— Петя! Петька! — закричала она ему. — Вези меня вниз. — Петя подбежал к ней и подставил спину. Она вскочила на него, обхватив его шею руками, и он, подпрыгивая, побежал с ней. — Нет, не надо… остров Мадагаскар, — проговорила она и, соскочив с него, пошла вниз.

Волшебница пожала плечами. Ладно, мой милый, позабавился — и будет. Теперь настала моя очередь забавляться. Может, я даже не сразу убью тебя, синеглазый… Может, мы даже поваляемся с тобой где-нибудь во внутренних покоях… Правда, потом я тебя все равно убью и отошлю твой выпотрошенный труп этому выжившему из ума Бхадару — но это после. Я давно не видела таких молодцов, как ты… Очень давно…

Она начала негромкую песнь, ту самую, что взбесила лошадей прошлым вечером. Сейчас, сейчас, сейчас… Сейчас твои руки ослабнут, ты бросишь свой глупый лук и побежишь ко мне… как бежали многие и многие до тебя.

Как будто обойдя свое царство, испытав свою власть и убедившись, что все покорны, но что все-таки скучно, Наташа пошла в залу, взяла гитару, села в темный угол за шкапчик и стала в басу перебирать струны, выделывая фразу, которую она запомнила из одной оперы, слышанной в Петербурге вместе с князем Андреем. Для посторонних слушателей у нее на гитаре выходило что-то, не имевшее никакого смысла, но в ее воображении из-за этих звуков воскресал целый ряд воспоминаний. Она сидела за шкапчиком, устремив глаза на полосу света, падавшую из буфетной двери, слушала себя и вспоминала. Она находилась в состоянии воспоминания.

Конан выпустил последнюю стрелу. Она клюнула бронзу ворот и бессильно отскочила на землю. Киммериец поднялся. Кряхтя, поднял с земли здоровенный тюк со всяким железным ломом и потащил все это к воротам. Аккуратно разложил ржавые лемехи, топоры, котлы и все прочее от одного привратного столба до другого, так что выход из двора Аттеи оказался перегорожен невысоким железным барьером. А потом, примерившись, ногой сбил запор и распахнул створки внутрь.

Соня прошла в буфет с рюмкой через залу. Наташа взглянула на нее, на щель в буфетной двери, и ей показалось, что она вспоминает то, что из буфетной двери в щель падал свет и что Соня прошла с рюмкой. «Да и это было точь-в-точь так же», — подумала Наташа.

Аттея удивленно подняла брови. Ее верное, как смерть, заклинание не действовало на этого странного пришельца. Похоже, это будет хороший противник, он не ляжет сразу же бездыханным трупом, он поможет ей разогнать застарелую скуку последних томительных лет! Глаза волшебницы сузились. Что ж, ты справился с моим призывом, ты не испугался того, как мои котятки сожрали твоих лошадей… Посмотрим теперь, как тебе понравятся мои стражи!

— Соня, что это? — крикнула Наташа, перебирая пальцами на толстой струне.

— Ах, ты тут! — вздрогнув, сказала Соня, подошла и прислушалась. — Не знаю. Буря? — сказала она робко, боясь ошибиться.

Створки были распахнуты. Конан осторожно шагнул внутрь. Все чувства киммерийца были напряжены до предела. По обе стороны белой дорожки взволнованно покачивались ветви деревьев — хотя никакого ветра не было и в помине. А прямо возле крыльца стояли, глухо рыча и хлеща себя хвостами по бокам, три большие черные пантеры. Впрочем, нет — они только походили на пантер. Эти твари были и крупнее, и мускулистее, и оскаленные их зубы выглядели куда как более внушительно. Глаза у зверей, как положено подобным колдовским созданиям, горели алым огнем.

«Ну, вот точно так же она вздрогнула, точно так же подошла и робко улыбнулась тогда, когда это уж было, — подумала Наташа, — и точно так же… я подумала, что в ней чего-то недостает».

Конан заметил, что, приближаясь, звери старательно огибали разбросанные тут и там стрелы.

— Нет, это хор из Водоноса^*, слышишь? — И Наташа допела мотив хора, чтобы дать его понять Соне.

— Так, железа вы, значит, не любите, — пробормотал киммериец. — Но, Кром меня вразуми, почему же вас тогда не прикончили те, что побывали здесь до меня?.. Тут тоже крылась какая-то ловушка. Громадные кошки не спешили, видя, что добыча почему-то и не думает убегать. Они шагали в ряд, слишком надменные, чтобы нападать на жертву с разных сторон. Киммериец видел изогнутые клыки, отливающие синевой когти, капающую с черных губ слюну… Там, где ее капли касались дорожки, вспыхивал крохотный алый огонек, тут же подергивавшийся серым дымком. Северянин отступил к самым воротам, выставив перед собой напряженный лук.

— Ты куда ходила? — спросила Наташа.

Стрельба никогда не принадлежала к числу его талантов, однако промахнуться с такого расстояния было невозможно. Древко вонзилось в горло шагавшей в середине пантере; зверь конвульсивно дернулся, из раны тотчас повалил густой сероватый пар, по дереву побежали язычки пламени; однако холодное железо, над которым не властны заклинания, не смогло остановить чудовище. Именно этого и ждала от него, Конана, сотворившая сих милых кошечек Аттея…

— Воду в рюмке переменить. Я сейчас дорисую узор.

— Ты всегда занята, а я вот не умею, — сказала Наташа. — А Николенька где?

Киммериец успел бросить лук и вскинуть меч, когда раненая пантера прыгнула. Северянин пригнулся, выставив клинок — черное тело пронеслось над самой головой, распарывая брюхо о выставленное лезвие. Однако этого творению чар было бы мало — если бы оно, корчась от боли, не рухнуло на возведенную киммерийцем железную баррикаду, по верху которой были выложены самые острые обломки…

— Спит, кажется.

Зверь сам насадил себя на вертел. Яростно шипя, тварь билась в агонии, почти что, свиваясь клубком; однако все ее усилия были тщетны. Железо уничтожало зловещую силу заклинания, из распоротого брюха, груди и боков обильно хлестала кровь; не прошло и нескольких мгновений, как алые глаза зверя потухли.

— Соня, ты поди разбуди его, — сказала Наташа. — Скажи, что я его зову петь. — Она посидела, подумала о том, что это значит, что все это было, и, не разрешив этого вопроса и нисколько не сожалея о том, опять в воображении своем перенеслась к тому времени, когда она была с ним вместе и он влюбленными глазами смотрел на нее.

Две других пантеры замерли. Они шипели и хлестали себя хвостами от ярости, обильно роняя ядовитую слюну; однако не двигались с места. Очевидно, их хозяйка поняла, что имеет дело не с простым искателем приключений.

«Ах, поскорее бы он приехал. Я так боюсь, что этого не будет! А главное: я стареюсь, вот что! Уже не будет того, что теперь есть во мне. А может быть, он нынче приедет, сейчас приедет. Может быть, он приехал и сидит там в гостиной. Может быть, он вчера еще приехал и я забыла». Она встала, положила гитару и пошла в гостиную. Все домашние, учителя, гувернантки и гости сидели уж за чайным столом. Люди стояли вокруг стола, — а князя Андрея не было, и была все прежняя привычная жизнь.

Конан вновь натянул лук. Теперь уже звери мешкать не стали. И, хотя стрела встретила одну из пантер в воздухе, вторая наверняка бы вцепилась в киммерийца, если бы на череп зверя не обрушился сбоку поистине богатырский удар тяжелым молотом, вдребезги разнесший твари всю голову.

— А, вот она, — сказал Илья Андреич, увидав вошедшую Наташу, — Ну, садись ко мне. — Но Наташа остановилась подле матери, оглядываясь кругом, как будто она искала чего-то.

Хашдад успел вовремя. Конан и последняя пантера сцепились. Все тело киммерийца под плащом было обмотано железными цепями — доспехов у Пелия не нашлось. Тварь яростно шипела, ее когти ломались о грубую сталь, а выхваченный Конаном из сапога короткий нож, раз за разом погружался в тело зверя, всякий раз окутываясь дымом…

— Мама! — проговорила она. — Дайте мне его, дайте, мама, скорее, скорее, — и опять она с трудом удержала рыдания.

Дело решил молот Хашдада. Кузнец и второй раз ударил, не промахнувшись ни на палец. Едва только смертельная хватка зверя ослабла, Конан, извернувшись, швырнул и вторую пантеру на железную баррикаду у ворот. Шипение, вой — и все было кончено.

Она присела к столу и послушала разговоры старших и Николая, который тоже пришел к столу. «Боже мой, боже мой, те же лица, те же разговоры, так же папа держит чашку и дует точно так же!» — думала Наташа, с ужасом чувствуя отвращение, подымавшееся в ней против всех домашних за то, что они были всё те же.

— Ты в порядке? — тревожно спросил Хашдад у киммерийца.

После чаю Николай, Соня и Наташа пошли в диванную, в свой любимый угол, в котором всегда начинались их самые задушевные разговоры.

Конан не ответил. Уши его были плотно заткнуты, однако же он прочел вопрос кузнеца по губам и несколько раз кивнул.

Не следует громко разговаривать вблизи жилища волшебника.

Конан красноречиво толкнул кузнеца к воротам. Тот было воспротивился, но киммериец скорчил столь зверскую рожу, что кузнец тотчас повиновался.

X

Северянин сделал первый шаг по белой дорожке от ворот к башне.

— Бывает с тобой, — сказала Наташа брату, когда они уселись в диванной, — бывает с тобой, что тебе кажется, что ничего не будет — ничего; что все, что хорошее, то было? И не то что скучно, а грустно?

Аттея в своем высоком покое тихонько рассмеялась. Он сумел доставить ей удовольствие, этот странный пришелец! О погибших пантерах она не сожалела — сотворить новых стражей ей не составит труда, ведь в ее распоряжении вся магия Камня-Хранителя! Так что пусть этот парень идет… если, конечно, сумеет.

— Еще как! — сказал он. — У меня бывало, что все хорошо, все веселы, а мне придет в голову, что все это уж надоело и что умирать всем надо. Я раз в полку не пошел на гулянье, а там играла музыка… и так мне вдруг скучно стало…

И волшебница негромко начала новую песнь. Она пела, и с каждым мигом тьма в саду становилась все чернее и непрогляднее. Деревья хищно приподняли ветви, листва раздвинулась, обнажая длинные, смертоносные шипы. Один неверный шаг в сторону…

Разбросанные по дорожке наконечники стрел засветились слабым бело-лунным светом. Волшебница поджала губы. Как же она упустила это из виду!.. Да, дойти до крыльца ему теперь уже ничто не помешает…

— Ах, я это знаю. Знаю, знаю, — подхватила Наташа. — Я еще маленькая была, так со мной это было. Помнишь, раз меня за сливы наказали, и вы все танцевали, а я сидела в классной и рыдала. Так рыдала, никогда не забуду. Мне и грустно было, и жалко было всех, и себя, и всех-всех жалко. И главное, я не виновата была, — сказала Наташа, — ты помнишь?

Конан двигался очень осторожно, прощупывая дорогу впереди железным мечом, от одного светящегося наконечника к другому. Над его головой извивались змеи-ветви, шипы дрожали от кровожадного нетерпения, но, чувствуя близость холодного железа, так и не посмели напасть.

— Помню, — сказал Николай. — Я помню, что я к тебе пришел потом и мне хотелось тебя утешить, и, знаешь, совестно было. Ужасно мы смешные были. У меня тогда была игрушка-болванчик, и я его тебе отдать хотел. Ты помнишь?

— Ерунда какая-то, — пробормотал киммериец, когда его ладони коснулись гладких мраморных ступеней, что вели к вырезанной из орехового дерева входной двери башни. — Все эти рыцари в броне — они что же, не могли здесь пройти? И ни один болван так и не сообразил, что далеко не всякая магия властна над холодным железом?

— А помнишь ты, — сказала Наташа с задумчивой улыбкой, — как давно, давно, мы еще совсем маленькие были, дяденька нас позвал в кабинет, еще в старом доме, и темно было — мы пришли, и вдруг там стоит…

На крыльце он позволил себе несколько мгновений отдыха. Он оказался в мертвом пространстве, из окон башни сюда было не попасть ни стрелой, ни копьем, ни камнем.

— Арап, — докончил Николай с радостной улыбкой, — как же не помнить. Я и теперь не знаю, что это был арап, или мы во сне видели, или нам рассказывали.

Обмотав руку плащом, он осторожно коснулся дверной ручки. Иногда самый лучший ход для вора — парадный. Прятаться от кодуньи бессмысленно.

— Он серый был, помнишь, и белые зубы — стоит и смотрит на нас…

Дверь подалась неожиданно легко. Конан дал ей распахнуться полностью, а затем пригнулся и одним громадным прыжком ринулся внутрь.

— Вы помните, Соня? — спросил Николай.

В дверь над самой его головой с треском вонзилась арбалетная стрела. И сразу же послышался смех Аттеи — звонкий, словно мелкие серебряные монетки сыпались на каменный пол.

— Ловко, клянусь Камнем-Xpaнителем! Ловко, пришелец!

— Да, да, я тоже помню что-то, — робко отвечала Соня.

Конан перекатился через плечо и вскочил на ноги. Меч его был уже готов к бою.

— Я ведь спрашивала про этого арапа у папа и у мама, — сказала Наташа. — Они говорят, что никакого арапа не было. А ведь вот ты помнишь!

Перед ним стояла сама волшебница.

Глава IV

— Как же, как теперь помню его зубы.

Ее алое платье из тяжелого бархата свисало до пола. Немыслимо тонкую талию охватывала золотая цепь; на снежно-белых щеках играли веселые ямочки. Бездонные глаза смотрели на киммерийца с легкой усмешкой и неким женским вызовом; возле ее ног валялся разряженный арбалет.

— Как это странно, точно во сне было. Я это люблю.

Конану уже давно не приходилось встречать столь красивое создание; он ожидал увидеть мерзкую старуху.

— А помнишь, как мы катали яйца в зале и вдруг две старухи, и стали по ковру вертеться. Это было или нет? Помнишь, как хорошо было…

Польщенная его неприкрытым восторгом и изумлением, Аттея рассмеялась.

— Да. А помнишь, как папенька в синей шубе на крыльце выстрелил из ружья? — Они перебирали, улыбаясь, с наслаждением воспоминания, не грустного старческого, а поэтического юношеского воспоминания, те впечатления из самого дальнего прошедшего, где сновидение сливается с действительностью, и тихо смеялись, радуясь чему-то.

— Я ведь все-таки не простая смертная, мой дорогой. Да и магия Камня-Хранителя кое-что значит

Соня, как всегда, отстала от них, хотя воспоминания их были общие.

Несколько мгновений враги смотрели друг на друга. — Аттея вновь заговорила первой.

Соня не помнила многого из того, что они вспоминали, а и то, что она помнила, не возбуждало в ней того поэтического чувства, которое они испытывали. Она только наслаждалась их радостью, стараясь подделаться под нее.

— Всего у меня побывало восемь десятков гостей — и еще один. Шестнадцать из них дошли до крыльца. Каждого из них я встречала, как и тебя, — простой стрелой. Десять раз я попала. Шестерым оставшимся я предлагала то же, что предложу и тебе — сейчас ты еще волен повернуться и уйти. Я не стану преследовать тебя или же как-то вредить тебе. Но если ты решишь подняться по этой лестнице, тебя уже ничто не спасет. Ну, так что ты выберешь?

Она приняла участие только в том, когда они вспоминали первый приезд Сони. Соня рассказала, как она боялась Николая, потому что у него на курточке были снурки и ей няня сказала, что ее в снурки зашьют.

Конан не отвечал. Он видел шевелящиеся губы волшебницы, но не слышал ни единого ее слова. Вместо ответа он медленно двинулся ней, держа меч на изготовку.

— А я помню: мне сказали, что ты под капустою родилась, — сказала Наташа, — и помню, что я тогда не смела не поверить, но знала, что это неправда, и так мне неловко было.

— Кстати, имей в виду, — небрежно заметила колдунья, — что твой трюк с холодным железом мог удаться только снаружи. Здесь, в моей башне, я полностью властна над всеми металлами. Не веришь? Смотри!

Во время этого разговора из задней двери диванной высунулась голова горничной.

Ее руки выхватили их складок одежды небольшой обоюдоострый нож. Пальцы Аттеи совершенно спокойно коснулись холодного железа — правда, на руках ее были надеты тонкие шелковые перчатки.

— Барышня, петуха принесли, — шепотом сказала девушка.

Глаза Конана сузились. Проклятая ведьма оказалась сильнее, чем он предполагал. Власть над железом! Кром! Это очень скверно.

— Не надо, Поля, вели отнести, — сказала Наташа.

Однако же ты все же носишь перчатки, подумал Конан, внимательно следя за каждым движением волшебницы.

В середине разговоров, шедших в диванной, Диммлер вошел в комнату^* и подошел к арфе, стоявшей в углу. Он снял сукно, и арфа издала фальшивый звук.

Носишь перчатки и отгораживаешь свое роскошное тело от соприкосновения с роковым металлом. Значит, не так-то тут все просто…

Он сделал еще один шаг к ней. Да, чудо как хороша, повалить бы ее прямо здесь… а не пытаться убить…

— Эдуард Карлыч, сыграйте, пожалуйста, мой любимый Nocturne мосье Фильда^*,— сказал голос старой графини из гостиной.

Очевидно, его мысли целиком и полностью отразились на его лице, потому что Аттея неожиданно усмехнулась.

Диммлер взял аккорд и, обратясь к Наташе, Николаю и Соне сказал:

— Ты сильный и смелый человек, — заметила она, отступая вверх по лестнице. — Ты первый понял, как избегнуть моего зова. Смола в ушах — как просто! Правда, был еще один… далеко, далеко отсюда. Впрочем, мне это уже надоело. Ты нацепил на себя целые груды железа… и сейчас ты увидишь, что оно вполне повинуется моим заклятиям.

— Молодежь как смирно сидит!

Цепи, которыми Конан обмотал тело, начали с грохотом падать на мозаичный пол. Следом за ними последовали меч и шлем.

— Да мы философствуем, — сказала Наташа, на минуту оглянувшись, и продолжала разговор. Разговор шел теперь о сновидениях.

Глаза киммерийца сузились. Похоже, эта ведьма и впрямь слишком сильна. Похоже, ее не возьмешь одной только быстротой. Требуется еще и хитрость.

Диммлер начал играть. Наташа неслышно, на цыпочках, подошла к столу, взяла свечу, вынесла ее и, вернувшись, тихо села на свое место. В комнате, особенно на диване, на котором они сидели, было темно, но в большие окна падал на пол серебряный свет полного месяца.

Цепи, извиваясь, словно змеи, поползли прочь, в дальний угол. Туда же последовал и меч киммерийца. Конан проводил ускользавшее оружие взглядом, безразлично пожал плечами и принялся выковыривать смолу из ушей. Аттея терпеливо ждала.

— Знаешь, я думаю, — сказала Наташа шепотом, придвигаясь к Николаю и Соне, когда уже Диммлер кончил и все сидел, слабо перебирая струны, видимо, в нерешительности оставить или начать что-нибудь новое, — что когда этак вспоминаешь, вспоминаешь, все вспоминаешь, до того довспоминаешься, что помнишь то, что было еще прежде, чем я была на свете.

— Ну вот, теперь мы можем поговорить нормально, — заметила она, когда Конан бросил на пол последний комок. — Выбирай, незваный гость — уйдешь ли ты сейчас, или же поднимешься наверх? Если ты поднимешься, то назад, предупреждаю, тебе выйти уже не удастся.

— Это метампсикоза^*, — сказала Соня, которая всегда хорошо училась и все помнила. — Египтяне верили, что наши души были в животных и опять пойдут в животных.

Конан пристально смотрел на красавицу, и его мощная грудь бурно вздымалась.

— Нет, знаешь, я не верю этому, чтобы мы были в животных, — сказала Наташа тем же шепотом, хотя и музыка кончилась, — а я знаю наверное, что мы были ангелами там где-то и здесь были, и от этого всё помним…

— Послушай, колдунья! — прогремел он, словно пропажа оружия совершенно его не обескуражила. — Зачем эти грозные слова? Если поднимешься… то не выйдешь… К чему? Я ожидал увидеть старую и страшную каргу, а вместо этого…

— Можно мне присоединиться к вам? — сказал тихо подошедший Диммлер и подсел к ним.

— Увидел меня? — кокетливо подхватила Атгея.

— Ежели бы мы были ангелами, так за что же мы попали ниже? — сказал Николай. — Нет, это не может быть!

— Да, — киммериец нагло раздевал ее взглядом. — Клянусь Кромом, моим грозным богом, таких волшебниц я еще не видывал! Хотелось бы узнать тебя поближе…

— Не ниже, кто ж тебе сказал, что ниже?.. Почему я знаю, чем я была прежде, — с убеждением возразила Наташа. — Ведь душа бессмертна… стало быть, ежели я буду жить всегда, так я и прежде жила, целую вечность жила.

Аттея захихикала, словно замышляющая каверзу девчонка.

— Да, но трудно нам представить вечность, — сказал Диммлер, который подошел к молодым людям с кроткой презрительной улыбкой, но теперь говорил так же тихо и серьезно, как и они.

— А ты попробуй, гость, не знаю твоего имени…

— Отчего же трудно представить вечность? — сказала Наташа. — Нынче будет, завтра будет, всегда будет, и вчера было, и третьего дня было…

Никогда не следует сообщать волшебникам свое настоящее имя. Никогда не знаешь, что они способны с ним сделать.

— Наташа! теперь твой черед. Спой мне что-нибудь, — послышался голос графини. — Что вы уселись, точно заговорщики.

— Ты предпочтешь прямо здесь? — Конан кивком указал на холодный мраморный пол, покрытый причудливой мозаикой.

— Мама! мне так не хочется, — сказала Наташа, но вместе с тем встала.

— Можно подняться наверх, — Аттея томно прикрыла глаза.

Всем им, даже и немолодому Диммлеру, не хотелось прерывать разговор и уходить из диванной, но Наташа встала, и Николай сел за клавикорд. Как всегда, став на средину залы и выбрав выгоднейшее место для резонанса, Наташа начала петь любимую пьесу своей матери.

Мраморные ступени ложились под ноги. Мимо роскошно разубранных стен, мимо златотканых шпалер, мимо шитых серебром и драгоценными камнями гобеленов, мимо золотых шандалов, в которых без дыма и копоти горели холодным пламенем неоплавлявшиеся свечи, Конан и волшебница поднялись наверх.

Она сказала, что ей не хотелось петь, но она давно прежде и долго после не пела так, как она пела в этот вечер. Граф Илья Андреич из кабинета, где он беседовал с Митенькой, слышал ее пенье и, как ученик, торопящийся идти играть, доканчивая урок, путался в словах, отдавая приказания управляющему, и, наконец, замолчал, и Митенька, тоже слушая, молча, с улыбкой, стоял перед графом. Николай не спускал глаз с сестры и вместе с нею переводил дыханье. Соня, слушая, думала о том, какая громадная разница была между ей и ее другом и как невозможно было ей хоть насколько-нибудь быть столь обворожительной, как ее кузина. Старая графиня сидела с счастливо-грустной улыбкой и слезами на глазах, изредка покачивая головой. Она думала и о Наташе, и о своей молодости, и о том, как что-то неестественное и страшное есть в этом предстоящем браке Наташи с князем Андреем.

Просторный покой занимал всю башню. Окна смотрели на четыре стороны света; пол покрывал белоснежный ковер их тончайшей шерсти горных коз. По стенам было развешено оружие, которого хватило бы на несколько десятков всадников — нагрудники, кирасы, шлемы, щиты и прочее. Между ними вытянулись мечи и копья, топоры, секиры, булавы, палицы, шестоперы, чеканы и прочее. Все вооружение было очень дорогим, с золотой насечкой и зачастую украшено драгоценными камнями.

Диммлер, подсев к графине и закрыв глаза, слушал.

— Мои трофеи, — с известной гордостью заметила Аттея. — А вот это… мой самый главный. Ну да ты и сам уже все понял.

— Нет, графиня, — сказал он, наконец, — это талант европейский, ей учиться нечего, этой мягкости, нежности, силы…

Конан, не отрываясь, смотрел на Камень. Да, это и впрямь была истинная драгоценность. Громадный бриллиант, размером с голубиное яйцо светился и сверкал, словно настоящее маленькое солнце. Он лежал на изящном одноногом столике черного дерева в самой середине покоя; лежал у всех на виду, так что казалось — протяни только руку — и величайшая драгоценность Вендии будет твоей!

— Ах! как я боюсь за нее, как я боюсь, — сказала графиня, не помня, с кем она говорит. Ее материнское чутье говорило ей, что чего-то слишком много в Наташе и что от этого она не будет счастлива. Наташа не кончила еще петь, как в комнату вбежал восторженный четырнадцатилетний Петя с известием, что пришли ряженые.

Однако время, когда руки Конана жадно тянулись к подобным красивым вещицам, даже опережая мысли, уже давно прошло.

Наташа вдруг остановилась.

Аттея соблазнительно вытянулась на низкой кушетке, оценивающе поглядев на киммерийца.

— Дурак! — закричала она на брата, подбежала к стулу, упала на него и зарыдала так, что долго потом не могла остановиться. — Ничего, маменька, право, ничего, так: Петя испугал меня, — говорила она, стараясь улыбаться, по слезы все текли и всхлипывания сдавливали горло.

— Жаль, что у тебя все такое неказистое, — заметила она. — Все, кто приходили ко мне, добавляли что-нибудь к моему собранию.

Наряженные дворовые: медведи, турки, трактирщики, барыни, страшные и смешные, принеся с собою холод и веселье, сначала робко жались в передней; потом, прячась один за другого, вытеснились в залу; и сначала застенчиво, а потом все веселее и дружнее начались песни, пляски, хороводы и святочные игры. Графиня, узнав лица и посмеявшись на наряженных, ушла в гостиную. Граф Илья Андреич с сияющей улыбкой сидел в зале, одобряя играющих. Молодежь исчезла куда-то.

— Разве мертвые железки могут сравниться с тобой? — неуклюже польстил ведьме Конан.

Через полчаса в зале между другими ряжеными появилась еще старая барыня в фижмах^* — это был Николай. Турчанка был Петя. Паяс — это был Диммлер, гусар — Наташа и черкес — Соня, с нарисованными пробочными усами и бровями.

Аттея вновь хихикнула. Взгляд ее стал совершенно недвусмыслен.

После снисходительного удивления, неузнавания и похвал со стороны ненаряженных, молодые люди нашли, что костюмы так хороши, что надо было их показать еще кому-нибудь.

— Железки забавляют меня. А главное в этом покое — вот! — Она указала на Камень-Хранитель. — Хотя и среди оружия попадаются интересные вещи…

Николай, которому хотелось по отличной дороге прокатить всех на своей тройке, предложил, взяв с собой из дворовых человек десять наряженных, ехать к дядюшке.

Она прошла в дальний угол, сняв со стены, неказистый нож потемневшей стали. Грубо откованный клинок носил следы небрежного обращения, рукояткой служил простой кусок древесины.

— Нет, ну что вы его, старика, расстроите! — сказала графиня. — Да и негде повернуться у него. Уж ехать, так к Мелюковым.

— Вот это, например, — нараспев произнесла ведьма, покачивая оружие в пальцах, — и внезапно резким движением метнула его прямо в Конана.

Мелюкова была вдова с детьми разнообразного возраста, также с гувернантками и гувернерами, жившая в четырех верстах от Ростовых.

Киммериец выбросил вперед руку, ловко поймав клинок прямо в воздухе. Детский трюк. Ему он научился еще в гиперборейских гладиаторских казармах. Однако последний раз он проделывал его довольно давно и допустил небольшую, совсем-совсем небольшую ошибку — лезвие чуть-чуть оцарапало правое запястье.

— Вот, ma chère, умно, — подхватил расшевелившийся старый граф. — Давай сейчас наряжусь и поеду с вами. Уж я Пашету расшевелю.

— Ну, вот и все, — удовлетворенно вздохнула ведьма. — Вот и пришел твой конец, мой дорогой. Этот клинок сотворен мастерами Белого Круга. Ранка крошечная, но ее ничем не затянуть. Не помогут никакие повязки. Она будет кровоточить, пока ты окончательно не обессилеешь. Один герой… из далекого Кхитая надеялся взять этим мою жизнь. А вместо этого взял твою.

Но графиня не согласилась отпустить графа: у него все эти дни болела нога. Решили, что Илье Андреевичу ехать нельзя, а что ежели Луиза Ивановна (m-me Schoss) поедет, то барышням можно ехать к Мелюковой. Соня, всегда робкая и застенчивая, настоятельнее всех стала упрашивать Луизу Ивановну не отказать им.

Конан стоял неподвижно, точно скала; брови сдвинуты, все до единого мускулы напряжены; по сжатому правому кулаку сбегала вниз алая струйка. Красные капли пятнали белоснежный шерстяной ковер.

— Я испорчу тебе пол, — с кривой усмешкой бросил киммериец.

Наряд Сони был лучше всех. Ее усы и брови необыкновенно шли к ней. Все говорили ей, что она очень хороша, и она находилась в несвойственном ей оживленно-энергическом настроении. Какой-то внутренний голос говорил ей, что нынче или никогда решится ее судьба, и она в своем мужском платье казалась совсем другим человеком. Луиза Ивановна согласилась, и через полчаса четыре тройки с колокольчиками и бубенчиками, визжа и свистя подрезами по морозному снегу, подъехали к крыльцу.

Аттея изумленно подняла брови. Все, что угодно ожидала она услышать, но только не это. Мольбы о пощаде, проклятия, — но не это! Сбитая с толку, она промедлила…

Наташа первая дала тон святочного веселья, и это веселье, отражаясь от одного к другому, все более и более усиливалось и дошло до высшей степени в то время, когда все вышли на мороз и, переговариваясь, перекликаясь, смеясь и крича, расселись в сани.

Конан сорвался с места одним громадным прыжком. К ней, к этой проклятой ведьме, дотянуться до ее разубранного ожерельями горла! А там будь что будет.

Две тройки были разгонные, третья тройка старого графа, с орловским рысаком в корню; четвертая — собственная Николая, с его низеньким вороным косматым коренником. Николай в своем старушечьем наряде, на который он надел гусарский подпоясанный плащ, стоял в середине своих саней, подобрав вожжи.

Ярость настолько переполняла Конана, что ему удался поистине сверхчеловеческий прыжок, Пальцы киммерийца уже готовы были вцепиться в шею волшебницы, ломая ей позвонки, но… захватили лишь воздух. Колдунья отпрянула с немыслимой быстротой.

И вновь раздался искренний серебристый смех. А в спину Конана словно бы ударил невидимый таран. Киммериец не удержался на ногах и растянулся во весь рост.

Было так светло, что он видел отблескивающие на месячном свете бляхи и глаза лошадей, испуганно оглядывавшихся на седоков, шумевших под темным навесом подъезда.

Аттея хохотала, хлопая в ладоши.

— Ой, насмешил, вот уж насмешил! Неужели ты думал, что мои заклинания не охраняют от подобного? Какая наивность!..

В сани Николая сели Наташа, Соня, m-me Schoss и две девушки. В сани старого графа сели Диммлер с женой и Петя; в остальные расселись наряженные дворовые.

Конан поднялся на ноги, зажимая кровоточащее запястье. Глаза его горели, однако на сей раз он воздержался от резких движений. Отойдя в сторону, он опустился на мягкий пуф.

— Пошел вперед, Захар! — крикнул Николай кучеру отца, чтоб иметь случай перегнать его на дороге.

Тройка старого графа, в которую сел Диммлер и другие ряженые, визжа полозьями, как будто примерзая к снегу, и побрякивая густым колокольцом, тронулась вперед. Пристяжные жались на оглобли и увязали, выворачивая как сахар крепкий и блестящий снег.

— Напрасно ты так верил в холодное железо, мой дорогой, — укоризненно заметила Аттея, направляясь к дверям. — Идмир, мой отец, в конце жизни добился очень многого. В том числе — и власти над кованым железом. Там, во дворе, ты добился успеха, поскольку магия Камня-Хранителя, как магия Земли, и впрямь не властна над сталью. Здесь, увы, железо уже бессильно. Ты видел, как оно выполняет мои приказы.

Николай тронулся за первой тройкой; сзади зашумели и завизжали остальные. Сначала ехали маленькой рысью по узкой дороге. Пока ехали мимо сада, тени от оголенных деревьев ложились часто поперек дороги и скрывали яркий свет луны, но как только выехали за ограду, алмазно-блестящая, с сизым отблеском снежная равнина, вся облитая месячным сиянием и неподвижная, открылась со всех сторон. Раз, раз толкнул ухаб в передних санях; точно так же толкнуло следующие сани и следующие, и, дерзко нарушая закованную тишину, одни за другими стали растягиваться сани.

Конан не ответил. Он сидел неподвижно, зажав левой ладонью рассеченное запястье, и его устремленный на ведьму взор горел такой ненавистью, что Аттея невольно вздрогнула.

— След заячий, много следов! — прозвучал в морозном скованном воздухе голос Наташи.

— У меня много дел — надо сотворить новых стражей взамен тех, что ты уничтожил. Я не стану тревожить тебя. Твои последние часы будут легкими. Смерть от потери крови — безболезненная и приятная смерть. Твое тело, мой дорогой, я отправлю радже Бхадару, как и обычно. А твой меч займет почетное место на моей западной стене. Да, кстати, чуть не забыла! Иди-ка сюда, мой маленький! — Ведьма поманила пальцем, словно подзывая невидимую собачонку. Нож Белого Круга вырвался из рук киммерийца и, скользнув по полу серебристой рыбкой, мгновение спустя оказался на своем всегдашнем месте. — Теперь вот все, — вздохнула Аттея. — Прощай! — И с этими словами ведьма вышла, плотно притворив за собой дверь. Несмотря на всю остроту своего слуха, щелчка замка Конан не услышал — створки наверняка замкнуло заклинание.

— Как видно, Nicolas! — сказал голос Сони. Николай оглянулся на Соню и пригнулся, чтобы ближе рассмотреть ее лицо. Какое-то совсем новое, милое лицо, с черными бровями и усами, в лунном свете близко и далеко, выглядывало из соболей.

«Это прежде была Соня», — подумал Николай. Он ближе вгляделся в нее и улыбнулся.

Северянин поднялся. Запястье обильно кровоточило. Если дело пойдет так дальше и он ничего не придумает, он и впрямь окажется в чертогах Крома. Нерушимое слово Конана будет нарушено, Тар останется в своем заточении… Как потом посмотрит Конан ему в глаза, когда они встретятся в день Последнего Суда?

— Вы что, Nicolas?

А в середине просторного покоя на эбеновой подставке мягко светился Камень-Хранитель, и все две с лишним тысячи его граней отражали все мыслимые превратности злой судьбы…

— Ничего, — сказал он и повернулся опять к лошадям.

Конан замер, не сводя глаз с камня. Ясно, что здесь наверняка устроена какая-то колдовская западня — иначе Аттея не бросила бы драгоценность в комнате с разъяренным пленником — но иного шанса, похоже, у киммерийца просто не было. Он попытался высадить дверь напрасно. Створки даже не дрогнули. И, если тут было применено достаточно сильное чародейство, в них можно было бить осадным тараном — без всякого для них ущерба.

Выехав на торную большую дорогу, примасленную полозьями и всю иссеченную следами шипов, видными в свете месяца, лошади сами собой стали натягивать вожжи и прибавлять ходу. Левая пристяжная, загнув голову, прыжками подергивала свои постромки. Коренной раскачивался, поводя ушами, как будто спрашивая: «Начинать? Или рано еще?» Впереди, уже далеко отделившись и звеня удаляющимся густым колокольцом, ясно виднелась на белом снегу черная тройка Захара. Слышны были из его саней покрикиванье, и хохот, и голоса наряженных.

Камень-Хранитель. Что там говорила эта тварь Аттея? Его чары — это магия Земли, и холодное железо ему не подвластно? Киммериец ухмыльнулся. Его обезоружили, и ведьма решила, что железа у него больше нет. Ранивший его нож не в счет.

— Ну ли вы, разлюбезные! — крикнул Николай, с одной стороны поддергивая вожжу и отводя с кнутом руку. И только по усилившемуся как будто навстречу ветру а по подергиванью натягивающих и все прибавляющих скоку пристяжных заметно было, как шибко полетела тройка. Николай оглянулся назад. С криком и визгом, махая кнутами и заставляя скакать коренных, поспевали другие тройки. Коренной стойко поколыхивался под дугой, не думая сбивать и обещая еще и еще наддать, когда понадобится.

На всякий случай Конан проверил, не снимаются ли со стен трофеи Аттеи — разумеется, они были закреплены намертво, и сорвать их было невозможно никакими силами. Ну что ж, ведьма считает, что он окончательно раздавлен — как бы не так!

Николай догнал первую тройку. Они съехали с какой-то горы, въехали на широко разъезженную дорогу по лугу около реки.

Киммериец распахнул плащ. Его пояс толстой кожи украшала массивная железная пряжка. В случае необходимости пояс можно было использовать и как оружие. Конан расстегнул его и, сделав петлю, метнул в Камень-Хранитель, пытаясь попасть по нему пряжкой.

«Где это мы едем? — подумал Николай. — По Косому лугу, должно быть. Но нет, это что-то новое, чего я никогда не видал. Это не Косой луг и не Дёмкина гора, а это бог знает что такое! Это что-то новое и волшебное. Ну, что бы там ни было!» — И он, крикнув на лошадей, стал объезжать первую тройку.

Вспыхнуло пламя. Все тело Конана пронзила судорога мгновенной острой боли, заставившая его глухо вскрикнуть и почти без чувств рухнуть на мягкий пол. Камень-Хранитель остался на прежнем месте. От пояса же уцелела одна только пряжка. Толстая воловья кожа обратилась в черный пепел.

Захар сдержал лошадей и обернул свое уже обындевевшее до бровей лицо.

Отползая, киммериец заметил, что тянущийся за ним кровавый след стал заметно шире.

Николай пустил своих лошадей, Захар, вытянув вперед руки, чмокнул и пустил своих.

Последняя надежда на Камень-Хранитель — с треском рухнула. Продолжая зажимать запястье, Конан поднялся. Его пошатывало, он с трудом удерживался на ногах.

— Ну, держись, барин, — проговорил он. Еще быстрее рядом полетели тройки, и быстро переменялись ноги скачущих лошадей. Николай стал забирать вперед. Захар, не переменяя положения вытянутых рук, приподнял одну руку с вожжами.

— Кром! — прохрипел он, подбирая все еще горячую пряжку. — Надо что-то придумать, иначе эта Аттея получит меня, словно заколотого к празднику кабана!..

— Врешь, барин, — прокричал он Николаю. Николай в скок пустил всех лошадей и перегнал Захара. Лошади засыпали мелким, сухим снегом лица седоков, рядом с ними звучали частые переборы и путались быстро движущиеся ноги и тени перегоняемой тройки. Свист полозьев по снегу и женские взвизги слышались с разных сторон.

Однако сказать всегда легче, чем сделать. Киммериец принялся мерять шагами покой… и мерял его до тех пор, пока голова не закружилась от потери крови.

Опять остановив лошадей, Николай оглянулся кругом себя. Кругом была все та же пропитанная насквозь лунным светом волшебная равнина с рассыпанными по ней звездами.

— Сейчас… — тяжело ворочая языком, пробормотал он. — Сейчас… вот только посижу немного…

«Захар кричит, чтобы я взял налево; а зачем налево? — думал Николай. — Разве мы к Мелюковым едем, разве это Мелюковка? Мы бог знает где едем, и бог знает что с нами делается — и очень странно и хорошо то, что с нами делается». — Он оглянулся в сани.

Конан тяжело опустился, почти рухнул в углу подле камина. Громадное тело, все перевитое жгутами мышц, внезапно обмякло. Воин лишился чувств.

— Посмотри, у него и усы и ресницы — все белое, — сказал один из сидевших странных, хорошеньких и чужих людей с тонкими усами и бровями.

Солнечные лучи играли на иссиня-черных волосах киммерийца, когда Аттея наконец соизволила вернуться. Белоснежный пол в покое был весь закапан кровью, словно в пыточной; а лежавший возле каминного зева человек был бледен, точно слоновая кость. Со щек исчез румянец; глаза запали и закрылись.

«Этот, кажется, была Наташа, — подумал Николай, — а эта m-me Schoss; a может быть, и нет, а этот черкес с усами — не знаю кто, но я люблю ее».

Капризно надув губки, Аттея лишний раз взбила пышные кудри. Ведьма была совершенно разочарована. Ее добыча ушла в лучший мир задолго до срока. Колдунья и не собралась держать данного северянину слова — она явилась в покой, чтобы пытками обратить его последние часы в адскую муку, и что же? Он, оказывается, успел умереть!

— Не холодно ли вам? — спросил он. Они не отвечали и засмеялись. Диммлер из задних саней что-то кричал, вероятно, смешное, но нельзя было расслышать, что он кричал.

Аттея осторожно подошла к лежащему. Грудь Конана не двигалась, глаза были закрыты. Пол вокруг него стал совершенно багровым. Колдунья наклонилась, вглядываясь пристальнее. Если он только потерял сознание, она приведет его в чувство — чтобы он узнал, наконец, что такое гнев Хозяйки Камня-Хранителя; все его сила и стойкость рассеются, как дым, и он будет корчиться у ее ног, моля о смерти. Мягким, гибким движением, обольстительная, словно суккуб, Аггея нагнулась к лежащему, нащупывая пульс.

— Да, да, — смеясь, отвечали голоса.

Руки Конана рванулись к ней навстречу, словно бросающиеся на добычу змеи. Раздался треск рвущейся ткани. Левая нога Конана, описав полукруг, сделала подсечку, и Аттея с коротким вскриком повалилась прямо на грудь киммерийцу. Однако вместо того, чтобы вцепиться ей в горло, ладони северянина скользнули под роскошное одеяние колдуньи. В бездонных глазах волшебницы на миг появилось нечто вроде усмешки.

Однако вот какой-то волшебный лес с переливающимися черными тенями и блестками алмазов и с какой-то анфиладой мраморных ступеней, и какие-то серебряные крыши волшебных зданий, и пронзительный визг каких-то зверей. «А ежели и в самом деле это Мелюковка, то еще страннее то, что мы ехали бог знает где и приехали в Мелюковку», — думал Николай.

— Так вот чего тебе надо… — начала было она, чувствуя жесткие и неимоверно сильные пальцы на своих бедрах. Ткань затрещала, и в тот же миг ведьма дико вскрикнула от непереносимой боли.

Действительно, это была Мелюковка, и на подъезд выбежали девки и лакеи со свечами и радостными лицами.

Железная пряжка Конана коснулась ее плоти. Взвился белый дымок. И в тот же миг весь облик Аттеи страшно изменился. Прекрасные волосы тотчас превратились в седые редкие космы. Высокий и чистый лоб рассекли бесчисленные морщины. Дивные глаза оказались обезображены катарактами. Щеки потемнели и отвисли, зубы выпали, обнажая черные десны. Руки ссохлись, и весь облик ее стал напоминать небрежно обтянутого кожей скелета.

— Кто такой? — спрашивали с подъезда.

Несколько секунд замершая Аттея в изумлении смотрела на себя, а затем лицо ее исказилось болью, и с полузадушенным воплем, скорее походившим на крик обиженного ребенка, она внезапно распростерлась на полу.

— Графские наряженные, по лошадям вижу, — отвечали голоса.

Конан приподнял тяжелую, кружащуюся голову. Он потерял слишком много крови, и последняя вспышка отняла все силы. Извиваясь, он пополз к Камню-Хранителю.

Ведьма осталась лежать неподвижно. Сердце ее не билось.

XI

Что ж, все произошло так, как он и рассчитывал. Аттея проговорилась, обмолвившись, что ей помогает магия Камня. Холодное железо, бессильное против самой волшебной сути колдуньи, разрушило поддерживавшие ее молодость чары, и этого удара она не перенесла. Старое сердце не выдержало, когда ведьма, впервые за много-много десятилетий, увидела себя в своем истинном облике.

Пелагея Даниловна Мелюкова, широкая, энергическая женщина, в очках и распашном капоте, сидела в гостиной, окруженная дочерьми, которым она старалась не дать скучать. Они тихо лили воск и смотрели на тени выходивших фигур, когда зашумели в передней шаги и голоса приезжих.

Конан осторожно пошевелил ногой поставку Камня-Хранителя. Ничего. Тогда, уже смелее, он протянул к драгоценности руку. Пальцы киммерийца коснулись теплой поверхности дивного адаманта — и в следующий миг нанесенная волшебным клинком рана закрылась. Чары Белого Круга не враждовали между собой.

Гусары, барыни, ведьмы, паясы, медведи, прокашливаясь и обтирая заиндевевшие от мороза лица в передней, вошли в залу, где поспешно зажигали свечи. Паяс Диммлер с барыней Николаем открыли пляску. Окруженные кричавшими детьми, ряженые, закрывая лица и меняя голоса, раскланивались перед хозяйкой и расстанавливались по комнате.

На руке киммерийца не осталось даже шрама. Осторожно завернув алмаз в полу плаща, Конан двинулся вниз по лестнице, на прощание прихватив с собой отлично уравновешенный меч с ножнами из трофеев мертвой ведьмы и зачарованный клинок Белого Круга.

— Ах, узнать нельзя! А Наташа-то! Посмотрите, на кого она похожа! Право, напоминает кого-то. Эдуард-то Карлыч как хорош! Я не узнала. Да как танцует! Ах, батюшки, и черкес какой-то; право, как идет Сонюшке. Это еще кто? Ну, утешили! Столы-то примите, Никита, Ваня. А мы так тихо сидели!

И, едва Конан захлопнул за собой бронзовые ворота, как всю округу потряс глухой подземный удар. В зачарованной башне рухнули перекрытия и балки, погребая сказочные богатства ведьмы под грудами обломков. Конан выругался.

— Ха-ха-ха!.. Гусар-то, гусар-то! Точно мальчик, и ноги!.. Я видеть не могу… — слышались голоса.

Хашдад бросился ему навстречу.

Наташа, любимица молодых Мелюковых, с ними вместе исчезла в задние комнаты, куда была потребована пробка и разные халаты и мужские платья, которые в растворенную дверь принимали от лакея оголенные девичьи руки. Через десять минут вся молодежь семейства Мелюковых присоединилась к ряженым.

— Конан, ты цел? Эта кровь на тебе — твоя или ведьмы?

Пелагея Даниловна, распорядившись очисткой места для гостей и угощениями для господ и дворовых, не снимая очков, с сдерживаемой улыбкой, ходила между ряжеными, близко глядя им в лица и никого не узнавая. Она не узнавала не только Ростовых и Диммлера, но и никак не могла узнать ни своих дочерей, ни тех мужниных халатов и мундиров, которые были на них.

— Моя, — криво усмехнулся киммериец. — Она оказалась крепким орешком, — добавил он уже тише. Невольно перед глазами северянина вновь появилась Аттея — молодая, прекрасная, полная томной чувственности и скрытого призыва… Конан с досадой ударил себя кулаком по колену и вновь выругался. — Все, теперь нам осталось только добраться до Пелия. Надеюсь, что Проклятье Идмира с гибелью ведьмы перестанет действовать…

— А это чья такая? — говорила она, обращаясь к своей гувернантке и глядя в лицо своей дочери, представлявшей казанского татарина. — Кажется, из Ростовых кто-то. Ну, а вы, господин гусар, в каком полку служите? — спрашивала она Наташу. — Турке-то, турке пастилы подай, — говорила она обносившему буфетчику, — это их законом не запрещено.

— Ты прав, друг Конан, ты прав, — услыхали они голос чародея. По своему обыкновению, он появился у них за спинами и совершенно бесшумно. — Аттея мертва? Расскажи мне, — потребовал колдун. — Я понял, что она погибла… пользуясь своими методами. Но теперь я хочу знать — как? Чем ты сразил ее?

Иногда, глядя на странные, но смешные па, которые выделывали танцующие, решившие раз навсегда, что они наряженные, что никто их не узнает, и потому не конфузившиеся, — Пелагея Даниловна закрывалась платком, и все тучное тело ее тряслось от неудержимого доброго старушечьего смеха.

— Как да чем… — проворчал киммериец, с наслаждением вытягиваясь на земле и жадно приникая к бурдюку с водой. — Сама она умерла, понимаешь, маг? Сама. От горя. Когда увидала — не без моей помощи — как она выглядит на самом деле…

— Сашинет-то моя, Сашинет-то! — говорила она.

После русских плясок и хороводов Пелагея Даниловна соединила всех дворовых и господ вместе, в один большой круг; принесли кольцо, веревочку и рублик^*, и устроились общие игры.

Маг изумленно поднял брови. — Вот оно как?.. Надо же, не ожидал от железокаменной Аттеи, что спокойно смотрела на гибель собственной родины, подобной чувствительности! Впрочем — для женщин всегда главное — их внешность, а остальное может гореть огнем… Ну что ж, самое трудное тебе удалось, Конан. Теперь отдай мне Камень-Хранитель, и я смогу точно узнать, где тебе разыскивать священную клепсидру. Мы пройдем по следам Ночных Клинков… и все узнаем. Дай же мне Камень!

Через час все костюмы измялись и расстроились. Пробочные усы и брови размазались по вспотевшим, разгоревшимся и веселым лицам. Пелагея Даниловна стала узнавать ряженых, восхищалась тем, как хорошо были сделаны костюмы, как шли они особенно к барышням, и благодарила всех за то, что так повеселили ее. Гостей позвали ужинать в гостиную, а в зале распорядились угощением дворовых.

Протянутая ладонь волшебника чуть заметно дрожала. Конан нахмурился. Зоркий киммериец заметил эту предательскую дрожь и, надо сказать, она ему чрезвычайно не понравилась.

— Нет, в бане гадать, вот это страшно! — говорила за ужином старая девушка, жившая у Мелюковых.

— Камень-Хранитель хорош для моих ран, — осторожно ответил он. — Мне доводилось слышать, магические талисманы во время подобного колдовства могут гибнуть… Я хотел бы пока держать его при себе.

— Отчего же? — спросила старшая дочь Мелюковых.

Черные глаза волшебника остро сверкнули.

— Да не пойдете, тут надо храбрость…

— Ты что же, не веришь мне, Конан из Киммерии?! МНЕ, МАГУ ПЕЛИЮ?!

— Я пойду, — сказала Соня.

— Я не верю никому, маг Пелий, — равнодушно ответил северянин. — Даже самому себе. Мне помнится, ты что-то говорил о короне, которую старый раджа завещал любому, кто выручит Камень-Хранитель? Я вообще-то бы не отказался. Так что мне не хотелось бы, чтобы с Камнем что-нибудь случилось.

— Расскажите, как это было с барышней? — сказала вторая Мелюкова.

Губы волшебника сжались, на щеках проступил румянец.

— Конан! Во время моего волшебства с Камнем ничего не случится, уверяю тебя! — Он с волнением облизнул губы.

— Да вот так-то, пошла одна барышня, — сказала старая девушка, — взяла петуха, два прибора — как следует, села. Посидела, только слышит, вдруг едет… с колокольцами, с бубенцами, подъехали сани; слышит, идет. Входит совсем в образе человеческом, как есть офицер, пришел и сел с ней за прибор.

— Ну и хорошо, — кивнул киммериец. — Вот и пусть полежит у меня. Да и потом, пожалуй, мы сохраним этот Камень. Я всегда мечтал стать королем чего-нибудь. А Хашдада сделал бы первым министром — или как там называется тот, кто помогает королям? А, приятель, как ты? — обратился он к кузнецу.

— А! А!.. — закричала Наташа, с ужасом выкатывая глаза.

Хашдад промолчал, — Пелий внушал ему не меньший страх, чем ведьма Аттея.

— Да как же он, так и говорит?

— Или ты отдашь мне сейчас Камень, — железным голосом начал Пелий, — или ты не дождешься от меня никакой помощи! Ищи следы Ночных Клинков сам!

— Да, как человек, все как должно быть, и стал, и стал уговаривать, а ей бы надо занять его разговором до петухов; а она заробела; только заробела и закрылась руками. Он ее и подхватил. Хорошо, что тут девушки прибежали…

— Са-ам? — тяжело усмехнулся Конан. Он сделал одно внезапное, стремительное движение, настолько быстрое, что Хашдад не смог различить ни начала его, ни конца, и сгреб мага за грудки. Кинжал Белого Круга оказался возле самого горла чародея.

— Ну, что пугать их! — сказала Пелагея Даниловна.

Полузадушенный Пелий захрипел; глаза его расширились от ужаса, едва он понял, что за клинок держит в руке киммериец.

— Мамаша, ведь вы сами гадали… — сказала дочь.

— Я вижу, ты узнал его, — почти ласково проговорил Конан, не обращая внимания на знаки испуганного Хашдада. — Ну, колдун, если ты не хочешь, чтобы эта штука случайно оцарапала тебя — ты будешь говорить. Зачем тебе Камень?

— А как это в амбаре гадают? — спросила Соня.

По лбу волшебника прокатилась первая капля пота.

— Зачем? — прежним ласковым голосом повторил Конан, прижимая грубо откованное лезвие к самой коже чародея. — Говори. Ведь если я сделаю еще одно движение — тебя не спасет даже твое искусство.

— Да вот хоть бы теперь пойдут к амбару, да и слушают. Что услышите: заколачивает, стучит — дурно, а пересыпает хлеб — это к добру; а то бывает…

Чародей судорожно сглотнул, но промолчал. Кулаки его рук беспрерывно сжимались и разжимались.

— Мама, расскажите, что с вами было в амбаре?

Конан нахмурился.

Пелагея Даниловна улыбнулась.

— Ну, похоже, ты сам все выбрал…

— Да что, я уж забыла… — сказала она. — Ведь вы никто не пойдете?

В тот же миг Пелий рванулся из рук Конана, словно змея из снастей змеелова. Конечно, не обошлось без чародейства; безупречная реакция на сей раз подвела варвара, и причиной этому, разумеется, было наложенное волшебником заклинание. Пелий оказался на свободе, и — о, ужас! — в пальцах его ярко сверкал Камень-Хранитель!

— Нет, я пойду; Пелагея Даниловна, пустите меня, я пойду, — сказала Соня.

Маг напыщенно расхохотался.

— Ну, что ж, коли не боишься.

— Ну, вот и все, глупец! — прогремел он. — Этот дуралей Тар направил тебя ко мне, не зная, что мой Орден, орден колдунов Нерг, вступил в союз с Ночными Клинками! А теперь, когда в наших руках — Камень-Хранитель, мы и вовсе станем непобедимы!.. Прощай!