместе с Головым допросили его.

– Или тобой. Или нами обоими сообща. – Джекки небрежно махнул рукой. – Времени еще полным-полно.

– Сколько?

– И что же он вам сообщил?

Джекки прикинулся, что не понял.

– Когда задержанный пришел в себя, он сказал, что нужно спешить. Он говорил быстро и то и дело касался руками виска. То, что голова у него раскалывается, мы понимали, но почему он так спешил, узнали чуть позднее. Задержанный сообщил, что он никакой не Хромов, а Аркадий Михайлович Зацепин. Он тут же скороговоркой поведал нам о себе.

Давид повысил голос:

– Когда «Лютер и Розен» хочет увидеть текст?

Родился в Родне, в тридцать пятом уехал в Смоленск, поступил в железнодорожное училище, окончив его, какое-то время проработал дорожным мастером Первого локомотивного депо. С молодых лет увлекался футболом и посещал радиокружок. В сорок первом ушел добровольцем на фронт. Так как являлся радиолюбителем, естественно, был направлен в войска связи. Воевал на Юго-Западном, в сентябре сорок первого под Ленинградом попал в плен, после чего в составе группы советских военнопленных был направлен в немецкий город Дюрен в качестве кандидата в полк «Бранденбург‐800».

– Через полтора года.

– То есть Зацепин добровольно решил служить немцам? – уточнил Веня.

– Какой объем через полтора года?

Джекки холодно посмотрел ему в глаза.

Ермаков встал, подошел к шифоньеру и достал из него пачку американских сигарет «Кэмэл». Вынув сигарету, он помял ее пальцами, понюхал и убрал обратно. После этого полковник сел на свой стул и посмотрел Вене прямо в глаза.

– Готовый роман.

– В тот момент, когда Аркадий сделал свое признание, моим первым побуждением было вывести его во двор и тут же шлепнуть по законам военного времени, но все оказалось не так-то просто. Когда Зацепин угодил в плен, у него, по его словам, было два пути. Первый – это пуля, второй – служба врагу. Однако Аркадий выбрал третий. Он сразу решил, что умереть он успеет всегда, но можно побороться за жизнь, не предавая Родины. Он догадывался, чем ему грозит поступление в разведшколу Абвера, и уже тогда решил хоть как-то послужить своей стране.

– А если получится дерьмо?

Джекки осклабился и осушил бокал.

– И вы ему поверили? – Веня и не думал скрывать скепсиса.

– О качестве в договоре нет ни слова. – Он напустил на себя загадочный вид. – Но там есть кое-что другое. Цифра. Если я ее назову, ты, вероятно, изменишь свою точку зрения.

– Не сразу. Говорю же, что первым моим желанием было расстрелять предателя, но то, что он сделал потом, заставило меня пересмотреть свое решение…

– Цифра меня не интересует. Я в этом не участвую.

– И что же он такого сделал?

– Двести двадцать тысяч, – подмигнул Джекки. – Евро.

Ермаков нахмурил брови, было видно, что ему не так уж и просто восстанавливать в памяти и озвучивать события тех лет.

Он снова извлек из ведерка мокрую бутылку, налил себе бокальчик, вышел на балкон, прислонился спиной к кованым перилам, отпил глоток и улыбнулся Давиду.

– Как я уже сказал, он рассказал не только о себе, но и о разведшколе в Дюрене; про то, как их потом направили в Каунас, затем посадили в самолет. Они высадились в составе диверсионной группы в районе поселка Шексна. У них было особое задание…

– Что, потерял дар речи?

– Договор будет аннулирован, – повторил Давид и шагнул навстречу Джекки.

ж/д станция Северной железной дороги Череповец-узловая, январь 1941 года…

Тот медленно покачал головой.

– Мне кажется, – с усмешкой сказал он, – пора напомнить тебе кой-какие факты. Если такое издательство, как «Лютер и Розен», возлагает на тебя столь большие надежды, то исключительно по причине моей интеллектуальной собственности. «Лила, Лила» принадлежит мне, и следующий роман тоже. Я могу продать его кому захочу, за сколько захочу и на тех условиях, какие мне нравятся. Ты участвуешь в этом деле лишь благодаря моей доброте. Я мог бы разоблачить тебя в любую минуту.

На то, чтобы поднять по тревоге дежурный взвод, у Николая ушло почти полчаса. Связь то и дело прерывалась, очевидно, из-за погоды. Оставив сержанта Голова у телефона, приказав ему поднимать по тревоге соседнюю часть, Ермаков взял из оружейки[6] ППШ, вышел на улицу и закурил.

Давид стоял перед Джекки, глядя на него сверху вниз. Фён гнал над озером белые облака, меж кровель вилл темнели верхушки благородных пихт. Глубоко внизу, в маленьком гостиничном парке, на нежданном солнце грелись постояльцы.

– Тогда и тебе конец. Ведь именно ты закулисный заправила. Ты меня эксплуатируешь. Ты меня шантажируешь. Посылаешь на литературную панель и кладешь денежки в карман.

С насмешливой усмешкой Джекки выдержал его взгляд.

Когда машина с бойцами подкатила к управлению и старший – молоденький лейтенант со смешными подкрученными усиками по фамилии Сидоркин – доложил о прибытии, Ермаков приказал посадить Зацепина в кузов и не спускать с него глаз. Сам же капитан тут же занял место в кабине и приказал двигаться. Снег все валил и валил, вьюга завывала, и «дворники», которые его водитель ни разу не выключил в течение всего пути, все равно не успевали разгребать падающие на лобовое стекло белые хлопья снега. Дважды они останавливались, и Ермаков вместе с бойцами дежурного взвода войск НКВД лично толкал застрявший в сугробе бортовой ГАЗ. Всякий раз, когда машина с ревом вылезала из сугроба, Николай принимался торопить сопровождавших его бойцов, те поспешно лезли в кузов, чтобы продолжить путь.

– Если я и выложу правду, то отнюдь не перед общественностью. Об этом ты уж сам позаботься. Мне достаточно информировать Мари.

Сейчас машина в очередной раз набрала скорость, подпрыгивала и петляла по заваленной снегом дороге. Ермаков сидел в кабине, курил и, кусая губы, про себя чихвостил сержанта Голова за его тяжелую руку. Подумать только, и как он только додумался так шарахнуть по башке этого бедолагу. Из-за этого удара они потеряли почти полчаса, а, как уверял задержанный, им было нужно спешить. Твердой уверенности в том, что их не водят за нос и все это не какая-то провокация, у Ермакова не было, однако встревоженный взгляд и хрипловатый баритон задержанного почему-то подсказывал Николаю, что парень не врет.

– А она обратится к общественности.

Джекки покачал головой.

Пока ехали, подпрыгивая на ухабах, Ермаков, анализируя услышанное от Зацепина, понимал, что действует довольно рискованно. А что, если этот парень врет и это тщательно продуманная диверсия? Что, если это спланированный ход врага, направленный на то, чтобы усыпить бдительность, отвлечь внимание и ударить совершенно не там, где было указано. Как же ему хотелось знать, что он поступает правильно.

– Нет, не обратится. Ведь именно она послала в издательство поддельную рукопись. Твоя Мари тоже по уши в этом увязла.

– Она ни о чем не знала.

– Да ну?

Он вспоминал, как Зацепин твердил свои точно заранее заученные фразы: «Группу возглавляет некий Маркус Раух – обер-лейтенант, отличившийся еще в тридцать девятом в ходе Польской кампании вермахта и имевший Железный крест за участие в захвате форта Эбен-Эмаль в Бельгии. В группе восемь человек: два украинца, один поляк, остальные, включая меня, русские, четверо бывшие бойцы РККА, все добровольцы. Все, включая Рауха, прекрасно владеют русским…» Сам Зацепин отвечал за связь. Вылет самолета произведен из Каунаса. Высадку осуществляли в лесном массиве в районе Шексны. Их ждали. Бородатый кряжистый мужик со шрамом на правой щеке, которого обер-лейтенант Штольц называл Митя́ем, вместе со своим сыном Гришкой приехал на санях к месту высадки. Эти двое не только зажгли сигнальные костры, но и снабдили каждого из диверсантов комплектом лыж. До места добирались вместе, сначала на санях, потом спешились, разделились на пары и именно так, на лыжах, добирались до города. Тут их тоже ждали. Деревянный одноэтажный дом стоял на окраине. Хозяин – Прохор, фамилия неизвестна. Именно в доме Прохора их переодели в форму войск НКВД, после чего Зацепину было поручено организовать связь с командованием и доложить о прибытии группы на место. После доклада все улеглись спать, тут-то Зацепину и удалось улизнуть…

Легким толчком Давид мог бы отправить старикана через ветхие перила. Прямиком на гравийную дорожку пятнадцатью метрами ниже. Или, если повезет, на прутья чугунной ограды.