– Очень трудно представить себе, что убийца возвращается за собакой.

— Я хочу сказать, что вы промазали на целую милю от цели. Конечно же, вы ошибаетесь.

– Если только он не сумасшедший, в чем мы не уверены.

— Не надо, Келхаун! — сказал я резко. — Вы слишком хорошо меня поняли. Вы думаете, что я ошибаюсь! Значит, у вас тоже были сомнения — хотя бы совсем небольшие. На чем они были основаны?

Они помолчали, обдумывая приходящие в голову версии.

Он злобно посмотрел на меня и промолчал.

– Подождем, – сказал Джузеппе. – Не надо зацикливаться на этой собаке. К тому же она, может быть, найдется. Собаки часто находятся.

— На чем они были основаны? — повторил я.

— Не собираюсь разводить сплетни, говоря о чужой жене, — буркнул он. — Я же вам сказал, что я — его друг.

Он сунул телефон в карман куртки и пошел к дому Молина. Стефан остался на месте. Он уже много часов не вспоминал о болезни, не испытывал страха перед новым приступом болей. Сейчас, когда он глядел в удаляющуюся спину Джузеппе, ему вдруг показалось, что он остался совсем один.

Я вскочил и поставил банку с пивом на стол с такой силой, что часть содержимого выплеснулась на журналы.



— Черт бы вас побрал! А еще называется полицейский! Не собираетесь сплетничать, но зато спокойно наблюдаете, как невинную женщину распинают на кресте!

— Полегче на поворотах, Чэтэм! Я служил в полиции еще в те времена, когда вы ходили в школу!

Однажды, когда он был совсем маленьким, отец взял его на футбол в Бурос. Это был матч чемпионата Швеции, почему-то очень важный, может быть даже решающий, и ему разрешили пойти. Он помнит, что местная команда принимала МФК из Гётеборга. Пока они ехали в машине из Чинны в Бурос, отец все время повторял: «Только победа», раз за разом: «Только победа». На парковке около стадиона отец купил ему черно-желтый шарф. Стефану сейчас иногда казалось, что именно этот шарф, а не сама игра, вызвал в нем интерес к футболу. Он испугался гудящей толпы и судорожно сжимал руку отца, пока они протискивались к входу на стадион. Он думал только об одном – не потеряться, не отпустить отцовскую руку. Это был вопрос жизни и смерти. Отпустит он руку – все, конец, он потеряется раз и навсегда в этой страшной, угрожающей толпе. И как раз в этот самый момент, у турникета, он посмотрел на отца и увидел чужое лицо. И рука тоже была чужой. Очевидно, на какую-то секунду он отпустил руку и потом схватился за чужого человека. Его охватила паника, и он заревел. На него стали оглядываться. Незнакомый мужчина, который, похоже, тоже не заметил, что какой-то ребенок держится за него, отдернул руку, как будто бы мальчик собирался ее украсть. В тот же момент он увидел отца. Страх сразу прошел, они прошли через турникет. У них были места на самом верху большой трибуны, откуда было прекрасно видно, как сражались за светло-коричневый мяч игроки в бело-голубых и черно-желтых футболках. Он не помнил, чем закончился матч. Скорее всего, Гётеборг победил, потому что всю обратную дорогу отец как воды в рот набрал. Но Стефан всю жизнь помнил эту минуту, когда он потерял отцовскую руку и почувствовал себя совершенно покинутым.

Внезапно я понял, что делаю не то, что надо. Передо мной — единственный честный человек, которого я встретил в этом городе, а я лаю на него, как цепной пес.



— Простите, — сказал я и сел.

Он вспомнил этот случай именно сейчас, глядя на уходящего Джузеппе.

— Забудем лучше об этом, — сказал он. — Кажется, вас это тоже сильно задевает.

Джузеппе обернулся:

— Кажется, да, — сказал я.

– А ты что, не едешь?

— Что ж, вы не единственный, кого это мучило и мучает. Если дать волю своим мыслям, то и с ума можно сойти. Дело закрыто, а вопрос остался открытым, понимаете? Самая банальная из всех историй: муж, жена и любовник, но только в данном случае никто не смог доказать даже того, что жена и любовник были знакомы. И что еще хуже: любовника нет в живых, так что вы не можете устраивать им очные ставки и ждать, пока один из них «расколется».

Стефан запахнул куртку поплотней и поспешил за ним:

– Я думал, ты хочешь ехать один. Из-за Рундстрёма.

— Все верно! — бросил я. — Но в этом случае у полиции должны возникнуть сомнения — та ли это женщина, и она должна начать розыски другой.

– Забудь про Рундстрёма. Пока ты еще здесь, ты мой личный ассистент.

Ретмурен остался позади. Джузеппе ехал очень быстро.

— Исключая тот случай, когда другой нет.

Когда они приехали в Дунчеррет, Джузеппе, не успев выйти из машины, ввязался в свару с одним из полицейских – маленьким и тощим человечком лет пятидесяти по фамилии Несблум. Из разговора Стефан понял, что он из участка в Хеде. Джузеппе разозлился, поскольку ни один из полицейских не мог дать ему вразумительный ответ, когда именно пропала собака. Никто не мог сказать с уверенностью.

Я закурил сигарету:

– Мы ее покормили с вечера, – сказал Несблум. – У меня у самого собака, так что я захватил из дома еду.

– Непременно потребуй возмещения стоимости собачьего ужина, – ядовито посоветовал Джузеппе. – И все же: когда она исчезла?

— Вот в этом вы ошибаетесь! Другая не только есть, я даже знаю, кто она!.. Послушайте, Келхаун, почему мы не может отказаться от игры в прятки и сказать прямо, что мы думаем? Любовницей Стрейдера была Цинтия Редфилд!

– Должно быть, после этого.

– Это я тоже в состоянии сообразить. Но когда ты обнаружил пропажу?

Он тяжело вздохнул:

– Как раз перед тем, как позвонить.

— И вы говорите это после того, как я вам сказал, что он мой друг. Если я сейчас подниму трубку и позвоню ему, вам не выбраться из города живым, даже если сию секунду броситься бежать.

Джузеппе поглядел на часы:

— Я это знаю.

– Итак, ты накормил собаку вчера вечером. Во сколько?

— И вы готовы поверить моему слову, что я не скажу ему?

– Где-то около семи.

— Мне не нужно вашего слова.

– Сейчас полвторого дня. А что, по утрам собак не кормят?

— Почему?

– Меня утром не было. Я уехал рано утром и вернулся час назад.

— Комплимент за комплимент: мне нравится все то, что я о вас слышал.

– Но ты же должен был заметить, что собаки нет!

Он удивленно посмотрел на меня и покачал головой:

– Должно быть, не обратил внимания.

— Ну, парень, смелости вам не занимать!

– И ты говоришь, что сам собачник?

— Чего там!.. Я вот что вам лучше скажу. Допустим, что с точки зрения тех странных и бестолковых понятий о ценностях, которых, видимо, придерживается большинство людей, мы не должны обсуждать вопрос о том, может ли или могла бы миссис Редфилд иметь любовника, — об этом просто не принято говорить. Но никакой общественный закон не запрещает нам размышлять о том, виновата она или нет в сравнительно меньшем преступлении — вроде убийства! Ну что, поговорим чисто профессионально?

Несблум глубокомысленно изучал опустевший трос:

Он жестко усмехнулся:

– Конечно, должен был заметить. Видно, подумал, что она в конуре.

— Вам бы адвокатом быть, а не полицейским.

Джузеппе безнадежно покачал головой.

— Ни тем, ни другим... Хочу стать архитектором по благоустройству, — ответил я. — Но вернемся к миссис Редфилд. У вас ведь тоже есть основания подозревать ее, иначе вы бы не поняли, куда я клоню.

– Кого легче обнаружить? – спросил он с раздражением. – Собаку, которая пропала, или собаку, которая не пропадала?

Он повернулся к Стефану.

— Что ж, возможно, — сказал он, неохотно соглашаясь. — Но это — лишь цепочка совпадений. Первое звено этой цепочки, естественно, — расположение их домов. Та женщина — если это была не миссис Лэнгстон — оставила машину Стрейдера у мотеля и до рассвета успела дойти до своего дома. Дом Редфилда, если идти через фруктовый сад, находится в четверти мили от мотеля. Но с другой стороны, если вы вздумаете подозревать всякого, кто живет на небольшом расстоянии от мотеля, то вы сможете заподозрить весь город. Ведь это — не Лос-Анджелес...

– Если пес там, где и должен быть, никто не обращает внимания. Но если его нет, это, конечно, должно броситься в глаза.

— Согласен, — сказал я. — Дальше!

– Вот и я так думаю. А ты как считаешь?

Он загасил сигарету и устало вздохнул:

Последний вопрос он адресовал Несблуму.

— Оба раза, когда Стрейдер приезжал сюда, Редфилда не было в городе.

– Не знаю, – сказал тот понуро. – Думаю, что собаки утром уже не было.

Я кивнул:

– Но ты не уверен?

— Я тоже об этом знаю, но как об этом сказать, чтобы меня не убрали?.. Ведь это решает все!

– Нет.

Он гневно ударил кулаком по столу:

– А ты говорил с другими? Никто ничего не видел и не слышал?

— Что это решает? Разве можно обвинять женщину на основании только этого дурацкого совпадения! Послушайте, Чэтэм, ведь это — не какая-то там шлюха, которую он подцепил в пивной! Это — почтенная дама! Она была учительницей...

– Никто ничего не заметил.

— Она была не только учительницей...

Они подошли к тросу.

— Если вы намекаете на историю с ее первым мужем, то лучше давайте забудем о ней. Об этом знают все. Это был просто несчастный случай. Ни полиция, ни страховая компания ни на минуту в этом не сомневались!

– А она не могла сама сорваться с цепи?

— Конечно, — сказал я с горечью. — В этом и состоит беда мелких страховок. Если бы он был застрахован на сто тысяч, они наверняка бы полюбопытствовали, куда она потратила эти деньги.

– Я посмотрел на поводок, когда принес ей еду – там черт-те что наворочено. Собака сама не сорвется.

— И куда же она их потратила?

Джузеппе задумчиво глядел на пустой трос.

— Она купила на них бар для человека, с которым встретилась за три месяца до того, как ее супруг пропустил через себя электрический ток!

Толстой Лев Николаевич

– Вчера в семь было уже темно, – сказал он. – Как ты мог что-то разглядеть?

Он весь напрягся.

Несблум показал на пустую миску:

Речь в обществе любителей российской словесности

— Что?! И кто был... — Потом он вздохнул. — Неважно, вы уверены, что это был Стрейдер.

– Кухонное окно рядом. Здесь было достаточно светло.

Л.Н.Толстой

— Именно Стрейдер это и был! На нее я наткнулся потому, что прослеживал путь Стрейдера. Молодая женщина, которую он называл Цин, с волосами цвета красного вина. И жили они в Новом Орлеане весной и летом 1954 года, между ее отъездом из Уоррен-Спрингc и появлением здесь.

Джузеппе кивнул и демонстративно повернулся к Несблуму спиной.

РЕЧЬ В ОБЩЕСТВЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ

С минуту, уставившись на сигарету, Келхаун молчал. Потом сказал тоном очень усталого человека:

– И что ты на это скажешь? – спросил он Стефана.

— Ладно, рассказывайте, как вы все это узнали. Начните с вашего приезда сюда.

– Кто-то явился ночью и увел собаку.

Я рассказал ему все, сделав небольшую паузу только в то время, пока он ходил на кухню за пивом. Когда я закончил, он сказал:

– И дальше?

— Вы никогда этого не докажете.

Милостивые государи. Избрание меня в члены общества польстило моему самолюбию и искренно обрадовало меня. Лестное избрание это я отношу не столько к моим слабым попыткам в литературе, сколько к выразившемуся этим избранием сочувствию к той области литературы, в которой были сделаны эти попытки. В последние два года политическая и, в особенности, изобличительная литература, заимствовав в своих целях средства искусства и найдя замечательно умных, честных и талантливых представителей, горячо и решительно отвечавших на каждый вопрос минуты, на каждую временную рану общества, казалось, поглотила все внимание публики и лишила художественную литературу всего ее значения. Большинство публики начало думать, что задача всей литературы состоит только в обличении зла, в обсуждении и в исправлении его, одним словом, в развитии гражданского чувства в обществе. В последние два года мне случалось читать и слышать суждения о том, что времена побасенок и стишков прошли безвозвратно, что приходит время, когда Пушкин забудется и не будет более перечитываться, что чистое искусство невозможно, что литература есть только орудие гражданского развития общества и т. п. Правда, слышались в это время заглушенные политическим шумом голоса Фета, Тургенева, Островского, слышались возобновленные в критике, чуждые нам толки об искусстве для искусства, но общество знало, что оно делало, продолжало сочувствовать одной политической литературе и считать ее одну - литературой. Увлечение это было благородно, необходимо и даже временно справедливо. Для того, чтобы иметь силы сделать те огромные шаги вперед, которые сделало наше общество в последнее время, оно должно было быть односторонним, оно должно было увлекаться дальше цели, чтобы достигнуть ее, должно было одну эту цель видеть перед собой. И действительно, можно ли было думать о поэзии в то время, когда перед глазами в первый раз раскрывалась картина окружающего нас зла и представлялась возможность избавиться его. Как думать о прекрасном, когда становилось больно! Не нам, пользующимся плодами этого увлечения, укорять за него. Распространенные в обществе бессознательные потребности уважения к литературе, возникшее общественное мнение, скажу даже, самоуправление, которое заменила нам наша политическая литература, вот плоды этого благородного увлечения. Но как ни благородно и ни благотворно было это одностороннее увлечение, оно не могло продолжаться, как и всякое увлечение. Литература народа есть полное, всестороннее сознание его, в котором одинаково должны отразиться как народная любовь к добру и правде, так и народное созерцание красоты в известную эпоху развития. Теперь, когда прошло первое раздражение вновь открывшейся деятельности, прошло и торжество успеха, когда долго сдержанный прорвавшийся политический поток, угрожавший поглотить всю литературу, улегся и утих в своем русле, общество поняло односторонность своего увлечения. Послышались толки о том, что темные картины зла надоели, что бесполезно описывать то, что мы все знаем, и т. п. И общество было право. Это наивно выраженное неудовольствие значило то, что общество поняло теперь, не из одних критических статей, но опытом дознало, прожило ту кажущуюся простой истину, что как ни велико значение политической литературы, отражающей в себе временные интересы общества, как ни необходима она для народного развития, есть другая литература, отражающая в себе вечные, общечеловеческие интересы, самые дорогие, задушевные сознания народа, литература, доступная человеку всякого народа и всякого времени, и литература, без которой не развивался ни один народ, имеющий силу и сочность.

– Я не специалист по собакам. Но если она не залаяла, это, скорее всего, был кто-то, кого она знает. Если, конечно, собака сторожевая.

— Знаю, — ответил я. — С теми данными, что я имею, не докажу.

— Вы знаете, как поступит Редфилд?

Джузеппе рассеянно кивнул. Он стоял и смотрел на лес, окружающий хутор со всех сторон.

Это в последнее время явившееся убеждение вдвойне радостно для меня. Оно радостно для меня лично, как для одностороннего любителя изящ 678 ной словесности, которым я чистосердечно признаю себя, и радостно вообще, как новое доказательство силы и возмужалости нашего общества и литературы. Проникшее в общество сознание о необходимости и значении двух отдельных родов литературы служит лучшим доказательством того, что словесность наша вообще не есть, как еще думают многие, перенесенная с чужой почвы детская забава, но что она стоит на своих прочных основах, отвечает на разносторонние потребности своего общества, сказала и еще имеет сказать многое и есть серьезное сознание серьезного народа.

— Но ведь она совершила убийство...

– Возможно, это все очень важно, – сказал он после паузы. – Кто-то приходит сюда ночью и уводит собаку. Здесь совершено убийство, в доме полицейские, стоит заграждение. И все же он приходит за собакой. У меня есть два вопроса, на которые мне хотелось бы услышать ответ, и чем скорее, тем лучше.

В наше время возмужалости нашей литературы больше чем когда-нибудь можно гордиться званием Русского писателя, радоваться возобновлению Общества любителей Русской словесности и искренно благодарить за честь избрания в члены этого почтенного общества.

— Вы этого не знаете, вы только предполагаете. И прежде чем вы дойдете вообще до убийства, вам придется заявить Редфилду, что его жена — потаскуха. Хотите попробовать?

– Кто и зачем?

В этот момент зазвонил телефон, стоявший на краю стола. Келхаун протянул руку и снял трубку.

Джузеппе кивнул.

— Келхаун слушает!

– Мне все это не нравится, – сказал он. – Кто, кроме преступника, мог увести собаку? Семья Андерссона в Хельсингборге. Жена в шоке, сообщила, что не приедет. Если здесь кто-то из его детей, мы должны были бы об этом знать. И они не стали бы приходить за собакой среди ночи. Короче, если это не какой-нибудь психованный друг животных или кто-то, кто промышляет кражей собак, то это должен быть убийца. Он никуда не уехал после убийства Герберта Молина, не уезжал и после убийства Андерссона. Можно сделать целый ряд выводов.

Минуту он молчал, потом сказал:

– Он ведь мог и вернуться, – сказал Стефан.

— Кто? Руп Халберт? О’кей, пусть подойдет к телефону! — Последовала короткая пауза, а затем: — Руп? Это Келхаун! Бармен говорит, что вы начинаете шуметь... Отправляйтесь домой... О’кей!

Джузеппе поглядел на него с удивлением:

И положил трубку на рычаг.

– С чего ему возвращаться? Потому что он забыл еще кого-нибудь укокошить? Или забыл собаку? Здесь что-то не то. Этот парень, если это вообще парень и если он работает один, планирует все до мелочей.

Я посмотрел на него и покачал головой:

Джузеппе был прав. И все равно что-то не давало Стефану покоя.

— Вы командуете по телефону!

– О чем ты думаешь?

– Сам толком не знаю.

Он усмехнулся.

– Так не бывает. Человек всегда знает, о чем думает. Иногда, правда, ленится дать себе отчет – о чем это я думаю?

— Вообще-то Руп — неплохой парень. Беда только, что после нескольких порций ему мерещатся в пиве боксерские перчатки.

Покончив на этом с Рупом, он сказал:

– Несмотря ни на что, у нас все же нет полной уверенности, что это один и тот же человек убил и Молина, и Андерссона. Мы так думаем. Но точно мы не знаем.

— Значит, вы считаете, что Лэнгстон в то утро поехал к Редфилду и застал их обоих?

– Но есть же здравый смысл! Мой опыт подсказывает, что если два таких преступления совершаются почти одновременно и почти в одном и том же месте, причина должна быть общей и преступник тот же самый.

— Иначе не могло быть.

– Согласен. Но бывают и неожиданности.

— Но зачем же он заезжал? Даже если бы он забыл, что Редфилд не сможет поехать с ним на рыбалку, ему незачем было входить в дом.

– Узнаем рано или поздно, – сказал Джузеппе. – Надо покопаться поглубже в их биографиях. Какая-то связь найдется обязательно.

— Попробуем рассуждать иначе, — сказал я. — Предположим, он знал, что Редфилда нет дома, но не знал, что там Стрейдер. Вспомните, ведь в тот раз Стрейдера зарегистрировала в мотеле миссис Лэнгстон.