– Я просто упомянула, что это одно из моих любимых мест, и он нашел для нас комнату в очаровательной маленькой гостинице. Стол поставят у окна, так что я смогу писать, любуясь на терракотовые крыши и зимнее солнце. А в перерывах мы будем гулять по улицам, исследовать все вокруг, останавливаясь в кафе и барах. Ох, это просто блаженство.

– Читала в журнале, что первый отдых вместе или укрепит, или разрушит ваши отношения, – откликнулась я. Я не хотела, чтобы это звучало пессимистично, но меня раздирает от контраста между тем, как ей повезло, и моей беспокойной жизнью.

– Полагаю, ты права. – Мое острое замечание ее не задело, она уверена в Дугласе. Она вернулась к сотрясанию клавиатуры, поглощенная своей «Дамой, знающей толк в преступлениях».

Я поставила ноутбук у кассы, набрала в адресной строке «illicithookups.com», указала, что ищу мужчину, и тут же их всплывает штук сто. Кто-то вместо своей фотографии прикрепил фото Брэда Питта или Дэвида Бекхэма, кто-то выставляет фото своих волосатых животов, демонстрируя расстегнутые штаны, кто-то фотографирует себя в зеркале в мерзких грязных ванных комнатах, множество мужчин одеты во всевозможные костюмы для ролевых игр: дети, куклы, собаки, палачи – кто во что горазд. Некоторые, их меньшинство, но все равно достаточно, прячут свое настоящее лицо за стандартной стоковой фотографией галантного джентльмена в вечернем костюме с коктейлем в руке. Найти Феликса в этой толпе невозможно, поэтому я решаю притвориться мужчиной в поисках распутной женщины, и тут же попадаю на страницу, полную фотографий женщин в кружевных лифчиках, чулках и шпильках. Большинство фотографий напоминают «Пятьдесят оттенков серого» – мягкие черные наручники, кожаные плетки опускаются на вздымающуюся грудь, откляченные ягодицы или бедра. Что-либо более откровенное, впрочем, демонстрируется только по подписке в сто двадцать фунтов в месяц, которая также открывает доступ к переписке с «девушкой из ваших фантазий», при этом есть возможность встретиться с ней и в жизни.

Я нажала на фотографию худой женщины под ником «Игривая Пандора», эта фотография хотя бы показывала чуть больше, чем одну часть тела: она раскинулась на кровати, на ней почти нет одежды, ребра выпирают, голова откинута назад, обнажая шею, но лица не видно, и я на секунду подумала, что это может быть Скарлет. Но затем я увидела запись на ее странице: «Сочная очаровашка сорока двух лет в поисках опытного бога секса для горячей ночки», – и аж фыркнула от смеха. Дафна демонстративно бросила на меня взгляд. Прочитав дальше, я узнала, что Пандора очень любит «бондаж, садомазохизм, готова рассмотреть любые необычные предложения». Я нажимала на другие фотографии: Секси-секси, Бэтси Бесподобный зад, Мадам Милли (аллитерация здесь была практически обязательным условием). Женщины стояли на четвереньках, задом кверху, делая на камеру похотливо-кокетливое выражение лица, иные же были, наоборот, строгими госпожами, затянутыми в черную кожу или латекс, размахивающими всевозможными пыточными инструментами, так что я даже задалась вопросом, неужели такое можно купить на «Ибэе». Вся реклама, что попадалась мне на глаза, была на одну тему: призыв пуститься в сексуальные похождения, которые включали бы в себя боль и доминирование.

Я открыла «Досье» и выписала все вероятные варианты развития событий. Возможно, Скарлет узнала от меня, что Феликс проявляет агрессию в постели, и тогда стала искать его на этом сайте, который предназначен именно для любителей грубого секса. Это вполне возможно, если она вносила оплату в сто двадцать фунтов. Или все было иначе? Скарлет встретила Феликса на этом сайте давным-давно, а потом стала искать его среди Хищников на controllingmen? Конечно, я быстро сообразила, что такого быть не может, потому что я называла Феликса «Икс», так что его личность не была раскрыта. Я вернулась на сайт illicithoolups, стала просматривать профили, пытаясь найти Скарлет, и отметила несколько, которые могли бы принадлежать ей, но мне не попадалось ничего достаточно убедительного.

* * *

Добравшись домой с работы, я позвонила Уилфу. Это была моя первая попытка восстановить общение с тех пор, как он вышел из «Олбани» во время того нашего обеда, разозленный тем, что я, оказывается, сумасшедшая. Он не ответил, и телефон предложил оставить голосовое сообщение, но я решила ничего не говорить. Уилф перезвонил через пять минут.

– Привет.

– Привет.

– Я прощен?

– За что?

– За то, что ушел тогда… Я все это время хотел тебе позвонить. То, что ты сказала, Калли, просто выбило меня из колеи… Но я хочу знать больше. Ну, я к тому, что, кажется, какие-то недобрые люди из интернета втянули тебя в отвратительную историю, и тебе нужно, чтобы на твоей стороне был друг.

Я не выдержала:

– Именно это и произошло! Я не могу разобраться, что правда, а что нет.

– Станет ли тебе легче, если я приеду, повалю тебя на постель и займусь с тобой любовью?

– Может быть… Попробовать определенно стоит. – Я улыбалась, по-настоящему, искренне улыбалась, впервые за долгое время. – Приезжай, я дома.

* * *

Это действительно помогло. Очень здорово помогло. После стольких месяцев, в течение которых я отчаянно пыталась разобраться хоть в чем-то, получить хоть какой-то контроль над своей жизнью, целиком и полностью отдаться ему было чудесным и радостным освобождением. Быть с ним, губы к губам, кожа к коже.

После я надела его рубашку, наслаждаясь земным, древесным ароматом, думая о несчастной Тильде, кутавшейся в рубашку Феликса после его смерти. Я неспешно побрела в соседнюю комнату, расслабленно пытаясь найти свой телефон. Мы договорились, что тайская кухня (зеленое карри с курицей, рис и пиво) нам подойдут как нельзя лучше, и нужно было сделать заказ. Телефон завалился в щель между подушками, достав его, я плюхнулась на диван, собираясь искать номер ресторана. К сожалению, я не могла не заметить новое письмо от Скарлет. Мне хотелось проигнорировать его, сделать вид, что ее не существует, но притяжение было слишком велико, и вот, против воли, я снова оказываюсь подхвачена этим потоком, и, желая увидеть, насколько она зла, что я не приехала, открываю письмо.



Дорогая Калли,

Очень жаль, что ты не смогла приехать в Манчестер. Это меня огорчило. Но теперь это уже не важно, потому что сегодня случилась ужасная трагедия. Любовь всей моей жизни, Люк Стоун, умер от передозировки наркотиками. Я знала, что он иногда колется, но даже не подозревала, что его жизнь может быть в опасности. Вернувшись домой, я обнаружила, что он мертв. В его память я создала страницу на сайте deardepartedfriends.com[19] Подумала, что тебе нужно знать об этом.

Твоя Скарлет.



Уилф вышел из спальни, раздетый, похожий на медведя, с хитрой улыбкой, которая исчезла, как только он заметил мое выражение лица.

– Посмотри на это.

Он медленно прочел письмо Скарлет. Затем прочел снова.

– Черт. То есть… Черт… Калли, тебе следует идти в полицию.

41

Мы отправились в ту же комнату, что и прежде, в маленькую камеру для допросов, в которой нет ничего, кроме стола и четырех стульев.

– Так что же привело вас сюда снова? – Голос у нее такой, что становится понятно – она устала как собака. Похоже, она спала в той же одежде, которая сейчас на ней: помятый бежевый пиджак и желтая футболка с пятном от кофе. – Я ведь посоветовала сделать перерыв в вашем любительском расследовании? – Она громко зевнула для пущего эффекта.

– Случилось нечто ужасное. Помните, я рассказывала вам про Скарлет, то есть Шарлотт, про то, что она хотела, чтобы я убила ее парня? Так вот, он мертв. Люк Стоун мертв…

Мелоди придвинула стул ближе, наклонилась, зыркнув на меня через весь стол, как бы намекая: «Надеюсь, это не очередной ваш бред, мисс Фэрроу».

– Вам лучше бы объясниться.

– Посмотрите. – Я передала ей распечатанное письмо Скарлет. – Она пишет, ей жаль, что я не смогла приехать в Манчестер – жаль, что я не приехала и не убила Люка. Она дала мне диаморфин и шприцы, чтобы я приехала и сделала ему инъекцию… Но я отказалась, и она сделала это сама. Посмотрите же.

Она прочла, потом еще раз, и ее голос изменился. Она как будто проснулась.

– Я позову коллегу. Думаю, мы оба должны это услышать.

Она ненадолго покинула комнату и вернулась вместе с молодым человеком с растрепанными сальными волосами.

– Это детектив-констебль Рамеш Шарма. Если вы не против, я хочу, чтобы он присутствовал тут и делал заметки. Мы также запишем нашу беседу.

– Я согласна. – Я села ровно, как будто это мой первый рабочий день и я хочу произвести хорошее впечатление.

– Хорошо. Давайте вернемся к началу… Вы говорили, что Шарлотт… Вы не знаете ее фамилии? Ладно. В общем, эта Шарлотт хотела, чтобы вы убили ее парня?

Все настолько запутано. Мне нужно было рассказать и о Феликсе, и я пыталась описать это все настолько хорошо, насколько возможно. В прошлый раз я этого не сделала, но сейчас я показала Мелоди фотографии комнаты Феликса в отеле «Эшли Хаус».

– Видите, как странно? Это все кажется спланированным, так чисто и аккуратно, и видите, он даже не притронулся к подносу с едой, но при этом в его желудке был найден изюм. Это совпадает с тем, что сказала мне Шарлотт. Она явно была там, вы так не думаете? Как она вообще могла войти к нему в комнату с завтраком? Он не заказывал завтрак. И она ведь должна была провести там какое-то время, чтобы сделать ему укол… Разве не очевидно, что Феликс знал ее? Я узнала, что Феликс был пользователем сайта «illicithookups.com», он для любителей садомазохизма. Я знаю, что Шарлотт любит грубый секс. И Феликс тоже. Может ли быть, что она нашла его на этом сайте? Добавила в друзья? Разве это не требует расследования?

Она позволила мне говорить без остановки, и это такая радость и облегчение – передавать мое расследование в руки профессионала. Наконец-то! Если она и спрашивала о чем-то, то чтобы выяснить отдельные факты: как звали сотрудницу отеля, которая сделала фотографии? Есть ли у меня другие переписки с Шарлотт? Могу ли я предоставить им ее адрес?

Спасибо ей, что она не стала расспрашивать меня о том, насколько я сама причастна к этому делу, и когда я подобралась к концу монолога, она сказала:

– Хорошо, Калли. Этого пока хватит. Мы договоримся о том, когда вы сможете сдать шприцы и диаморфин, которые дала вам Шарлотт, в ближайший полицейский участок.

Пока она произносила эти слова, я чувствовала, как будто меня что-то пожирает изнутри, словно мое нутро переполнено паразитами.

– Простите… Я выкинула их в помойку… Это так глупо с моей стороны…

Взгляд, которым обменялись Мелоди и Рамеш, значил многое. Идиотка-свидетельница проворонила улики. Или того хуже, они убедились, что я все-таки лгунья, фантазерка. Мелоди словно сдулась, осела в своей мятой и запятнанной одежде.

– У нас есть ваши контакты, так что можете ждать звонка от меня через пару дней… – Она снова была раздражена и уже не скрывала этого. – А пока прекратите активные действия. У вас буйное воображение, держите его под контролем, и тогда у нас будет больше шансов докопаться до правды.

– Спасибо… Спасибо вам. Вы увидите Шарлотт сегодня? Вызовете ее на допрос?

– Я не могу обсуждать это с вами. Но просто поверьте мне на слово, мы серьезно относимся к вашему заявлению и тщательно проведем расследование. – К ней вернулась усталость.

– Я рада. – И это действительно так. Несмотря на мой идиотизм, мне кажется, что Мелоди Сайкс возьмется за дело. И с меня будет снят тяжелейший груз.

42

Дафна сказала:

– Ты выглядишь лучше, Калли. Ты была такая убитая последнее время, но теперь что-то изменилось…

– Я стараюсь собраться с силами. После смерти Феликса…

– Это правильно. Представляешь, у меня так хорошо идет книга, что я, пожалуй, распечатаю черновик и попрошу тебя прочитать его. Твое мнение ценно для меня…

Мне было приятно слышать это, и утро я провела с большим удовольствием – за чтением ее романа. Мне понравились частные детективы, которых она придумала, Мэйзи Фозергилл и Гермиона Свифт, и коварные закулисные игры в кругу их знакомых. А еще там полно больших загородных домов, паровозов, полуденного чая, и время пролетает незаметно. Я читала, пока прямо перед обедом в магазин не зашла Тильда. Она не предупредила о том, что собирается прийти, и я была удивлена тем, что она выглядит иначе. В ней больше энергии, чем было раньше. Глаза сияют почти неестественным блеском. Одета она получше, не какое-нибудь твидовое пальто или шляпа. Просто модные джинсы (одна из этих фирм со странными названиями: «XXOX» или «Paradise in the Park»?) и строгий пиджак, дорогой на вид. Дафна говорит:

– Ох… Было очень печально услышать о кончине вашего мужа. Мои соболезнования.

Тильда ответила вежливо, но говорила спешно, даже слишком.

– Спасибо. Вы очень добры. Мы были женаты всего пару недель… Я только начинаю осознавать это.

– Понимаю.

– Я хотела узнать, можно ли Калли отлучиться с рабочего места на полчаса или около того…

– Да, да… У нас нет срочных дел, так что все в порядке.

Мы снова пошли в «Олбани», взяли только кофе (для нее) и горячий шоколад (для меня), потому что было одиннадцать, слишком рано для обеда. Я подбадривала себя, собираясь поговорить начистоту и сознаться во всем: рассказать, что украла флешку, прочла ее письмо. Я не знала, насколько далеко стоит заходить, рассказывать ли о Скарлет и о том, что, боюсь, Феликс умер не своей смертью – это как-то чересчур для нее в нынешнем состоянии, горе слишком велико… Я отпила горячего шоколада и собиралась уже начать свою речь, когда Тильда заговорила:

– Калли, в последнее время я пытаюсь принять решение… Мне так плохо, я все плачу и плачу, даже задумываюсь о том, чтобы наглотаться чего-нибудь, убить себя.

Она изо всех сил старалась, чтобы эти слова прозвучали быстро, говорила с придыханием и пустой поспешностью, одновременно рисуя пальцем разные фигуры на столе.

– Мне так сильно его не хватает…

Она вся скрючилась и посмотрела на меня таким тяжелым взглядом.

– И хуже всего становится, когда я дома, на Керзон-стрит. Он сделал это место своим, выбирал ведь все сам: цвета стен, пола, украшения интерьера, кровать, даже посуду и столовые приборы. Я хожу там и вижу его в каждой детали, вижу его готовящим этих дурацких кальмаров на кухне, вижу, как он смотрит кино с нами вместе, лежит на кровати, и почти перестаю дышать. Его призрак словно запечатан в самих стенах этого дома. И меня не утешает его присутствие, как некоторых людей, которые оставляют комнаты почивших родственников нетронутыми, такими же, какими они были при их жизни, делая из них едва ли не святилища. Черт, это невыносимо… Все вокруг говорит мне о том, что он был здесь, напоминает о том, что его больше нет. И никогда не будет.

Она попыталась выпрямиться, но не смогла.

– В общем, Калли. Вот что. Я решила уехать из Англии. Я поеду в Лос-Анджелес, попробую пробиться там, сниматься в фильмах. Уже побеседовала с агентом в Америке, он говорит, у меня хорошие шансы, если судить по сценариям, которые мне присылают после «Ребекки», и роль в «Зависти» тоже должна помочь. Помнишь, я тебе рассказывала. Тот фильм, который напомнил мне «Одинокую белую женщину». А еще этот агент обещал помочь найти хорошее жилье в Лос-Анджелесе!

Она казалась одновременно и опустошенной, и доходящей до маниакального состояния.

– Для меня это лучший способ двигаться вперед… А мне нужно двигаться. Не для того, чтобы забыть его, конечно. Но чтобы почтить его память хорошей работой. По-настоящему почтить. Роли в хороших фильмах, требующие полной отдачи – вот чем бы он мог гордиться.

Я так удивилась, что впала в ступор. Наконец, я смогла выдавить:

– Я не понимаю… Как долго ты собираешься там пробыть?

– О, смотря сколько это займет времени! – Она говорит об этом так, как будто это произойдет в каком-то необозримом будущем.

Мои мысли перетекают к практической стороне вопроса, к препятствиям.

– А разве тебе не нужна будет грин-карта?

– С этим все просто – Феликс ведь американец. А я была его женой. Так или иначе, в сфере кинематографа с этим не возникает проблем, если тебе предложили хорошую роль. Это работа, которая не зависит от страны.

– А что насчет денег?

– Я могу продать квартиру на Керзон-стрит, если нужно. Но ты можешь пожить там некоторое время. Там гораздо лучше, чем у тебя.

– Ты хочешь сказать, ты уезжаешь совсем скоро?

– Да… Я не могу здесь больше находиться… Я тебе уже говорила, быть одной в этой квартире… Это просто разрывает меня изнутри.

– Но это ведь будет выглядеть так некрасиво. Он умирает, ты уезжаешь.

– Черт подери! Мне плевать, как это будет выглядеть. Меня это не волнует. Я разваливаюсь на части и мне нужно спасать себя. – Теперь ее отчаяние стало совершенно очевидным.

И все же я сказала ей:

– Тильда… Пожалуйста, не уезжай! Я буду так скучать по тебе.

Она поднялась, подошла ко мне и обняла меня так душевно и тепло, как никогда раньше. Я ощутила весь масштаб ее решения. Она хотела отрезать себя от всего: от Англии, от Керзон-стрит, от меня. Внутри я кричала: «Этого не может быть!»

– Знаю, ты будешь скучать, маленькая. Но я буду на связи. И буду приезжать иногда… Ну чего ты… Чип-чип.

– Я смогу навещать тебя?

– Может быть… Может быть, сможешь. – Прозвучало это, как «нет». – Я уеду на следующей неделе. Возьму запасной ключ у Евы, и ты сможешь переехать.

Я не сказала ей, что у меня уже есть запасной ключ. Просто сидела в шоке и безмолвии, отчаянно пытаясь все осознать.

43

Тильда уехала в Лос-Анджелес, а я переехала на Керзон-стрит. Не успев даже распаковать чемодан, я направилась к шкафу с бельем, копаясь в нем в поисках своего лекарства. Флешка была на месте – в последней наволочке на самом дне ящика. Я достала ее, вставила в ноутбук и тут же получила вознаграждение за свои старания.



Да, Калли, я знаю, что ты это читаешь. Я знаю, что ты рылась в моих вещах, искала что-то, что можно съесть, пыталась узнать о моей жизни, и ты бы никогда не прошла мимо моего любимого тайника. Ты думаешь, что знаешь меня, что знаешь всю мою подноготную, но я знаю тебя лучше!

Для тебя, сестричка, у меня есть последнее послание, скажу как есть: прекрати свою неустанную слежку. Ты думаешь, что в моей жизни есть какие-то тайны, которые надо раскрыть, но их нет. Я просто женщина, потерявшая мужа, скорбящая вдова. Позволь мне ею быть. Феликс был харизматичным чудаком с пристрастием к излишнему контролю, он трагически умер по нелепой и жестокой случайности, из-за дурацкого сердечного заболевания. Да, он был опасен, да, он манипулировал моими чувствами – теперь, когда его не стало, я это понимаю – и я могла умереть первой. Но теперь все кончено, и мне нужно двигаться вперед.

Постарайся принять мои решения. У меня будет новая жизнь, новые роли, агент в Америке очень вдохновлен тем, какие перспективы ждут меня в Лос-Анджелесе… Я смогу забыться в работе и, возможно, обрету настоящий успех. Это будет большим облегчением после такой травмы, после смерти Феликса. Я надеюсь, что смогу и достаточно побездельничать, праздно шатаясь по вилле, расположенной где-нибудь среди холмов Голливуда, прерываясь на сон, плавание в бассейне, а может, даже попробую освоить медитацию!

Что насчет тебя, Калли, наполни свою жизнь чем-то полезным, подумай о собственных амбициях. И действуй, попробуй воплотить что-то! Ты сможешь! И мое предложение остается в силе: если тебе понадобится психолог, я оплачу, и ты можешь оставаться на Керзон-стрит столько, сколько захочешь, меня не затруднит оплачивать коммунальные счета. Я могу себе это позволить, я унаследовала деньги Феликса. Он умер слишком рано, не успев заработать тех миллионов, о которых мечтал, но там достаточно и для тебя, и для меня.

В общем, пойми, что наша прежняя жизнь закончена и будущее начинается сейчас.

Тильда.



Думая о ее письме, я бродила по квартире в поисках чего-нибудь, что можно было бы съесть. Она права на этот счет. Я поискала в ванной, надеясь, что она что-нибудь оставила, старую зубную щетку или помаду, с которой можно было бы соскрести верхний слой. Но ничего нет. Она вывезла все, кроме некоторой ненужной одежды, здесь больше не было ничего от нее, все Феликс, Феликс, один сплошной Феликс.

Я лежала на кровати, перечитывая письмо и удивляясь тому, как изменился ее тон. Не было больше Тильды, обезумевшей от горя, теперь она зарывалась в глубь себя в поисках оптимизма, представляла светлое будущее, и я должна бы порадоваться за нее. Но я не могу радоваться. Все произошло слишком быстро. Я знала, что на самом деле она сейчас только на первых стадиях горя, а ее настоящие чувства – это водоворот из боли и гнева. Жизнерадостность в последних строчках ее письма можно объяснить исключительно тем, что это все душераздирающая фальшь, и я подумала: если она способна на такие восхитительные и невероятные усилия, чтобы выжить, то и я должна быть сильной. Я не должна сдаваться, останавливаться, какой бы уставшей или павшей духом я себя ни чувствовала, и я снова открыла «Досье», прокручивала его вниз, останавливаясь в случайных местах, и читала то, что писала в начале лета, уделяя особое внимание своим наблюдениям за внешностью Тильды: о ее похудевшем лице, нервном взгляде, неопрятном виде. Затем я попала на заметку, о которой совсем позабыла: «Подозревает ли Фелисити Шор, что что-то не так? Есть ли у нее еще какая-то информация?» – Казалось, это было так давно. Тогда я обыскивала Керзон-стрит на предмет хоть каких-нибудь ключей к разгадке и услышала сообщение на автоответчике, в котором агент Тильды умоляла ее: «Давай пообедаем или как-то еще встретимся и посмотрим, какие у тебя есть варианты». И я решилась: в качестве последнего усилия и ради Тильды – я увижусь с Фелисити Шор.

* * *

Она сказала, что сможет уделить мне пару минут в дневное время. Я дошла пешком до ее офиса в Сохо.

– Здравствуй, Калли. – Она приветливо протянула мне руку, ее пухлая ладонь была слегка влажной. Крупная женщина в одежде большого размера: пурпурный свитер кроя летучая мышь поверх длинной зеленой юбки из джерси. А еще на ней куча украшений: броское серебряное колье со свисающими пластинками, наверное, африканское, толстые серебряные браслеты, гигантские голубые очки.

В ее кабинете беспорядок, везде развешаны фотографии клиентов, глянцевые фотопортреты и фотографии актеров во время работы, на сцене театра или на съемках. Я уселась в предложенное мне мягкое кресло, слегка растерявшись от фотографий и запаха сигарет, и думала о том, как мне объясниться, с чего начать беседу. В голове было совсем пусто, и вот она заговорила:

– Я пыталась связаться с Тильдой, но она не перезванивает. Поэтому, думаю, она избегает прямого контакта со мной. Она отправила тебя в качестве посредника?

– Да, это так, – солгала я. – Вы знаете, что она уехала в Лос-Анджелес?

– Что? Нет, не знаю. Первый раз слышу… – Она опустила кулак на стол, без усилия, но все ее браслеты посыпались вниз, вызывая ассоциацию с игрушкой-пружинкой.

– О! – Мое замешательство было очевидно. – Она уехала только что… Всего пару дней назад.

— Да любой из нас. Помнишь Джека Броди?

Она наклонилась вперед, уложив массивный бюст на стол, заваленный вещами.

— Мозеса? Твоего друга Мозеса?

– Понятно. Ну, она ведь всегда этого хотела, верно? Поработать в Америке? Но она знает, что я об этом думаю: сперва ей нужно укрепить позиции здесь… Ты знаешь, она ведь держалась очень высокомерно во время съемок «Ребекки». Вести себя как суперзвезда, когда ты только начинаешь – не самый разумный шаг. Из-за этого ей трудно искать новые предложения.

— Да, — сказал он, глубоко задумавшись и закрыв глаза. Теперь он был далеко от нее. — Моего друга Мозеса. — Она взмахнула рукой у него перед глазами, и он вернулся из забытья. — Зачем я ломаю себе над всем этим голову?

– Но у нее же будет роль в «Зависти»?

— Вот ты говорил о такой замечательной вещи, как исключительное право. Право владеть безраздельно. Помнишь?

Фелисити рассмеялась с большой иронией в голосе.

— Оставь. Не будем больше об этом говорить.

– Да уж, это все, конечно, хорошо, но фильм малобюджетный, а Роберт Гэллоуэй – не слишком опытный режиссер. Такое сочетание не сулит ничего хорошего… Но она теперь никого не слушает… – Даже несмотря на то, что все это время она сидела на месте, ей как будто не хватает дыхания.

— Нет! Я хочу об этом говорить. Милый! Разве ты стал бы меня с кем-нибудь делить? Разве ты не хочешь владеть мной безраздельно?

– Но она слушала Феликса…

— Ты сама затеяла этот дурацкий разговор, — сказал он, откидывая у нее со лба волосы.

– В каком смысле?

— Я затеяла разговор о тебе. И вдруг ты заговорил с такой страстью, какой я у тебя не подозревала. И о чем? Не обо мне. Ты бывал когда-нибудь так разговорчив в пустыне?

– В смысле, он был строг к ней. Говорил, чтобы она не бралась за второсортные роли…

— Ночные часы в карауле иной раз тянутся бесконечно.

Браслеты на руках снова пустились в пляс, производя шум. Она поставила локоть на стол и потерла подбородок пальцами.

— А обо мне ты когда-нибудь думал?

— Часто.

— Как о чужой жене?

– Правда? – спросила она. – Мне так не показалось, когда она приходила. Второсортные, как ты их называешь, роли – это единственное, что ей перепадало, да и то нечасто. И, кажется, она только рада была за них взяться.

— Наверно.

У меня сложилось впечатление – хотя я была здесь всего пять минут – что она недолюбливает Тильду. А еще она уже выдала мне всю необходимую информацию, и я могу уходить. Деловым тоном я сказала:

— Я очень часто думала о тебе. Очень часто. Постоянно.

– Что ж, спасибо вам, Фелисити. Тильда просила передать, что ее не будет некоторое время, а потом, через восемь недель, она вернется на съемки «Зависти» и тогда свяжется с вами.

— Вот и нехорошо.

— Я ведь тайком была в тебя влюблена. Меня всегда к тебе тянуло.

Уходя, я окинула взором хаос в комнате: стопки книг на стульях, постеры с актерами неопрятно прикреплены к стенам кнопками или скотчем, плетеное покрывало накинуто на шкафчик. И вот я заметила фотографию, прислоненную к книгам на полке, на ней Тильда и несколько ее друзей-актеров со студенческих времен. Я рассмотрела ее: Тильда обнимает своих лучших друзей из Королевской школы драмы и ораторского искусства, вид у нее расслабленный, радостный. Все трое такие позитивные, молодые люди с горящими глазами, готовые вырваться на свободу и оставить след в этом мире.

— Не стоит над этим шутить.

Я поспешила на Керзон-стрит и написала в «Досье»:

— Ну, хорошо, дорогой, не сердись. А почему? Почему мне нельзя было о тебе думать?



— Нельзя.

Тильда утаивала правду о своей карьере. Не все шло гладко, она некрасиво вела себя во время съемок «Ребекки», а единственная роль, которую ей удалось заполучить с тех пор – роль Элен в «Зависти», малобюджетном фильме от неизвестного режиссера. Она поехала в Лос-Анджелес вопреки советам своего агента, Фелисити Шор. Похоже, это шаг, сделанный в отчаянии, и я боюсь, что она впала в депрессию и плавно приближается к нервному срыву.

— Ах, какой строгий!

— Да, строгий.

44

— И ты не захочешь меня ни с кем делить? Ты настаиваешь на своем исключительном праве?

Суббота, десять утра, Керзон-стрит. Я лежала в постели с Уилфом, наши ноги переплетались, и мы оба уставились в потолок. В этот момент я не думала о Тильде, я была в мире, где есть только Уилф, и мне было спокойно и безопасно.

— Настаиваю.

– Я люблю работать в саду, – сказала я. – Думаю, потому, что это дает мне возможность не думать. В книжном магазине я размышляю целый день напролет и, таким образом, дошла до крайней степени одержимости и паранойи… В саду же мой мозг словно замолкает, и это великолепно – я могу наслаждаться простыми ощущениями от всего окружающего, без моих дурацких мыслей, которые лезут отовсюду и все портят. Просто чувствовать. Свежий воздух, мягкую землю, жизнь животных, от червяков до птиц. А еще я заметила, когда начинаешь копать, прилетает малиновка.

— Ну, скажи мне это еще раз.

— Я скажу, что ты самая нежная, самая добрая…

– Я рад, что ты поняла это, – сказал Уилф. Он проводит пальцем по контуру моей талии, по животу и костям таза.

— Я буду очень доброй. Ты хочешь, чтобы я была доброй?

– О да. Теперь точно. – Я перевернулась, оказавшись над ним, и он обнимает меня, скользя пальцами по изгибам моих лопаток и спине.

— Да, конечно. Хочу!

– Знаешь, – продолжила я, – когда я была маленькой (это был мой седьмой день рождения), мы были в окрестностях Кента, я бежала вниз с большого холма и упала прямо в кусты. Застряла там, моя рука погрузилась глубоко в землю, и я нашла череп животного. Мама предположила, что он, наверное, принадлежал ягненку, это меня так тронуло, что я заплакала.

— Попроси.

– Это одновременно и рождение, и смерть, и ты чувствовала ответственность за жизнь, которая продлилась так недолго… И за мать, потерявшую дитя.

— Не буду.

За эти слова я поцеловала его в щеку, покрытую щетиной, а потом на другом конце комнаты зазвенел телефон. Я завернулась в одеяло и, спотыкаясь, пошла отвечать. Это оказалась Мелоди Сайкс, она работала, несмотря на выходной.

— Тогда хоть скажи! Пожалуйста. Ну, пожалуйста, Скотти.

– Калли, надеюсь, вам удобно говорить… Я хотела сообщить вам о нашем расследовании. Мы поговорили с Шарлотт Уотс, с друзьями и родственниками Люка Стоуна и пришли к выводу, что нет смысла продолжать расследование. Вскрытие подтверждает передозировку, и, учитывая его историю с наркотиками, они, скорее всего, были введены им самим.

— Твоя необыкновенная доброта…

Я повернулась спиной к стене в поисках опоры.

— Ты правда так думаешь? Я добрая? Очень добрая?

– Но вы ведь видели нашу переписку с Шарлотт? Как же вы не понимаете, что все это значит?

— У меня нет слов…

– Я понимаю, вы считали, что втянуты в какой-то заговор с убийствами, Калли. Но мы обязаны судить по четким доказательствам, а не по фантазиям, будь они ваши или Шарлотт.

— Видишь, что человеку нужно? Доброта. Безраздельность. Принадлежать безраздельно, понимаешь? Ах, как я в этом нуждаюсь! Если бы ты только знал! Вот эта самая безраздельность. Ну, скажи же мне что-нибудь еще.

Она повесила трубку, и я пересказала ее слова Уилфу, который сел в кровати и издал долгий гортанный вздох.

Что он мог ей сказать?

– Ну, это отличные новости! Что может быть лучше? Теперь ты можешь забыть о чертовой Скарлет, которая тебе уже все мозги запарила, и я смогу заполучить тебя обратно, тебя настоящую.

— Я тебя убью, если ты будешь молчать. Ну скажи мне хоть что-нибудь!

– Серьезно? Ты правда думаешь, что все позади? – Мои слова прозвучали как сарказм, но потом я тоже вздохнула. Как бы мне хотелось согласиться с ним.

— О любви никто на светеВерных слов не может выдумать…

— Да, да! Говори! Я не знала, что ты такой… Ты всегда от меня прятался. Ну скажи еще что-нибудь. Ну, пожалуйста…

– Теперь я знаю ее настоящее имя, – сказала я. – Шарлотт Уотс.

— О любви никто на светеВерных слов не может выдумать…

Уилф выбрался из постели и пошел в ванную бриться. Он стоял перед раковиной, из открытого крана текла вода, а я устроилась позади него, обняв за пояс и подглядывая в зеркало на наше отражение, чтобы увидеть, как мы смотримся вместе, хорошо ли сочетаемся. Кажется, хорошо. Его рыжие волосы растрепаны, глаза красные и слегка запавшие после секса. Я тоже выглядела, как после урагана – спутанные волосы, румянец на щеках, старый халат Тильды небрежно накинут сверху. Я обратила внимание на смесь запахов, коктейль из моего аромата и его, из запахов тел, и почувствовала себя счастливой. Осмотрелась: по ванной были разбросаны использованные полотенца, открытый тюбик пасты, что-то из косметики (тушь, помады), грязная одежда Уилфа на полу. Период минимализма для этой квартиры остался позади.

— Какой ты необыкновенный! И как нам необыкновенно хорошо. Господи, я, кажется, умру, так мне хорошо. Видишь, я плачу. Видишь, как мы счастливы…

– Пойдем отсюда, давай выпьем хорошего кофе в «Копернике», – сказал Уилф.



– Хорошо. – Теперь я снова пила кофе.

Мы сели за столик у окна, тот, который я выбрала в начале лета для слежки за Тильдой. (Теперь я могу признаться себе, что это была слежка. И я действительно была «навязчивым шпионом».) Уилф старался, чтобы беседа шла в позитивном ключе.



– Поехали со мной в сад на Бишоп-авеню… Ты увидишь, как все изменилось. Теперь там растения… Камелии, гортензии, фруктовые деревья, а еще в понедельник я получу оплату. Этих денег хватит на покупку нового автомобиля, с моим именем на кузове! Я собираюсь назвать фирму «Сады Уилфа Бейкера», не очень-то оригинально, знаю. Что думаешь?

Немного погодя она успокоилась и даже заговорила о будущем.

– Мне нравится. Мне нравится твое имя. – Я подперла голову рукой, глядя на него с грустью, мне хотелось на самом деле быть человеком, которым он видел меня.

— Если ты будешь хорошо себя вести… — сказала она шутливо.

— С кем, с тобой?

– Что такое?

— Нет, не со мной. А с Черчем. Он ведь стал у тебя навязчивой идеей.

— Бедняга Черч, — сказал он. — Вот не думал, что он нуждается в твоей защите.

– Я думаю о том, как ты здорово справляешься со всем этим: с садоводством, с бизнесом, со всем – и о том, что я постараюсь поддержать тебя в этом настолько, насколько смогу…

— Не будь таким злым. Какое мне дело до Черча?

– Но?..

— Тогда почему тебя огорчает, что мне до него есть дело?

– Уилф, я не могу бросить расследование, касающееся Скарлет и смерти Феликса… Я подобралась совсем близко, я знаю это…

— Меня это не огорчает. Это мне мешает. И тебе тоже. Неужели ты не можешь все это выкинуть из головы? Неужели я не могу тебя уговорить?

Он покачал головой.

— Думаю, что нет.

– Я так не думаю, Калли. Я думаю, что ты далека, как никогда… И все-таки, ты ведь так беспокоишься за Тильду, за то, что до нее не добраться, что она одна и в нестабильном психическом состоянии… Представь, что с ней станет, если заявить, что Феликс был убит? На основании весьма сомнительных доказательств. Это ее разрушит…

— Но что ты собираешься делать?

То, как он говорит, твердо, хотя и не без теплоты в голосе, заставило меня осесть на стуле, как будто меня ударили. Мне приходится подвергать сомнению собственные выводы. Неужели я так самонадеянна, что готова рискнуть и потерять Уилфа? Мы смотрели друг на друга, не отрывая взгляда, каждый из нас пытался оценить силу убеждений другого, каждый желал устранить пропасть между нами.

— Еще не знаю.

– Ладно, – сказала я наконец. – Ничего не могу обещать… Но я постараюсь отступить назад на некоторое время, пока не начну лучше понимать, что происходит.

— Послушай, Скотти! — Она села и наклонилась над ним. — Нам так с тобой может быть хорошо, мы будем счастливы. И у нас все пойдет чудесно, я знаю. Я ведь сама бросилась тебе на шею, но, клянусь, это потому, что мне не жалко отдать тебе всю мою жизнь! Ты и сам это чувствуешь.

— Зачем нам копаться во всем этом?

45

— Ладно. Но что же ты все-таки решил?

— А что, по-твоему, я должен решить? — сказал он уже с раздражением.

Я стараюсь, я так стараюсь быть хорошей девушкой. Каждый день я прикладываю усилия, чтобы концентрироваться на будущем, на отношениях с Уилфом, а не на навязчивых мыслях о Тильде, Феликсе, Скарлет и Люке. Я даже написала заявление об уходе из «Саскачеванских книг» и собираюсь стать менеджером в «Садах Уилфа Бейкера». Время действовать пришло, так или иначе, и мысль о том, чтобы послужить успеху его фирмы, меня вдохновляет. А еще, с психологической точки зрения, мне будет полезно делать, а не смотреть.

– Не хочу, чтобы это прозвучало, как будто я последовательница какой-нибудь религии «нового века», – сказала я Уилфу, – но мне хочется быть ближе к земле.

— Я хочу, чтобы ты делал то, на что ты способен. Ты должен согласиться на предложение Уоррена. Это будет правильно. Я знаю, что думает сам Уоррен; я знаю, что он тобой восхищается; он хочет открыть тебе просторную дорогу. Надо только, чтобы ты вел себя как следует. Я так боюсь, что глупая ненависть к Черчу помешает твоему будущему. Ведь я беспокоюсь только за тебя. Я хочу, чтобы тебя оценили по заслугам. Наконец-то к тебе пришла возможность чего-то добиться, проявить себя! Тогда мы будем счастливы. А все эти дурацкие фантазии насчет Черча надо бросить — они тебя только сломают, погубят, оставят ни с чем. С пустыми руками, Скотти!

Вчера Дафна преподнесла мне прощальный подарок, литографию от иллюстратора Эдварда Ардиззона, на ней люди радостно рассматривают книги в книжном магазине.

— Ты думаешь, я могу позволять, чтобы преступная ошибка Черча исчезла из памяти людей, как дым?

– Надеюсь, ты была счастлива здесь, – сказала она.

— Да, думаю. Все это теперь не имеет значения.

– Я была невероятно счастлива! Я обожаю книги. И клиентов. И тебя.

— И это говоришь ты?

Мы обнимаемся долго-долго и до ужаса неловко и обещаем не теряться.

— Да, это говорю я. Я не могу простить Джеку Черчу того, что он сделал, но я могу об этом забыть. И я должна об этом забыть. И ты тоже. Ты теперь для меня все. Неужели ты этого не понимаешь?

– Я буду заглядывать каждый раз, когда мне понадобится книга, – добавила я.

— Понимаю. Не волнуйся.

Она приподняла бровь, намекая, что сейчас сделает важное заявление, а затем совершенно девчачьим тоном прощебетала:

— Как же я могу не волноваться. Ты подумай, как все у нас может быть хорошо! Прости, что я так настойчиво об этом говорю, но я ничего не могу с собой поделать. Не могу. Ведь я отдаю тебе все, Скотти… Если бы ты только знал…

– Я взяла на твое место Дугласа, он как раз выходит на пенсию и увольняется со своей работы в фармацевтической компании.

Он успокоил ее.

Я засмеялась.

— Ладно, — сказал он вдруг. — Я все равно ничего не могу решить. Я тебе говорил: Черч для меня — это не просто головотяп, который угробил двадцать человек. Но я и сам не знаю, с чего мне начать. Ты права. О Черче я могу забыть. Кажется, я должен буду о нем забыть.

– Ну вы и сладкая парочка!

— Да, должен! И я знаю, что ты так и сделаешь.

— А кому-то ведь полагалось бы с ним расправиться, и уже давно, — сказал он с горечью. — Хотя бы с ним одним. Не то будешь чувствовать себя таким ничтожеством…

– Все будет немного не так, как раньше, это точно. Я планирую, что магазин будет открыт три дня в неделю, а оставшиеся четыре мы будем проводить в его доме в Сомерсете… Я всегда мечтала об этом, о чудесном мужчине с домом в сельской местности. Тут я похожа на Джейн Остин, знаю.

— Я тебя понимаю. Но ты должен все забыть. Все, с самого начала. И притом теперь ведь не Черч, а генерал Уоррен заботится о твоем будущем…

Я так рада за Дафну, что мне даже становится неспокойно. Ее «счастливый конец» (и счастливое начало) с Дугласом настолько идеален, не подкопаешься. Это так непохоже на наши отношения с Уилфом. Как я и говорила ранее, я изо всех сил стараюсь, чтобы у нас все было гармонично, но правда состоит в том, что у меня не всегда получается. Иногда я снова захожу в сеть и продолжаю расследование.

— Да. Надо завтра сходить к Уоррену.

— Тебе же он нравится. Я знаю, что он тебе нравится. Не думай о Черче. Он — ничто.

— Ладно. Ладно. С этим делом покончено.

— Вот видишь! Какой ты благородный, Скотти! Дорогой ты мой, родной… Вот видишь, как нам хорошо, как мы будем счастливы!

Часть третья

«В смерти?»

20

Он знал, как они счастливы и как они могут быть счастливы.

Об этом он думал на заднем сидении старенького такси, которое вел полуслепой шофер в галабии. Шофер отчаянно пытался вовремя заметить невидимые ему препятствия, которые грозно двигались впереди или еще более грозно преграждали ему путь. Люси была права, рассуждал Скотт, когда говорила, что любовь — это щедрость. Если в любви есть хоть какой-то смысл, он — в душевной щедрости. Самый действенный из глаголов — отдавать. Но кому нужны эти рассуждения? Он ведь и сам ей сказал, повторяя слова Вильяма Блейка (Скотт покраснел, вспоминая, что он произнес их вслух):

О любви никто на светеВерных слов не может выдумать;Тихо дует этот ветер,Молчаливо и невидимо.

Любовь щедра, невидима для глаз и нема. И Люси щедра. Он вдруг почувствовал, как его заливает горячей волной, как в нем поднимается дрожь. Странное состояние для визита к Уоррену!

Чтобы успокоиться, он нагнулся и стал смотреть туда, куда смотрел шофер. Но расстояние между ними в этом старомодном лимузине было так велико и напряжение, с каким шофер вглядывался в подстерегающую его на каждом шагу судьбу, было так страшно, что он снова откинулся назад. Хорошо бы поделиться своими мыслями с Уорреном. Он его поймет. Застенчиво отведет глаза и, с трудом разжимая губы, скажет: «Да, это верно. Любовь — только тогда любовь, когда ей ничего не жалко. Можно, конечно, найти и более приемлемую формулу…»

Зря он морочит себе голову такими мыслями.

— Йа оста![36] — крикнул он шоферу. — Остановитесь где-нибудь здесь. Где хотите.

«Фиат» занесло направо, и он остановился. Скотт вышел, попросил шофера подождать и постоял немного, не двигаясь. Руки у него тряслись. Он ощущал такую дрожь, вспоминая ее близость, ее щедрость, что успокоить его могла только ходьба. Скотт пошел по улице, словно знал, куда ему идти. Но идти было некуда. Он купил газету у мальчика в феске, который, увидев его форму, машинально сплюнул.

Оказавшись рядом с закусочной «Братья Исаевич», где лучше всего в Каире готовили фул и тамию[37], он туда вошел. Вокруг был пожелтевший мрамор и ажурные решетки из старого железа. Скотт постоял возле громадного котла, который кипел над двумя ревущими примусами. Взяв с прилавка крутое яйцо, он его очистил и проглотил, почти не разжевывая. Отказался от миски с супом и хлеба с фулом, предложенных ему заботливым поваром. Съев второе крутое яйцо, он подошел к крану, где посетители закусочной, поев молохию[38], могли вымыть жирные губы. Он плеснул в лицо холодной воды, утерся носовым платком и вышел, чувствуя себя освеженным.

— Ахлян ва сахлян, йа кэптэн[39], — сказал ему на прощание повар.

Странно было слушать это приветствие, уходя — оно означало, что его, как старого друга, приглашали прийти снова.

— Merci, Ибрагим.

Старый шофер сослепу не признал в нем своего пассажира, он долго и самоотверженно его не пускал, но когда услышал голос, дал полный газ под самым носом у лошади, запряженной в повозку. Возница закричал им вдогонку:

— Да разрушит господь твой дом, сын потаскухи! Из-за этих такси всем нам придет конец! Ты что, слепой?

«Да, — сказал себе Скотт. — Он слепой, бедняга. Совсем слепой».

Слепота не казалась такой уж бедой в стране, где два или три процента населения были слепы, где в деревнях пятьдесят процентов детей умирало, не достигнув и пятилетнего возраста, а те, кому удавалось выжить, едва дотягивали до двадцати лет.

Но и об этом бесполезно было разговаривать с Уорреном, и Скотт не мог понять, с чего ему это сейчас пришло в голову: может, в связи с Куотермейном или Гамалем.

О слепоте он подумал, глядя на старого шофера, а от него мысль перекинулась на Джека Броди, у которого не должно было остаться в живых ни единого, самого тоненького нерва, когда его так обожгло на минном поле; особенно лицо и глаза — их выжгло совсем. Даже его внутренности, которые стали видны из-под обгоревшего мяса, и те обуглились и почернели. Мускулы висели, как горелые тряпки. Но больше всего ему запомнились пустые глазницы на выжженном до кости лице. С этого лица бесследно исчезли рыжая борода и рыжие волосы — им не на чем было больше держаться.

«Мозеса? Твоего друга Мозеса?» — переспросила его Люси.