И чем же ты их прижег?

Стволом револьвера, сэр. Накалил в костре докрасна и прижег.

В зале воцарилась мертвая тишина. Судья откинулся на спинку стула.

Констеблю поручается вернуть упоминавшуюся собственность мистеру Коулу, провозгласил он. Мистер Смит, прошу проследить, чтобы молодой человек получил своего коня. Вы свободны, мистер Коул, и суд благодарит вас за ваши показания. Сынок, могу сказать одно: я занимаю это кресло с тех пор, как существует округ, и за многие годы наслушался такого, что успел за это время усомниться в доброкачественности человеческой породы. Но то, что я услышал от тебя сегодня, опровергает мои сомнения. А троих истцов я прошу появиться у меня после обеда, то бишь в час дня.

Адвокат истцов встал с места:

Ваша честь, тут налицо ошибочное опознание.

Судья закрыл блокнот и встал:

Это точно. Ошибочней некуда.

Вечером Джон-Грейди оказался возле дома судьи. Увидев, что внизу еще горит свет, постучал. Открыла ему служанка-мексиканка. На ее вопрос, что ему угодно, Джон-Грейди ответил, что хотел бы поговорить с судьей. Он произнес фразу по-испански, она же повторила ее по-английски и холодно велела обождать.

Вскоре в дверях появился судья. На нем был фланелевый халат. Если он и удивился, увидев на пороге Джона-Грейди, то ничем этого не выдал.

Входи, сынок. Милости прошу.

Я, вообще-то, не хотел вас беспокоить, сэр…

Пустяки.

Джон-Грейди мял в руках шляпу, не решаясь переступить порог.

Лично я не собираюсь выходить на улицу. Поэтому, если хочешь потолковать, заходи.

Хорошо, сэр.

Джон-Грейди оказался в длинном холле. Направо и наверх вела лестница с перилами, пахло едой и мебельным лаком. Судья, шаркая кожаными шлепанцами, прошел по ковру и свернул налево, в открытую дверь. В комнату, где было много книг и топился камин.

А вот и мы! Дикси, это Джон Коул, объявил судья.

Седая женщина с улыбкой поднялась им навстречу. Потом она сказала судье:

Я пошла наверх, Чарльз.

Хорошо, мать, кивнул судья и, обращаясь уже к Джону-Грейди, велел садиться.

Говори, я тебя внимательно слушаю, сказал судья, когда оба сели.

Ну, во-первых, меня смутили ваши слова в суде… Мол, что я рассказал чистую правду. На этот счет я сильно сомневаюсь. Все было не совсем так.

А именно?

Джон-Грейди сидел, уставясь на шляпу.

Не чувствую я себя героем, пробормотал он.

Судья понимающе кивнул:

Но про лошадь ты рассказал все без утайки?

Да, сэр… Все как есть. Но дело-то в другом.

В чем же?

Не знаю… Наверное, в девушке.

В каком смысле?

Ведь вот же что получилось… Я работал на того человека, относился к нему со всем уважением, и он никогда на мою работу не жаловался. И вообще, он вел себя со мной очень прилично… А потом он поехал на горное пастбище, собираясь меня убить… Причем я был кругом виноват. Я, и никто другой.

Ты, случайно, не сделал девушке ребенка?

Нет, сэр… Я любил ее…

Что с того? Можно любить девушку и сделать ей ребенка. Одно другому не мешает.

Вы правы, сэр.

Судья пристально посмотрел на Джона-Грейди:

Ты меня удивляешь, сынок. Ты, получается, из тех, кто относится к себе без снисхождения. Но судя по всему, тебе крепко повезло. Ты вернулся, причем с головой на плечах. Теперь самое лучшее — постараться об этом поскорее забыть. Мой отец всегда говорил: не надо пережевывать то, что тебя гложет.

Да, сэр.

Там случилось что-то еще?

Да, сэр.

Что же?

В той тюрьме я убил человека.

Судья откинулся на спинку кресла:

Грустно это слышать…

Мне это не дает покоя.

Но у тебя, наверное, были на то основания?

Да, но не в этом дело. Оно конечно, он пытался зарезать меня. Напал с ножом, а мне удалось взять верх…

Тогда почему же это не дает тебе покоя?

Не знаю. И о нем я тоже ничего не знаю. Я даже не знаю, как его звали. Может, он был не такой уж плохой парень. Может, он не заслуживал такого конца…

Джон-Грейди поднял голову. В свете камина его глаза блестели. Судья пристально посмотрел на него:

Но ты понимаешь, что милым и славным парнем он не был.

Догадываюсь.

Ты, наверное, не хотел бы быть судьей, а?

Нет, сэр, думаю, что нет.

И я ведь тоже не хотел.

Правда?

Да. Я был молодым адвокатом с практикой в Сан-Антонио. Потом вернулся сюда, когда заболел мой отец. Стал работать в окружной прокуратуре. Я не хотел быть судьей. Я думал примерно как ты сейчас. Да я и сейчас так думаю…

Почему же вы тогда передумали?

Не то чтобы я передумал… Просто я видел, что в нашей судейской системе слишком много несправедливого. Я видел, что те, с кем я вместе рос, занимают ответственные судейские должности, не имея в голове ни капли здравого смысла. Да и выбора у меня, в общем-то, не было… Да, пожалуй что так… А в тридцать втором году я отправил парня из нашего округа на электрический стул. Его казнили в Хантсвилле. Теперь вот часто о нем вспоминаю. Причем он тоже не был пай-мальчиком. Но тот приговор не дает мне покоя. Отправил бы я его на электрический стул, если бы процесс был сегодня? Да, отправил бы. Но…

Потом я чуть было не убил еще одного человека, пробормотал Джон-Грейди.

Еще одного?

Да, сэр.

Ты имеешь в виду мексиканского капитана?

Да, сэр…

Но все-таки ты его не убил?

Нет, сэр.

Они сидели и молчали. В камине догорал огонь. За окном завывал ветер, и Джон-Грейди знал, что скоро окажется там, на холоде и в темноте.

Я никак не мог решиться на это, снова заговорил он. Я вообще не знал, как мне с ним поступить. Даже не знаю, чем бы дело кончилось, если бы там, в ущелье, не появились те трое и не забрали его с собой. Однако сдается мне, его все равно уже нет в живых.

Джон-Грейди посмотрел на судью:

Я даже не испытывал к нему ненависти. Тот мальчишка, которого он застрелил… ведь он был для меня совсем чужим. Но меня это здорово потрясло. Хотя пацан для меня был никто.

Почему же тогда ты собирался убить капитана?

Сам не понимаю.

Значит, это тайна между тобой и Всевышним, так?

Наверное, вы правы, сэр. Я не жду ответа. Может, его и нет. Просто мне не хотелось бы, чтобы вы думали, что я какой-то особенный…

Ничего страшного…

Джон-Грейди взял в руки шляпу. Казалось, он сейчас поднимется и уйдет, но он все сидел.

Убить капитана я хотел, наверное, потому, что он увел того мальчишку в рощу, застрелил его, а я стоял и молчал. Не вмешался.

Это что-то изменило бы?

Нет, но мне от этого не легче.

Судья наклонился, взял кочергу, пошевелил угли в камине, потом поставил ее на место и, откинувшись в кресле, сложил руки на груди.

Что бы ты сделал, если бы я принял решение не в твою пользу?

Не знаю.

Вот честный ответ.

Просто этот конь не принадлежит тем, кто заявлял на него права. Если бы вы отдали его им, это, конечно, меня огорчило бы.

Могу себе представить.

Мне надо обязательно разыскать хозяина гнедого. Иначе он повиснет камнем у меня на шее.

Не беспокойся, сынок. Я думаю, все у тебя образуется.

Да, сэр. Если доживу.

Он встал:

Спасибо, что уделили мне время. И что пригласили в дом.

Судья тоже встал:

Будешь в наших местах, заходи.

Спасибо, сэр. Вы очень любезны.

На улице было холодно, но судья стоял в халате и шлепанцах на пороге и смотрел, как его гость отвязывает своих трех коней. Джон-Грейди сел в седло, обернулся, пристально посмотрел на судью, застывшего на крыльце, поднял руку, и судья повторил этот жест. Потом Джон-Грейди поехал по улице, то пропадая, то появляясь в свете фонарей, и наконец окончательно растворился в темноте.

Утром следующего дня, в воскресенье, Джон-Грейди сидел в кафе городка Брэкетвилл и пил кофе. Кроме него, в кафе не было ни души, не считая бармена, который сидел у стойки на крайнем табурете, курил и читал газету. За стойкой мурлыкало радио, и вскоре диктор объявил, что начинается передача Джимми Блевинса «Евангельский час».

Откуда вещает эта радиостанция? — спросил Джон-Грейди.

Из Дель-Рио, сказал бармен. То есть рядом, из Акуньи.

К половине пятого Джон-Грейди уже был в Дель-Рио. Когда он разыскал дом преподобного Блевинса, начало темнеть. Пастор жил в белом сборном доме, к которому вела посыпанная гравием аллея. У почтового ящика Джон-Грейди спешился, провел коней по аллее и, зайдя с тыла, постучал в дверь кухни. Ему открыла невысокая блондинка.

Чем могу помочь? — осведомилась она.

Его преподобие Блевинс дома, мэм?

А вы по какому вопросу?

Я насчет коня.

Насчет коня?

Да, мэм.

Женщина бросила взгляд за спину Джона-Грейди, на трех коней.

Насчет которого?

Насчет гнедого. Вон тот, самый крупный.

Благословить он его, конечно, благословит, но без наложения рук, сообщила она после небольшой паузы.

Простите, не понял.

Животных он благословляет без наложения рук.

Кто там, дорогая? — раздался голос из кухни.

Молодой человек с лошадью.

Тут на крыльце появился сам преподобный.

Вы только полюбуйтесь! Какие лошадки! — воскликнул он.

Извините за беспокойство, сэр, но нет ли среди них вашей лошади?

Моей? У меня в жизни не было лошади.

Так вы хотите, чтобы он благословил вашу лошадь, или нет? — нетерпеливо осведомилась женщина.

А мальчика по имени Джимми Блевинс вы не знали? — спросил Джон-Грейди.

Когда я был еще мальчишкой, был у нас такой мул. Большой. И жутко упрямый… А вот мальчика по имени Джимми Блевинс… Просто Джимми Блевинс?

Да, сэр.

Нет, такого не припомню. Вообще-то, в мире полно разных Джимми-Блевинсов. Есть Джимми-Блевинс Смит и Джимми-Блевинс Джонс и так далее… Не проходит и недели, чтобы не пришло письмо, где сообщалось бы, что на свет появился еще один Джимми-Блевинс Браун или Джимми-Блевинс Уайт. Верно я говорю, дорогая?

Сущая правда, ваше преподобие.

Даже из других стран пишут! Вот недавно пришло письмо. Джимми-Блевинс Чанг, не угодно ли? Маленький, желтенький такой. Они даже вкладывают в конверты фотографии. А тебя как зовут?

Коул. Джон-Грейди Коул.

Пастор протянул ему руку, и они обменялись рукопожатием.

Коул, задумчиво повторил его преподобие. Может, у нас был и такой. Джимми-Блевинс Коул… Нет, не припоминаю. А ты ужинал?

Нет.

Дорогая, может, мистер Коул пожелает с нами отужинать? Как вы относитесь к цыпленку и клецкам, мистер Коул?

Всегда любил клецки.

Ты полюбишь их еще сильнее, потому что у моей жены они получаются великолепно.

Ужинали на кухне. Блондинка сказала:

Мы ужинаем на кухне, потому что сегодня мы вдвоем.

Джон-Грейди не спросил, кто еще обычно с ними ужинает. Его преподобие подождал, когда сядет жена, потом благословил во имя Иисуса Христа и стол, и еду, и тех, кто сидел за столом. Затем, раззадорившись, он стал благословлять все подряд: и эту страну, и другие страны, а потом заговорил о войне и голоде, особо упомянув Россию, евреев и каннибализм, после чего сказал «аминь» и потянулся за кукурузным хлебом.

Мне часто задают вопросы, спрашивают, с чего я начал, опять заговорил его преподобие. Никакой тайны тут нет. Когда я впервые услышал радио, я сразу понял, для чего оно предназначено. Мой дядя, брат матери, собрал детекторный приемник. Детали выписал по почте, между прочим. А когда их прислали, собрал все своими руками. Мы тогда жили на юге Джорджии и слышали о радио, но никогда его не видели. Радио все изменило. Я сразу понял, какая это полезная штука. Потому как с радио уже нельзя отговориться незнанием. Конечно, если годами не слышать слова Божьего, можно ожесточиться душой, но теперь ты включаешь приемник погромче, и все! Чтобы не услышать святое благовествование, ожесточившийся душой должен быть еще и глух как пень. Все в этом мире создано не просто так, а со смыслом и целью. Не всегда, конечно, эта цель видна сразу. Но что касается радио — нет, тут я сразу понял! Потому-то я и стал священником.

Его преподобие говорил и накладывал себе на тарелку еды, а потом умолк и принялся есть. Он не отличался большими габаритами, но съел две полные тарелки, а потом большущий кусок персикового пирога и выпил несколько стаканов пахты.

Насытившись, он вытер рот рукавом и отодвинул стул.

Отлично. А теперь прошу меня извинить. Работа не ждет. У Господа нет выходных.

Он встал и вышел из кухни. Блондинка положила Джону-Грейди еще пирога, он сказал спасибо и стал есть, а она на него смотрела.

Он первый, кто придумал возложение рук по радио, сообщила она.

Простите, мэм?

Это он придумал. Клал руки на радиоприемник и исцелял всех, кто слушал его, положив руки на свои приемники.

А, вот как…

До этого ему присылали разные вещи, и он возлагал на них руки и произносил молитвы. Но тут возникали проблемы. Люди требуют от священника слишком многого. Он исцелил массу народа, и слухи о нем распространились далеко-далеко, но потом, как это ни печально, возникли осложнения… Вообще-то, я это предвидела…

Джон-Грейди ел. Женщина смотрела на него.

Они стали присылать мертвецов, вдруг сказала она.

Виноват?

Стали, говорю, мертвецов слать. Заколачивали в ящики и отправляли по железной дороге. Но что он мог поделать? Только Иисус Христос умел воскрешать покойников.

Да, мэм.

Еще пахты?

Да, с удовольствием, мэм. Очень вкусно.

Рада, что вам понравилось.

Она налила ему стакан и снова села.

Он работает все время. Никто и не подозревает, как он много работает. Его голос разносится по всему миру.

Правда?

Нам пишут даже из Китая. Вы представляете? Маленькие желтые китайцы сидят у приемников и слушают Джимми.

Неужели они понимают, что он говорит?

Ему приходят письма из Франции… Из Испании… Со всего света. Его голос — это орудие Господа… Заберитесь хоть на Южный полюс, и все равно услышите его голос. И в Тимбукту тоже. Куда бы вы ни отправились, повсюду можно услышать его голос. Он всегда в эфире. Стоит только радио включить… Радиостанцию пытались закрыть, но она в Мексике. Потому-то и приезжал сюда доктор Бринкли. Чтобы обнаружить радиостанцию… Его слышно даже на Марсе, представляете?

Правда?

Да говорю же вам… Когда я представляю, как эти марсиане впервые услышали слова Иисуса, я просто начинаю плакать. А все это благодаря Джимми!

Из дома донесся грозный храп. Женщина улыбнулась.

Бедняжка… Он так утомился. Никто даже не представляет, сколько у него работы.



Джон-Грейди так и не нашел владельца гнедого. К концу февраля он снова двинулся на север. Ехал по обочине асфальтового шоссе, а две лошади шли следом. В первую неделю марта вернулся в Сан-Анджело. Он ехал по знакомым местам и, когда стемнело, оказался у ограды Ролинсов. Выдался первый теплый вечер, ветра не было, и вокруг стояла полная тишина. У конюшни спешился, подошел к дому. В окне комнаты Ролинса горел свет. Джон-Грейди сунул два пальца в рот и свистнул.

Ролинс подошел к окну и выглянул наружу. Несколько минут спустя он вышел из кухни и, обогнув дом, появился перед Джоном-Грейди.

Неужто это ты, приятель?

Я.

Живой? Живой и здоровый?

Ролинс обошел его кругом, глядя так, словно перед ним какая-то диковина.

Я решил, что тебе захочется получить твоего коня обратно, сказал Джон-Грейди.

Ты хочешь сказать, что привел Малыша?

Да вон же он, у конюшни.

Здорово!

Они выехали в прерию, спешились и, отпустив коней бродить вокруг, сели на землю. Джон-Грейди рассказал Ролинсу, что произошло с тех пор, как они расстались на автобусной станции. Потом они сидели и молчали. Над западным горизонтом стояла полная луна, и мимо нее, словно призрачные парусники, пробегали облака.

Мать видел? — спросил Ролинс.

Нет.

Ты знаешь, что твой отец умер?

Да. Мать знает?

Она пыталась найти тебя в Мексике.

Ясно.

Мать Луисы сильно хворает.

Абуэла?

Да.

А вообще как они там?

Да вроде ничего. Я видел в городе Артуро. Тэтчер Коул нашел ему работу при школе. Убирает, подметает и так далее…

Абуэла выживет?

Не знаю. Она ведь очень старая.

Ясно.

И куда ты теперь?

Куда-нибудь двинусь.

Куда?

Сам не знаю.

А то есть работа на нефтедобыче. Здорово платят.

Знаю.

И вообще, можешь жить у нас.

Я все-таки двинусь дальше.

Здесь по-прежнему можно жить.

Знаю. Но это не мое.

Джон-Грейди встал и повернулся туда, где на севере над горизонтом вставало зарево от городских огней. Затем он подошел к своему коню, подобрал поводья, сел в седло и, подъехав к гнедому, схватил его за чумбур.

Забери своего коня. А то он пойдет за мной, сказал он Ролинсу.

Ролинс подошел к Малышу, взял за щечный ремень и застыл возле.

Ну а где же твое? — спросил он.

Не знаю. Не знаю, что стало с этой страной.

Ролинс промолчал.

Еще увидимся, дружище, сказал Джон-Грейди.

Обязательно.

Ролинс держал Малыша, пока Джон-Грейди, развернув Редбо, не двинулся в путь. Ролинс весь вытянулся, даже привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть уходящие за горизонт фигурки коней и всадника, но вскоре они исчезли.



В день похорон в Никербокере было ветрено и холодно. Джон-Грейди вывел коней на луг против кладбища, а сам сел у дороги и стал смотреть на север, где собирались тучи. Вскоре оттуда показалась похоронная процессия. Впереди ехал старый катафалк-«паккард», за ним тянулась вереница пыльных, повидавших виды легковушек и грузовиков. У старого мексиканского кладбища машины остановились, из них стали вылезать люди. Те, кому было положено нести гроб, стояли у катафалка в черных полинявших костюмах. Потом, когда все собрались, гроб с телом Абуэлы подняли и понесли к кладбищенским воротам.

Джон-Грейди стоял на другой стороне шоссе и держал в руках шляпу. Никто из приехавших не обращал на него внимания. Процессия медленно двинулась за гробом. Замыкали шествие священник и мальчик в белом, который время от времени звонил в колокольчик. Тело было предано земле, присутствовавшие вознесли молитву, всплакнули, кто-то даже зарыдал, после чего все пошли назад, вытирая слезы и помогая друг другу обходить рытвины. Вскоре машины одна за другой стали выезжать с обочины на асфальт и удаляться на север.

Катафалк давным-давно уехал. Остался лишь небольшой грузовичок. Джон-Грейди сидел у обочины и смотрел на него. Потом с кладбища вышли двое с лопатами на плечах. Они положили лопаты в кузов, сами сели в кабину, машина круто развернулась и тоже уехала.

Джон-Грейди встал, перешел дорогу и оказался на кладбище. Он шел мимо старинных склепов, мимо небольших надгробий. На глаза попадались линялые бумажные цветы, пустая фарфоровая чашка, треснутая Дева Мария из целлулоида. Шел и читал знакомые имена на могильных плитах. Вильяреаль, Соса, Рейес. Хесусита Холгуин. Насио. Фалесио. А вот фарфоровый журавлик. Щербатая вазочка матового стекла. И над всем этим кедры, в кронах которых шумит ветер… А там, подальше, — пастбища и холмы… Да… Армендарес. Орнелос. Тиодоса Тарин, Саломер Хакес. Эпитасио Вильяреаль Куэльяр.

Джон-Грейди остановился у свежей могилы, где еще не было ни плиты, ни знака. Он стоял с непокрытой головой, держал шляпу в руке и вспоминал женщину, которая пятьдесят с лишним лет трудилась на его семью. Нянчила его мать, заботилась о неистовых братьях Грейди, приходившихся его матери дядьями, которые давным-давно покинули этот мир. Джон-Грейди называл ее бабулей, абуэлой. Он попрощался с ней по-испански, потом повернулся, подставив мокрое лицо ветру, и на мгновение застыл, вытянув руки вперед. Было трудно сказать, пытался ли он сохранить равновесие или пожелал благословить эту землю, а может, хотел как-то удержать весь этот мир, который стремительно уносится неведомо куда, не обращая никакого внимания на богатых и бедных, старых и молодых, мужчин и женщин. Мир, которому нет дела ни до живых, ни до мертвых.



На четвертый день пути Джон-Грейди переправился на коне через Пекос возле Айреана, штат Техас. На горизонте четко вырисовывались силуэты нефтяных качалок, выросших на поле Йейтса. Механические птицы равномерно поднимали и опускали клювы. Казалось, кто-то выковал их из железа, воссоздавая по преданиям облик первобытных птиц, которые водились в этих краях в те далекие времена, когда на западных равнинах разбивали свои вигвамы индейцы.

В тот же день Джон-Грейди увидел небольшое скопление индейских хижин. Они виднелись примерно в четверти мили к северу — жалкие лачуги из жердей, веток и шкур на бесплодной, дрожащей от ударов металлических клювов земле. Индейцы стояли и молча смотрели на всадника. Никто его не приветствовал ни словом, ни жестом, да и друг другу никто о нем не проронил ни слова. Его появление не вызвало у индейцев любопытства, словно они и так прекрасно знали о нем все, что им нужно. Они смотрели на него только потому, что он появился в поле зрения. И только потому, что вот-вот исчезнет.

Джон-Грейди ехал по красноватой пустыне, поднимая красную пыль, которая оседала на ногах коней — того, на котором он ехал, и того, которого вел. Дул западный ветер, и небо перед ним тоже покраснело. Водой и растительностью эти места небогаты, и стада почти не попадались, но под вечер Джон-Грейди увидел быка, который катался в красной пыли на фоне кроваво-красного заката, — точь-в-точь жертва ритуального заклания, бьющаяся в последних конвульсиях. Кроваво-красная пыль на него падала прямо с солнца. Джон-Грейди тронул каблуками коня и поехал дальше. Закатное солнце покрыло его лицо слоем меди, красный ветер с запада гулял по пустыне, на сухих ветках кустарника чирикали птички, а человек на коне и еще один конь, шедший следом, продолжали свой путь, и их длинные тени смыкались, образуя слитную тень словно какого-то единого загадочного существа. Которое бледнеет, вступая в темноту, в мир грядущего.

За чертой[213]

I

Когда из округа Гранта они перебрались дальше к югу, его брат Бойд был совсем ребенком, да и сам новый округ, только что сформированный и названный Идальго, был немногим старше. В покинутом краю остались лежать кости их сестры и кости бабушки по матери. Новые места были богаты и не освоены. Скачи хоть до самой Мексики, нигде в забор не уткнешься. Он возил с собой Бойда на передней луке седла и проговаривал для него названия деталей ландшафта, птиц и зверей сразу и по-испански, и по-английски. В их теперешнем доме мальчишки спали в комнатке рядом с кухней; ночами он иногда просыпался и лежа слушал, как дышит в темноте его брат, а временами принимался шепотом, едва слышно рассказывать спящему брату о том, какие у него для них обоих есть задумки и на завтра, и на всю дальнейшую жизнь.

В самый первый их год на новом месте однажды зимней ночью его разбудил вой, донесшийся со стороны невысоких гор, что к западу от дома. Он тогда сразу понял, что это волки, — спускаются на равнину, чтобы по свежему снежку погоняться при луне за антилопами. С доски, служившей изножьем кровати, он стянул брюки, взял рубашку и охотничью куртку, с изнанки подшитую пледом, достал из-под кровати сапоги и вышел в кухню. Встал рядом с плитой, от которой смутно веяло теплом, в темноте оделся, поднес к начинающему бледнеть окну один сапог, другой и, разобравшись, где правый, где левый, натянул их на ноги, потом выпрямился, подошел к двери черного хода, шагнул наружу и затворил за собою дверь.

Проходя мимо конюшни, услышал тихое ржание: лошади жаловались на холод. Под сапогами хрустел снег, дыхание в голубоватом свете курилось дымом. Целый час потом он, крадучись и пригибаясь, лез по сугробам, наметенным в сухом русле, где волки уже побывали: он видел это по следам на песке в лужицах русла и по следам на снегу.

Волки были уже на равнине, потому что, переходя галечную косу, вынесенную течением на юг, почти поперек долины, он видел место, где они прошли. Дальше полз на четвереньках, втянув кисти рук в рукава, чтобы не касаться снега, а когда достиг последних темных кустиков можжевельника, росших там, где местность от долины реки уходит вверх, к горам Анимас-Пикс, тихо замер, стараясь даже дышать беззвучно, потом медленно привстал и огляделся.

Да вот же они — бегают по равнине, гоняясь за антилопами; в вихрящемся снегу антилопы мелькают как призраки, петляют, кружат, в холодном лунном свете взметывая сухую белую пыль и бледные дымки дыхания, будто у них внутри горит огонь, а волки вертятся, выгибаются и прыгают в полном молчании, словно исчадия иного мира. Все вместе они смещались вдоль речной долины вниз по течению и вбок, уклоняясь от реки все дальше на равнину, пока не превратились в крошечные точки на мутной белизне, потом исчезли.

Он очень замерз. Все ждал. Нигде никакого движения. По собственному выдоху определил, откуда ветер, и, краем глаза наблюдая, как облачко выдоха густеет и растворяется, густеет и растворяется, долго сидел на холоде и ждал. Потом он их увидел, они появились вновь. Бегут с прискоками, выделывают коленца и пируэты. Будто танцуют. Носами роют снег. Или вдруг двое приостановятся, вскочат на задние лапы, спляшут вместе — и побежали дальше.

Их было семеро, и от того места, где он залег, они пробежали метрах в шести-семи. В лунном свете он видел их изжелта-карие глаза. Слышал дыхание. Всей кожей ощущал их присутствие, электризующее воздух. На бегу друг к другу подскакивают, один другого то носом подденет, то лизнет… Вдруг остановились. Встали как вкопанные, навострили уши. Некоторые стояли, подняв к груди переднюю лапу. Смотрели на него. Он затаил дыхание. Они тоже. Стоят. Потом отвернулись и спокойно затрусили дальше.

Когда он опять вошел в дом, Бойд не спал, но он не стал рассказывать брату, где был и что видел. Так никому и не рассказал.



Под ту зиму, когда Бойду исполнилось четырнадцать, деревья, которыми поросло сухое речное русло, облетели рано, серое небо день ото дня становилось все темнее, и деревья на его фоне выглядели светлыми. С севера налетал холодный ветер, и земля под голым рангоутом неслась тем курсом, который может быть исчислен разве что задним числом, когда все вписанное в книги судеб исполнится, всем воздастся и завершится все начатое, а не только эта история. Среди бледных виргинских тополей, целой рощей столпившихся на дальней стороне речной излучины повыше дома, — деревьев с ветками, похожими на кости, и стволами, постоянно сбрасывающими где белесую, где зеленоватую, а местами коричневатую кору, — попадались великаны такой толщины, что на одном пне перегонщики стад в былые зимы ставили трехместную палатку, пользуясь ровно спиленным торцом как деревянным полом. Наезжая туда за дровами, он смотрел, как его тень, и тень лошади, и тень бесколесой индейской волокуши, состоящей из двух длинных слег, привязанных к седлу и соединенных позади лошади поперечинами, по одному перебирает голые стволы. Как-то раз Бойд поехал с ним, сидел на поперечине волокуши, держа топор так, словно охраняет собранный ими хворост, и, сощурясь, смотрел на запад — туда, где солнце, медленно увариваясь, опускалось в пылающий котел сухого озера под голыми горами, а на ближнем плане равнина кишела переступающими и медленно кивающими коровами, между которыми нет-нет да и нарисуется силуэт антилопы.

Они ехали по палой листве, толстым слоем скопившейся в речном русле, пока не добрались до бочажины, в полую воду становившейся речным омутом; тут он спешился и стал поить лошадь, а Бойд пошел бродить по берегу в поисках нор ондатры. Индеец, мимо которого прошел Бойд, сидел на корточках и даже глаз не поднял, а когда Бойд почувствовал его присутствие и развернулся, индеец смотрел на пряжку его ремня и не поднял глаз даже тогда, когда мальчишка оказался прямо перед ним. Протяни руку — дотронешься. Индеец сидел у лужицы, поросшей сухим тростником — carrizo, если по-испански, — даже не прятался, но Бойд его все равно сперва не заметил. На коленях индеец держал однозарядную винтовку тридцать второго калибра — еще под допотопный патрон бокового огня, — сидел и ждал, когда к воде в сумерках спустится какая-нибудь дичь. Вдруг поглядел мальчику в глаза. Мальчик — ему. Глаза у индейца были такие темные, что казались сплошными зрачками. В них отражался заход солнца. Солнце — и рядом мальчик.

Мальчик еще не знал, что в чужих глазах можно увидеть и себя, и даже такую вещь, как солнце. Стоял, будто раздвоившись в темных колодцах, — кто это там, такой странный? — тощенький, белобрысенький, а это он и есть. А сперва будто кто-то на него просто похожий, кто потерялся, и вдруг вот он: в таком вот словно бы окошке в иной мир — мир нескончаемого красного заката. Там будто лабиринт, в котором заблудились, затерялись в путешествии по жизни сироты его сердца, в конце концов оказавшиеся за стеной этой древней пристальности, попавшие туда, откуда нет возврата.

Оттуда, где он стоял, ни брата, ни лошади видно не было. В поле зрения попадали только круги, медленно расходившиеся по воде от того места, где стояла и пила лошадь, — как раз с обратной стороны островка камышей, — зато очень хорошо были видны малейшие движения мышц под безволосой кожей впалой щеки индейца.

Индеец повернулся, глянул на воду. В тишине хорошо было слышно, как за камышами капает вода, когда лошадь подымает морду. Потом он снова посмотрел на мальчика.

Ах ты, мелкий ты сукин сын, сказал он.

А что я сделал?

Кто там с тобой?

Мой брат.

Сколько ему?

Шестнадцать.

Индеец встал. Встал безо всякого усилия, мгновенно, и бросил взгляд туда, где на другом берегу омута стоял, держа повод лошади, Билли, потом снова стал смотреть на Бойда. На индейце была старая изорванная накидка из одеяла и засаленная, с выпученной наружу тульей стетсоновская шляпа; расползающиеся по швам сапоги чинены проволокой.

Чего приперлись?

Да так, дрова собираем.

У вас еда какая-нибудь есть?

Нету.

Где живете?

Мальчик замялся.

Я спрашиваю, где вы живете.

Он жестом показал вниз по реке.

Далеко?

Не знаю.

Мелкий ты сукин сын.

Индеец взял винтовку на плечо, обошел бочажину вокруг и остановился лицом к лошади и Билли.

Здрасьте, сказал Билли.

Индеец сплюнул:

Ну, всё тут уже распугали или как?

Мы не знали, что тут кто-то охотится.

У вас поесть ничего нет?

Нет, сэр.

Где ваш дом-то?

В двух милях отсюда ниже по реке.

А в доме еда найдется?

Да, сэр.

А если я туда подойду, поесть мне вынесешь?

Вы можете в дом зайти. Мама покормит.

В дом не хочу. Хочу, чтобы ты вынес мне на улицу.

Можно.

Значит, вынесешь?

Да.

Ну хорошо тогда.