— Не надо. Пожалуйста, не продолжайте. Раз уезжаете, то не хочу и знать, куда и зачем, потому что там вас ждет опасность и я не хочу терзаться бессильно.
— Я это к тому лишь, что поздно в моем возрасте зачеркивать жизнь и начинать снова.
— Быть может, Кэти зачеркнет за вас.
— Даже и тогда я ничего не смогу изменить, Жизи. Поздно. Начни я перестраивать себя заново — и тут же весь рухну, попросту распадусь на куски. Я могу лишь, не мудрствуя лукаво, сохранять себя таким, каков я есть. Может быть, я слишком безнадежно нацелен на одно. Не знаю. Но, по-моему, какую-то верность надо хранить, а иначе о чем вообще хлопотать? Что останется в жизни?
— То, что вы прибегаете к разъяснениям, означает, что вы сомневаетесь, — прозвучал сердито-ласковый французский говорок Жизи. — И сомневаетесь не в себе, а в Кэти.
— Мне просто хочется положить конец чему-то, что еще не началось. И не хочется уезжать от вас не объяснив.
— Вы опоздали. Уже началось. И к тому же у меня ваша черта, — продолжала она, перейдя на английский. — Я могу ждать, и ждать, и ждать!
— Но ждать-то незачем и нечего. Поверьте мне, Жизи.
— Не знаете вы, в чем женская сила и слабость. Я гораздо сильней Кэти, потому что не хочу ничего. Решительно ничего. Я только буду наблюдать и ждать.
— Но ведь бесполезно.
— Nous verrons (посмотрим (франц.)), — сказала она и тронула машину с места.
Дома у Жизи, на кухне, их сонливо дожидался Эндрю. Жизи хотела накормить его, но оказалось, что он уже взял себе из холодильника цыпленка и помидор. А посуду после себя вымыл и убрал. За это Жизи поцеловала его в щеку.
— Аккуратный английский мальчик! — похвалила она.
Внизу у двери она задержала на момент Мак-Грегора (Эндрю уже вышел на улицу).
— Никому — даже Кэти — не давайте сломить ваш дух, — приказала она свирепым шепотом. — Навсегда запомните: «Крепость твоей жизни гибнет, только если дашь чужой руке ее разоружить». И это в самом деле сказал Эдмон Ростан.
Минут пять они с Эндрю молча шли по панели Елисейских полей. У площади Согласия свернули к Сене, и Мак-Грегор спросил сына, возвратилась ли уже с Ривьеры Кэти.
— Да. Мама звонила, когда я был у мадам Марго. Она не спит, ждет тебя, — ответил Эндрю.
Было около двух часов ночи; Мак-Грегор глядел, как извилисто темнеет кромка синей реки в недужном ртутном свете, в бетонных тенях. Но вода взблескивает, зыблется, как листва прикаспийских ив. И словно о том же напомнила река и Эндрю.
— Я уже принял решение, — сказал он отцу. — Решил вернуться домой.
— В Лондон?
— Нет. В Иран.
— А за каким чертом тебе возвращаться туда?
— Определенно еще не знаю, — ответил Эндрю. — Но больше не хочу оставаться в Европе.
Пауза, только шаги звучат, как отходная всем минутам, часам, годам жизни Мак-Грегора.
— И что же ты намерен делать в Иране?
— Рассчитываю поступить в Тегеранский университет.
— Возможно, и поступишь. Но это неразумно, Энди. Попросту глупо даже.
Перешли пасмурный мост и теперь, на асфальте бульвара, пошли в ногу.
— И все же я решился. Я теперь убежден, что я не европеец. Я и в Англии уже так думал, а во Франции лишь сильней убедился. А стоит мне пожить дольше в Париже, и я вообще студентом не захочу быть…
— Подожди минуту… — Мак-Грегор сел на скамейку. Сыровата, но надо же еще до прихода домой разубедить сына. — Это совершенно на тебя не похоже. Ты с чьего-то голоса говоришь.
— С твоего, — сказал Эндрю. — Ты единственный, кто в самом деле на меня повлиял.
— Мне не до парадоксов. Объясни толком свои мотивы.
— Я не желаю стать профессиональным политиком. Вот и все. Ты тоже в свое время не пожелал.
— Но зачем из-за этого уезжать из Европы? Да и Оксфорд зачем бросать?
— Мне и Оксфорд опротивел, и Европа. Дайте мне изучать что-нибудь совсем другое в Иране — там проблемы подлинны и ясны. А потом, если придется, вступлю в борьбу, как ты, — не ради себя, а ради того, за что действительно надо бороться. Кому нужны все эти individuality и volonte (индивидуальность, воля (франц.))?
— Так, так, — сказал осторожно Мак-Грегор, понимая уже, что Эндрю не разубедить сейчас. — Но тебе придется гораздо четче определить свою образовательную цель в Иране, а без этого и не мечтай о моем согласии.
— Я могу специализироваться по персидскому языку и по иранской истории, — сказал Эндрю. — Цель достаточно четкая, верно?
— Мама и слышать об этом не захочет. Она намерена порвать раз и навсегда все связи нашей семьи с Ираном.
— И ты сам тоже намерен порвать?
Мак-Грегор почувствовал, как у него не спеша отнимают все укромные уголки умолчаний — его всегдашние и верные прибежища.
— Всем нам время уже возвратиться в Европу — здесь наше место, — сказал он вставая.
— Допустим, Сеси здесь и в самом деле место. И маме. Но не мне и не тебе, — возразил Эндрю, шагая рядом с отцом.
— Все, что ты говоришь, настолько полно противоречий, что почти лишено убедительности, — сказал Мак-Грегор.
— А бывают ли мои, твои или чьи-либо действия свободны от противоречий? — ответил сын спокойно, рассудительно, неоспоримо. — Приведи мне хоть один пример.
— Пусть так, — сказал Мак-Грегор. — Но это в данном случае не довод.
Они уже подошли к дому и с минуту глядели на обезображенные кислотой ворота.
— Я думаю над тем, что ты сказал мне, — невесело проговорил Мак-Грегор. — А сейчас мне самому необходимо съездить в Иран, и ты не предпринимай ничего до моего возвращения оттуда. Хоть это обещай мне.
Эндрю помолчал.
— Ладно, — сказал он.
— И не говори маме ни о своем решении, ни о моей поездке в Иран. Я сам все объясню ей.
— Не беспокойся. Я понимаю, — сказал Эндрю, от природы склонный помочь всякому в беде — будь то случайный встречный на вокзале или подбитый голубь, трепыхающийся в уличной канаве.
Наверху Кэти, сидя в постели, занята была писаньем письма, хотя время близилось уже к трем часам ночи. В свете настольной лампы пышная французская мебель ложилась округлыми грузными тенями на стены, лица, портьеры. Вид у Кэти был устало-напряженный, точно она решила и сейчас не делать себе скидки на изнурительность дня.
— Почему ты так поздно? — спросила Кэти.
— Ездил с Жизи в Пор-Рояль, а от Жизи с Эндрю шли пешком.
— Я ведь отправила за тобой машину Мозеля.
— Я предпочел пешком, — ответил Мак-Грегор, поняв, что Эндрю сам догадался отослать машину.
Она глядела, как он молча раздевается.
— Ты и не спросишь, почему я летала с Ги Мозелем в Канн.
— Если пожелаешь сказать, то и так скажешь. Притом время вопросов уже, кажется, миновало.
— Выходит, боишься спросить?
— Выходит, — сказал он, понимая, что Кэти намеренно выбрала момент, когда он, смешной в своих подштанниках, носках, туфлях, стоит и не может снять с себя французскую рубашку.
— Дай расстегну, — сказала Кэти.
— Я сам, — сказал он, продолжая безуспешную, как всегда, возню с запонками.
— Так вот, — спокойно вела Кэти речь дальше, — придется тебе все-таки спросить, а иначе не скажу, зачем летала. А тебе знать полезно, поскольку дело касается и тебя.
«Снять, пожалуй, носки и кальсоны, а потом уж кончить с запонками», — решил он. Она безжалостно глядела.
— О чем же спрашивать? Что ты в Канн летала — знаю. Что с Ги Мозелем — знаю. Что еще положено мне знать?
— А ты спроси.
Мак-Грегор молчал.
— Как всегда, боишься, — сказала она презрительно. Сложила написанное письмо, сунула в конверт, лизнула клейкий краешек — словно запечатывание было главным делом, а разговор велся так, между прочим. — Ах, да бога ради, дай расстегну.
Он протянул руки, она выстегнула запонки из манжет.
— Не имею ни малейшего понятия, зачем ты ездила в Канн. Вот весь мой комментарий, — сказал он.
Кэти порылась в бумагах, накиданных на кровати, отыскала нужную, бросила Мак-Грегору. Это был рекламный проспект и при нем цветной снимок: небольшая провансальская вилла с оливковыми деревьями по бокам, со сводчатой дверью и красными стенами; широкий дворик вымощен плиткой.
— Решила купить этот дом, — сказала Кэти.
Мак-Грегор скользнул глазами по описанию.
— Где это? — спросил он.
— За Манделье, неподалеку от усадьбы Ги. Близ Пегомаса. Я побывала там сегодня.
В описании дом именовался старым mas (сельский домик в южноафриканском стиле), снабженным современными удобствами, центральным отоплением. Участок в четыре гектара, речка, оливы, сосны…
— А зачем это? Собираешься жить во Франции?
— Буду убегать сюда от английского климата, когда уж слишком будет невтерпеж.
Он вернул ей описание и фотографию.
— Ну как? — спросила она.
— Весьма недурно, мысль удачная.
— Знаю, что тебе все это глубоко противно, тем более что участок расположен невдалеке от мозелевского, и не нужно мне твоих учтивых поддакиваний. Если тебе не нравится, можешь не бывать там. Я для себя покупаю.
— Мне нравится. Выглядит очень мило.
— Но речь ведь не о том. Почему ты во всех спорах ускользаешь от меня вот так?..
Мак-Грегор пошел в ванную чистить зубы. Вернувшись в спальню, увидел, что все бумаги и письма уже сброшены на пол.
— Собственно говоря, нам полезно будет иногда побыть не вместе. Тебе Ривьера отвратна. Но я ее люблю и, возможно, стану поспокойней, если смогу уединяться там.
— Я не возражаю, — сказал он. — Тебе нравится — о чем разговор? Покупай.
— В прошлом мы слишком редко разлучались. Провести время от времени неделю-другую врозь нам не повредит.
— Да, пожалуй.
— Ты все же хочешь отмолчаться. Ускользнуть, как обычно.
— Ты так или иначе сделаешь по-своему, зачем же нам ссориться, Кэти? Делай по-своему. Покупай.
— Этот патологический страх ссоры перерастает у тебя уже в манию. Ведь все равно мы ссоримся, так не лучше ли высказать то, что ты чувствуешь и думаешь, чтобы и я знала.
— Ссорься со врагом своим, а не с любимой, — произнес он по-персидски.
— Никогда больше не говори со мною по-персидски. Никогда!
Они сидели в постели бок о бок. Рука ее плашмя лежала на голубом одеяле, и Мак-Грегор заметил, что концы пальцев дрожат.
— Если бы ты хоть какую-то малость дал мне взамен, хоть чем-то обнадежил, я отказалась бы от покупки.
Он понял, что не сможет сейчас сказать ей о своей поездке.
— Тема ведь не нова. Камень преткновения между нами — дело, за которое я взялся и которое заканчиваю. К чему же споры? Просто дай мне его кончить.
— Да разве кончишь ты когда-нибудь? Ну каким образом, скажи?
Он молчал.
Кэти тяжело откинулась на подушку, выключила лампу на ночном столике.
— Если я куплю этот дом, — сказала она в темноту, — то что-то между нами оборвется. Кажется, понятно говорю?
— Да, — сказал Мак-Грегор.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Утром проводили в дорогу Сеси — Сеси в гневных слезах. Даже тетя Джосс вышла из своего убежища, обутая в сабо, и постояла в дверях, помахала рукой, точно Сеси отправлялась на веселую прогулку с друзьями. Сеси уехала в своем «ситроене», провожавшие вернулись в дом. И тогда Мак-Грегор вышел за ворота и направился через Сену на Елисейские поля, в агентство Британской авиакомпании — узнать, летают ли самолеты в Тегеран.
Клерк авиакомпании сказал ему, что английские лайнеры летают на Тегеран из Брюсселя; до Брюсселя же ходят автобусы.
— Заказать билет можете, но полет не гарантируем. Если не сможете использовать билет, стоимость вам, вероятно, полностью вернут.
— Понятно.
На стене, над головой у клерка, рекламный плакат изображал индонезийскую куклу-марионетку, надпись поперек изображения гласила, что Британская заморская авиакомпания доставит вас и туда, и оттуда. Плакат брал логикой и лаконизмом.
— Итак, бронировать вам место? — спросил клерк.
— Да.
— На какое число?
— Если можно, на пятницу.
— До пятницы у нас с вами три дня…
За зри дня Кэти, быть может, поймет правильность его действий. И уж за три дня представится удобный случай сказать ей о поездке.
— На пятницу место, думаю, будет, — сказал клерк и задал обычные вопросы: гражданство, фамилия, имя, адрес, — есть ли иранская виза.
— Есть, — ответил Мак-Грегор. Назвал себя. Адреса в данный момент не имеет, укажет его завтра, когда зайдет за билетом.
— Если завтра, то с утра приходите, — сказал клерк. — На полдень здесь назначена большая манифестация, все улицы будут забиты. Сегодня — коммунисты на площади Бастилии, а завтра — голлисты здесь, на Елисейских полях. И на этот раз решится, кто в нашем хозяйстве босс.
Мак-Грегор поблагодарил и ушел. Вернувшись домой, он услышал голос Кэти, оповещавший из кухни тетю Джосс:
— Сейчас я сама займусь ленчем.
Мак-Грегор торопливо предупредил в холле Эндрю:
— Я еще не говорил маме, что уезжаю в Иран, так что ты молчи пока.
— А ты скажи ей не откладывая.
— Нельзя, — покачал головой Мак-Грегор. — Она сейчас и без того расстроена.
— Тебя хочет видеть Таха, — сказал Эндрю. — Он сегодня днем будет участвовать в манифестации, которую проводит ВКТ с профсоюзами. У него к тебе дело. Я знаю, где Таху искать, пойдем вместе.
— Хорошо, — сказал поспешно Мак-Грегор, видя, что из кухни выходит Кэти.
Кэти словно чутьем угадала, о чем у них разговор.
— Ты на сегодняшнюю демонстрацию не пойдешь, — сказала она сыну.
— Но ведь сегодня и завтра — решающая конфронтация. Все прежние не в счет.
— Ги предостерегал меня вчера: ты якшаешься с Тахой, с курдами, с иранцами. Если тебя поймают, как поймали Сеси, то, как и ее, выдворят из Франции. И я теперь пальцем о палец не ударю. Понесешь наказание полностью.
Эндрю наклонился, поцеловал мать.
— Не тревожься, мама. Я не так красив, как Сеси, и не привлекаю такого внимания.
— Я с ним пойду, — сказал Мак-Грегор.
Кэти поглядела на мужа с подозрением и за ленчем подчеркнуто молчала.
По дороге на площадь Бастилии Эндрю читал вслух газету. Сегодня, говорилось там, один из решающих для Франции дней. Даже Кон-Бендит тайно переправлен обратно во Францию. «Но все студенты, включая кон-бендитовское «Движение 22 марта», бойкотируют сегодняшнюю манифестацию ВКТ, — читал Эндрю, — поскольку профсоюзы отвергают лозунги студентов».
— Нет, студенты бойкотировать не станут, — сказал Мак-Грегор. — Профсоюзы им больше нужны, чем они профсоюзам.
— «Передают, — продолжал читать Эндрю, — что де Голль покинул вчера Париж в 11.30 утра, а у себя в Коломбé появился лишь в 5.30 вечера. Никто не знает, где он провел день. Армия уже взяла Париж в кольцо и ждет».
Дойдя до бульвара Бомарше, они остановились — путь преградили густые колонны демонстрантов, двинувшиеся уже от площади Бастилии к площади Республики с пением «Прощай, де Голль, прощай!»
— Постоим здесь, дождемся курдских студентов, — сказал Эндрю. — Они где-то ближе к хвосту будут, и с ними Таха.
Транспаранты и знамена служили как бы пояснениями к шествию, сжатыми и меткими. Длинен был перечень манифестантов: шли врачи, медсестры, учителя, шли парижане… Наконец, дождались Тахи; выйдя из рядов, он подбежал к Мак-Грегору и Эндрю и за руку потянул их в колонну.
— Нет, — сказал Мак-Грегор.
— Но у меня к вам разговор есть, дядя Айвр. А где безопасней вести разговор, чем в колонне?
Демонстранты приняли их в свою гущу. Здесь шли курды, персы, арабы, даже турки, всеми средствами скрывая свою чужеземность, ясно отпечатанную на лицах. Прошагали мимо афиши Зимнего цирка, и кто-то выкрикнул: «Де Голля — в цирк!» Все засмеялись, но Таха и не улыбнулся — не для улыбок он здесь шел.
— Вы когда едете? — спросил он Мак-Грегора.
— В пятницу.
— Послепослезавтра?
— Раньше не могу, — сказал Мак-Грегор коротко.
— Значит, с отцом, с кази увидитесь в понедельник или во вторник.
— Если не будет задержки.
— Кто же вас задержит?
— Иранцы, стоит лишь им узнать, с какой целью еду. Кто угодно может задержать. Даже и в Европе. Все тут сейчас насторожились, Таха.
— Никому пока не известно, зачем вы едете.
— Выведают непременно. Сам знаешь.
— Это верно. — Таха помолчал, дожидаясь, пока студенты впереди кончат скандировать лозунги. — Мы узнали, что те ящики с оружием выгрузят в турецком порту седьмого июня и что ильхан будет встречать грузовики десятого числа в долине Котура, но не там, где я думал, а у летних пастбищ. Так что Затко нужно туда прибыть к девятому июня.
— Но насколько достоверны ваши сведения? — спросил Мак-Грегор. — Я не хочу везти кази сомнительную информацию. Ты тщательно проверь.
— Наши турецкие друзья подтверждают.
— А может быть, намеренно дают ложные сведения?
— Нет. Они нам не лгут.
— Хорошо, верю тебе. Но как удастся Затко добраться до Котура? Это ведь почти на самой турецкой границе, и ему придется пройти вдоль целой цепи пограничных постов.
— Ему просто надо будет взять Кемийским хребтом, по турецкой территории.
Мак-Грегор отвел рукой плещущий в лицо флаг.
— Затко слишком слаб теперь для такой дерзкой операции. А другого выбора нет?
— В том-то и дело, — сказал Таха. — Но это еще не все. Я вот что хотел вам сообщить. В Тулон сейчас пригнали еще три вагона с оружием и боеприпасами. Доставили из Бельгии для ильхана. И все вместе повезут на этом судне.
— От них такого трюка и следовало ожидать, — горько заметил Мак-Грегор. Переждав, когда доскандируют, допоют призывы, он спросил Таху: — А ты когда поедешь?
— Завтра или послезавтра.
— Но как ты доберешься?
— Не беспокойтесь, дядя Айвр. Доберусь и сразу же свяжусь с отцом. Вы только постарайтесь убедить их, чтоб десятого были у Котура. А дальше уж отец будет знать, что делать.
Возле ресторана «У Женни» шествие остановилось, возник затор. На балконе небольшого дома появился человек с 16-миллиметровой кинокамерой и навел ее на иностранных участников манифестации. Мак-Грегор поднял глаза — камера была нацелена именно на него с Тахой.
— Salaud! (сволочь (франц.)) — крикнул кто-то.
Таха метнулся в подъезд, как ныряющий за рыбой зимородок; человек с камерой и заметить не успел. Таха взбежал на второй этаж, выскочил на балкон, и после короткой борьбы пленка, выхваченная из камеры и засвеченная, повисла с перил, точно серпантин. Не успели снова тронуться, как Таха невозмутимо вернулся в ряды, встреченный одобрительными возгласами.
— Вам же постоянно грозит опасность, — сказал Таха, переводя дух. — Остерегаться надо, дядя Айвр.
— Ты уж молчал бы…
— Что ж, молчу, — пожал плечами Таха. — Но Эндрю я предупреждал — Эндрю должен бы оберегать вас.
— А я тебя предупреждал, чтобы ты не впутывал Эндрю, — сердито сказал Мак-Грегор.
— Никто его не впутывает. Но если с вами что-нибудь случится по его недосмотру, разве не будет он потом каяться всю жизнь?
— Со мной ничего не случится. Во всяком случае, в Париже.
Они достигли уже площади Республики — конца маршрута. «Служба порядка» в зеленых нарукавных повязках размещала прибывающих на площади, стараясь сбить двести тысяч участников в сплоченную массу. Кругом зазвучали призывы Народного фронта, затем пение, и над пением снова взлетали скандируемые лозунги и язвительные выкрики в адрес президента.
— Вот что… — Вынырнувший откуда-то Эндрю тронул отца за рукав. — Пойдем-ка, а то застрянем надолго.
Таха остался, сказав, что побудет еще, послушает «дас-а-бас» (по-курдски это означает «новости», а буквально «шум и говор»). До отъезда, сказал Таха Мак-Грегору, он еще наведается к ним. Мак-Грегор с Эндрю выбрались из поющей толпы. Из чьего-то транзистора донеслось до них, что Мендес-Франс наконец-то сел на белого коня: объявил, что если де Голль уйдет завтра в отставку, то он, Мендес-Франс, готов будет внять призыву нации.
Эндрю засмеялся, но задерживаться у радио не стал. Проталкивались дальше сквозь тесноту на тротуарах; за спиной глохли обрывки новостей: «Сегодня де Голля видели прогуливающимся в парке в Коломбé… Наготове стоял вертолет. Пилот в защитной форме держал в руке карту… Но по какой причине…»
— Завтра французы вынут затычку из бочки, — произнес по-французски Эндрю, когда они вырвались наконец из пыли и давки проспектов, сходящихся к площади.
«Завтра, — подумал Мак-Грегор, — придется сказать Кэти о поездке».
День начался не с этого. Мак-Грегор прежде дождался звонка из Лондона, от Сеси. «Доехала благополучно. Так все это глупо…» Позавтракали. Затем Мак-Грегор просмотрел газеты этого судьбоносного для Франции дня. Де Голль вернулся в Елисейский дворец; федерация левых сил созывает совещание без участия коммунистов; по мнению коммунистов, не может быть возврата к политике третьей силы или к правлению мага-чудотворца. Эндрю прочел вслух из «Комба», из вложенных туда полос «Канар аншене», что последним, решающим шагом явится выбор между де Голлем и коммунистами. Все же прочие, по существу, лишь союзники первого или вторых.
— В понедельник я возвращаюсь в Лондон, — объявила Кэти и встала из-за стола.
Переглянувшись с Эндрю, Мак-Грегор последовал за ней наверх. Закрыл за собой дверь спальни, как бы отрезая себе отступление.
— У тебя деньги есть? — спросила Кэти.
— Во французской валюте?
— Да.
— Франков двести.
— Дай их мне. Нужно уплатить тете Джосс за купленные вина и напитки. А больше у тебя нет разве?
— Я возьму сегодня.
— Надо еще по меньшей мере сто франков.
— Хорошо.
— Уж эту малость мы просто обязаны.
Тон у Кэти такой, словно он отказывался до сих пор платить; но ясно, что этим тоном Кэти хочет заставить его перейти к обороне еще до начала разговора. Он помедлил, глядя, как Кэти ищет туфли в одутловатом гардеробе.
— Я заказал билет на завтра — улетаю в Тегеран, — проговорил он. — Надо ехать спасать, что еще можно спасти. Я должен объяснить кази, что произошло здесь.
Кэти застыла — на одно лишь мгновение. И вышла, хлопнув дверью ему в лицо. Он пошел за ней.
— Послушай, Кэти, — сказал он. — Мне ведь пустяк остался, дай мне спокойно кончить, а затем я рад буду распроститься с ними навсегда. Они должны воспрепятствовать доставке оружия. Я еду лишь затем, чтобы разъяснить им это. Иначе все мои прошлые усилия там, все насмарку…
Не отвечая, не останавливаясь, она спустилась во двор. Он шел следом молча, беспомощно. Она вышла в ворота, он сунулся было за ней, но она оттолкнула его. В лице, во всех движениях ее была не жестокость и не жесткость, но окончательность. Глаза заплыли слезами.
— Не хочу больше и быть с тобой в одном доме. И говорить не хочу.
— Но бога ради…
— Из гор, — гневно, сквозь слезы рубила она слова, толкая на него створку ворот, — из гор оттуда ты сейчас живым не вернешься… — У нее перехватило голос. Сильным толчком она закрыла ворота. — И поделом тебе будет, — донеслось сквозь старую ограду. — Сам напрашиваешься!
Он постоял, послушал ее быстрые уходящие шаги. Потом направился обратно в дом. Навстречу ему сбежал с лестницы Эндрю.
— А я за тобой. Из Лондона звонят.
Мак-Грегор вошел в кабинет, взял трубку. Сеси, наверное. Но нет, телефонистка из Лондона спрашивает мистера Айвра Мак-Грегора.
— Слушаю вас.
Телефонистка объяснила, что его вызывает Тегеран и вызов пущен через Лондон, потому что связисты бастуют, автоматическая же линия Лондон — Париж работает.
— Алло, это я. — Звонил Джамаль Джанаб из Тегерана, из управления ИННК; слышно было, как он надсаживает горло в своем стеклянном кабинете, отдавая дань важности и дальности разговора.
— В чем дело, Джамаль? Что случилось?
— Обрадовать тебя хочу, — кричал Джамаль. — Ты меня слышишь?
— Да-да.
— Ты назначен на пост постоянного представителя ИННК в Женеве, в Комиссии по мировым запасам и ресурсам.
— Так. Когда назначен?
— Сейчас, сегодня. Ну как, рад?
— Конечно.
— А что еще важней, — возбужденно продолжал Джамаль, — мы выставляем твою кандидатуру в директорат комиссии. И поскольку все знают тебя и твои теоретические работы, ты без труда получишь директорский пост, клянусь тебе. И это, хабиби, будет наконец вознаграждением твоих многолетних заслуг.
Мак-Грегор бросил взгляд на своего стройного сына, стоявшего у окна. Поглядел на вазу с увядшими листьями, сохнувшими на подоконнике лет двадцать.
— Алло, ты слушаешь?
— Да. Новость прекрасная, — воскликнул Мак-Грегор по-персидски. — Великолепная! И я знаю, кому обязан ею. И сто, тысячу раз обнимаю тебя, Джамаль.
В ответ Джамаль стал цветисто превозносить заслуги Мак-Грегора.
— Друг мой, друг мой, — взволнованно повторял он, и Мак-Грегор чувствовал, как переполняет Джамаля горячая вера в семью, дружбу и преданность другу. — Но… — произнес драматически Джамаль и длил паузу, пока Мак-Грегор не спросил:
— Но что?
— Прошу, хабиби. Не делай ничего, что может погубить радость. Не огорчай никого. Не давай себя ни во что впутать… у нас в горах. Ты меня понимаешь.
«У нас в горах». Мак-Грегор невольно с грустью усмехнулся. Не одному ему, а тысяче подслушивающих сейчас ушей понятен намек Джамаля.
— Я тревожусь за тебя, — продолжал Джамаль.
— Я приеду, повидаемся, — сказал Мак-Грегор. — Не слишком тревожься, Джамаль. Все будет хорошо.
— Прошу тебя! — снова воззвал Джамаль. — Береги себя, прошу.
— Ну, разумеется. «Пройду, не смяв и лепестка», — пообещал Мак-Грегор.
Поделились семейными новостями, и Джамаль сообщил, что дочурка его лепит чудесных зверюшек из английского пластилина.
— У меня на окне целый зоопарк, да только у слонов хоботы все отваливаются, а у обезьян — хвосты, — со смехом сказал Джамаль. Опять повторил поздравления, и опять, и наконец после многократного обмена персидскими изъявлениями взаимной любви, уважения, веры Мак-Грегор положил трубку.
— Ну, ничего такого? Все в порядке? — спросил Эндрю.
— Да. Все в порядке, — кратко ответил Мак-Грегор.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Это был последний день его в Париже; он отправился в агентство Британской авиакомпании за билетом, и Эндрю пошел вместе с ним. Ночью дважды гремели взрывы в конце улицы, и на левом берегу не улеглись еще ночные гулы.
Вручая Мак-Грегору билет, клерк сказал, что автобус отправится в Брюссель в девять утра от гостиницы «Континенталь».
— Но советую — поменьше багажа, — предупредил клерк. — Места в автобусе мало.
Возвратились домой, и Мак-Грегор написал Сеси короткое письмо, велел слушаться маму. Подошло время ленча, а Кэти не было, и Мак-Грегор спросил сына, молчаливо наблюдавшего за ходом родительской ссоры:
— Куда бы нам сходить поесть?
— Дожидаться выступления де Голля лучше всего будет в «Ротонде».
Но оказалось, что «Ротонда» теперь — полуресторан-полукинотеатр. Пошли поэтому в «Купол», сели там на кожаных банкетках. Было начало третьего, а речь де Голля — в четыре, но «Купол» уже перекипал от ожидания.
— Ты читал роман Золя «Париж»? — спросил Мак-Грегор сына.
— Нет, только предисловие Гюго, нам его в лицее задавали.
— Золя, должно быть, вдохновлялся здесь, в «Куполе», — сказал Мак-Грегор.
Принесли заказ. Мак-Грегор успел уже забыть, что заказал, и удивился, увидев перед собой на тарелке форель. Вокруг ели, разговаривали, спорили. Эндрю все поглядывал на часы, и вот официант включил радио. Шансонье допел «Мари», затем торжественным предвестием прозвучала классическая увертюра, и наконец раздался старозаветный, гневный, металлический голос де Голля, обращающийся к француженкам и французам.
Президент объявил, что не уйдет в отставку. И что правительство не уйдет в отставку. Выбор у нации лишь между ним и коммунистами. Но коммунистический путь — не для Франции. Он предлагает парламентские выборы и референдум. В случае же отказа употребит силу власти для восстановления порядка в стране. «Силу власти» — раздельно и гулко прозвучали слова. Впредь до выборов Национальное собрание распущено. И на этом президент поставил точку.
«Купол» зашумел. «Восемнадцатое брюмера!» «Второе декабря!» «Тринадцатое мая!» Волнение вокруг напоминало переполох на фондовой бирже.
— Куполянам не по вкусу. Они возмущены, — заметил Эндрю.
— По вкусу им или не по вкусу, разница невелика, — сказал Мак-Грегор. — Все кончено.
Уплатив по счету, они вышли и под зеленовато-бледным солнцем направились на тот берег поглядеть, как двести тысяч голлистов шествуют по пыльным Елисейским полям с пением «Марсельезы». Мак-Грегор любил «Марсельезу». Но, глядя на этих торговцев, собственников, дельцов, на женщин в пальто верблюжьей шерсти, он просто не мог поверить, что крестьянские сыны, французские солдаты окружили Париж в танках и бронетранспортерах, чтобы защитить бумажные трехцветные флажки, торчащие в шляпах голлистов.
— И вот так поставлен крест на великой парижской революции, — сказал Эндрю.
Они пошли обратно на левый берег, а за спиной голлисты выкрикивали: «Liberte, liberte, liberte!» И на этом расставался Мак-Грегор с Францией, и ему стало грустно, когда высокие, пегие от кислоты деревянные ворота захлопнулись, отгородив собой Париж.
Он очень удивился, увидев в кабинете тетю Джосс, занятую разговором с Кэти и Мозелем. Точно пришло наконец время обрести телесность этому застенному тоненькому голосу. Будто и не заметив Мак-Грегора, тетя Джосс поцеловала Эндрю в щеку, затем в губы, и Ги Мозель воскликнул со смехом:
— А отца так и не поцелуете?
— Я его не понимаю, — гордо выпрямилась тетя Джосс. — Он меня пугает…
— Мак-Грегор пугает? Боже правый!
— Эндрю, принеси мои сабо, — сказала тетя Джосс. — Я выйду прогуляюсь.
Выходя из дому, тетя Джосс обувала бретонские сабо и обильно умащала лицо и ноги лосьоном от комаров и от свежего воздуха, так что сабо были сплошь в пятнах лосьона. Тетя Джосс направилась к дверям, и Мак-Грегор, которого она так и не подарила ни словом, ни взглядом, встал почтительно вместе с Мозелем; слышно было, как в холле она говорит Эндрю:
— Проводи, голубчик, — не дай бог, оступлюсь еще.
— Для тети Джосс это прямо предел тактичности, — небрежно заметила Кэти, ни к кому в особенности не обращаясь; но у Мак-Грегора осталось чувство, что до него они втроем плели здесь какой-то семейный заговор.
— Мы почти весь день оформляли покупку виллы, — любезно сообщил Мозель, и Мак-Грегору ничего не осталось, как настроиться тоже на любезный тон (ну, что поделаешь с Мозелем). — Мы, собственно, разыскивали вас. По французским законам для оформления требуется муж.
— Я ходил с Эндрю на правый берег поглядеть на демонстрацию голлистов, — сказал Мак-Грегор.
— Голлистские демонстрации — недурной образчик малограмотности, — заметил Ги. — Мы заглянули в «Купол» подкрепиться, — продолжал он, — и видели там вас с Эндрю. Но к тому времени нужда в вас уже отпала, а вдвоем вы составляли такой милый тет-а-тет, что мы решили не нарушать его.
Мак-Грегора подмывало дать отпор этому странному, неуловимому какому-то захвату его семейных прав и обязанностей, но он понимал, что сейчас не время.
— Ах, да скажите ему, Ги, — нетерпеливо проговорила Кэти.
Мак-Грегор похолодел от предчувствия. Кэти от него уходит, и Мозель сообщит сейчас об этом с обычным своим деловитым шармом и здравым смыслом — в порядке, так сказать, простого честного обмена информацией между двумя порядочными людьми.
— Я слышал, вы завтра едете в Тегеран, — с улыбочкой начал Мозель, словно решив попутно внести и сюда ясность.
— Да…
— Так ли уж необходима поездка? Так ли важна?