— Ну, понимаете, когда поступаешь сюда учиться, то никто тебя здесь не знает, никто не знает, какой ты была раньше, так что можно наговорить о себе все что угодно, и это сойдет с рук и обман не раскроется. Вот я, например, рассказывала всем, что у себя в средней школе я возглавляла группу поддержки нашей футбольной команды. Вообще-то я училась в частной школе, но мне всегда очень хотелось стать капитаном группы поддержки.

– Эх, последний раз на родной земле гуляем, мужики!

— Понимаю.

В лесу один за пеньком сидел атаман. Пил из кружки водку не закусывая. О чем-то думал.

— Ведь это так здорово.

Подошел к нему Семен.

— Ну и какие же истории вам рассказывала Карен?

– Атаман! Там парни трофей привезли, тебя зовут.

— Я даже не знаю. Это даже историями назвать нельзя. Так, кое-какие намеки. Ей очень хотелось, чтобы окружащие считали ее безумной и распущенной, и поверили бы в то, что и все друзья у нее такие же. Вообще-то это было ее излюбленным словечком: безумный. А уж она-то знала, как сделать так, чтобы все выглядело как взаправду. Она никогда ничего не говорила прямо, не рассказывала от начала до конца. Только делала небольшие замечания время от времени, как бы между прочим. Про свои аборты и про все остальное.

— Про аборты?

– Что за трофей?

— Она говорила, что до поступления в колледж у нее было два аборта. Разве так может быть? Чтобы два аборта? Ведь ей было только семнадцать лет. Я сказала ей, что я ей не верю, но тогда она принялась очень подробно объяснять, как это делается. И после этого я уже не была так уверена в том, что она все наврала.

Нет ничего удивительного, в том, что девочка, выросшая в семье врачей была по крайней мере на словах знакома с тем, как производится выскабливание матки. Но это отнюдь совсем не означает, что самой ей делали аборт.

– Женский. Девку, короче. Парням невтерпеж. Иди пробу сними, а мы за тобой. По вспаханному.

— А она рассказывала вам о них что-нибудь конкретно? Например, где и кто ей это делал?

– Без меня, – сказал как отрезал атаман.

— Нет. Она просто сказала, что у нее были аборты. Она постоянно говорила, что-нибудь такое. Ей очень хотелось шокировать меня, и это было слишком уж явно. Я помню в конце первой — нет-нет, второй недели, когда нас только-только поселили сюда — так вот, она ушла куда-то в субботу вечером и вернулась очень поздно. Карен, не включая света, забралась в свою постель и вслух сказала: «Господи, как я люблю черных мужиков». Вот так просто. Я не знала, что сказать, я имею в виду, что я тогда еще ее почти не знала, и поэтому я не сказала ничего. Я просто подумала, что ей очень хочется шокировать меня.

— А что еще она вам рассказывала?

Джинни передернула плечами.

— Так сразу и не вспомнить. Она всегда что-то говорила. Как-то вечером, собираясь уехать на уикэнд, она вертелась перед зеркалом, что-то нависвистывая, и сказала мне: «Я обязательно буду заниматься этим все выходные». Или что-то в этом роде, я не помню, как точно это было сказано.

— И что же вы ей ответили?

— Я сказала: «Желаю хорошо поразвлечься». А что еще можно сказать, когда выходишь из душа, и тебе вдруг объявляют такое? Тогда она ответила: «Да уж, постараюсь». Она всегда отпускала какие-нибудь шокирующие намеки.

16

— И вы ей верили?

— Иногда, после того, как мы прожили здесь два месяца.

— А у вас никогда не складывалось такого впечатления, что она, возможно, беременна?

– Неси, Степан, – приказал Семен.

— Здесь? В школе? Нет.

— Вы так уверены?

Степан принес одеяло с Ганной. Положил на снег. Развернули. Испуганно Ганна из лоскутков глядела.

— Она никогда не говорила ничего такого. К тому же она принимала таблетки.

— Вы уверены в этом?

– Тю, да то мала!

— Да, я так думаю. По крайней мере этот важный ритуал она производила каждое утро. Вон они, ее таблетки.

– Мала не мала, лишь бы эта самая у ней была… – сказал Семен.

— Где?

– Да то дурочка деревенская. Убогая она, – сомневался все тот же парень. – Грех.

Джинни указала на стол.

— Вон там, у нее на столе. В том маленьком пузыречке.

– Все одно в аду гореть, – ответил Семен. – А что убогая… Так они, убогие, у нас всю жизнь отобрали… Едри их в корень! Держи ее, ребята! Первым у нее буду!

Я встал, подошел к столу и взял в руки пластмассовый флакон. На нем была этикетка аптеки «Бикон»; показаний к применению лекарства здесь не было. Тогда я вытащил записную книжку и переписал с флакона номер рецепта и имя врача. Затем я открыл крышку и высыпал таблетки в ладонь. В пузырьке оставалось четыре таблетки.

Навалились на Ганну со всех сторон. Ганна выворачивалась, била Семена в лицо, кусалась. Парни держали ее за руки, за ноги. Как распятая на снегу лежала.

— И она принимала их каждый день?

— Каждый божий день, — подтвердила Джинни.

– Ну, Семен, давай…

Я, конечно, не был ни гинекологом, ни фармакологом, но все-таки мне были известны некоторые общие понятия. Во-первы, большинство контрацептивных таблеток продавались в специальной упаковке, позволявшей женщине без труда вести отсчет дней. А во-вторых, дозировка гормонов в этих лекарствах была давным-давно сокращена с десяти до двух миллиграммов. Это означало, что сами таблетки должны быть маленькими.

Вдруг раздался выстрел.

По сравнению с тем, что я ожидал увидеть, таблетки из пузырька казались просто непомерно огромными. На их поверхность не было нанесено никакой разметки; по цвету они походили на мел и довольно легко крошились. Я незаметно сунул одну из таблеток в карман, и ссыпал оставшиеся обратно в пузырек. Даже безо всяких проверок, у меня уже была идея о том, что это были за таблетки.

Мужик бежал:

— Вы были знакомы с кем-нибудь из тех молодых людей, с кем встречалась Карен? — спросил я.

– Атаман застрелился!

Джинни отрицательно покачала головой.

— В общем-то нет. Я никого из них не знала лично, если вы понимаете, что я имею в виду. Она рассказывала мне, как она была с ними в постели, но обычно это было лишь пустой болтовней. Карен всегда все сильно преувеличивала. Особенно насчет таких откровенных подробностей. Подождите, я сейчас.

17

Она встала и подошла к туалетному столику Карен. На стене над столиком висело зеркало, за раму которого было вставлено несколько фотографий каких-то молодых людей. Она вытащила две из них и протянула их мне.

— Вот про этого она всегда рассказывала, но мне кажется, что последнее время они уже не виделись. Она провстречалась с ним почти все лето. Он из Гарварда.

Атаман сидел уткнув голову в пенек.

Это было фото молодого человека в футбольных доспехах, усмехающегося в в объектив камеры. Номер 71.

— А как его зовут?

– Из-за Катьки… – сплюнул Семен. – Нас на бабу променял!

— Я не знаю.

Бежал часовой:

Тогда я взял программку футбольного матча Гарвард-Колумбия и заглянул в список состава команд. Номером 71 оказался правый защитник Алан Зеннер. Я записал это имя к себе в записную книжку и вернул снимок Джинни.

— И вот еще один, — сказала она, протягивая мне вторую фотографию, — с этим они недавно познакомились. Я думаю, что она встречалась с ним. Иногда по вечерам, она возращалась сюда и целовала эту фотографию, прежде, чем лечь спать. По-моему, его звали Ральф. Ральф или Роджер.

– Атас! Легавые скачут!

Со снимка мне довольно натянуто улыбался молодой негр в облегающем блестящем костюме и с электрогитарой в руке.

– По коням! – скомандовал Семен.

— Вы думаете, что она с ним встречалась?

— Да, мне так кажется. Он играет в какой-то группе, из тех, что сейчас выступают в Бостоне.

18

— И по вашему мнению его зовут Ральф?

— По-моему, так или примерно так.

Проскакали кони над Ганной. Потом другие кони прискакали, с людьми в шинелях, повертелись у костра, унеслись за выстрелами.

— А вам случайно не известно название группы?

Джинни сосредоточенно нахмурилась.

Не заметили Ганну.

— Она мне как-то назвала его. Но я не запомнила. Карен очень нравилось, чтобы ее парни оставались тайной для всех. Она была не из тех, кто станет вдаваться в подробности, рассказывая о своих кавалерах. Это было не в духе Карен. Ей были больше по душе намеки и недомолвки.

— Вы считаете, что она уезжала на выходные, чтобы встретиться с этим молодым человеком?

19

Джинни кивнула.

Ганна встала, побрела за людьми в лес. Шла в разорванной белой рубахе, падала в сугроб, снова шла.

— А где она проводила уикэнды? В Бостоне?

— Скорее всего. В Бостоне или Нью-Хэвене.

Вышла на поляну. Луна освещала поляну. Увидела вдруг руку отсеченную Степана, в кольцах. Чуть дальше мертвого Семена увидела. Рядом Степан лежал, обняв человека в шинели. Тут и там лежали вперемешку мертвые тела. Увидела лицо энкавэдэшника со шрамом. Черный от крови снег был около него.

Я перевернул фотографию. На обратной стороне снимка стоял штамп «Фотоателье Курзина, Вашингтон-Стрит».

Подвывая от страха и ужаса, прошла Ганна поляну.

— Можно я заберу вот это?

— Конечно, — ответила она. — Мне все равно.

Шла, увязая в снегу. От дерева к дереву. У ели густой села отдохнуть. Сидела, дрожала. Закрыла глаза. Незаметно как – заснула.

Я сунул фото в карман и снова сел.

— Вам не приходилось видеться с кем-либо из этих людей? Из ее парней?

20

— Нет. Я не знала никого из ее друзей. Хотя, нет, дайте подумать. Один раз, да, было такое. Приходила девушка.

То ли сон пришел к Ганне, то ли видение.

— Девушка?

— Да. Карен мне как-то объявила, что к нам в гости придет ее лучшая подруга. Она все рассказывала мне, какая это классная девчонка, какая она крутая. Короче, она ей такую рекламу устроила, что я уже ожидала увидеть нечто такое действительно импозантное. А потом она пришла…

Увидела Ганна плывущее над землей светящееся облако. И на том облаке или сугробе стояла женщина с необычайно красивым лицом. Лицо было Ганне знакомо, родное лицо. На иконке у тетки Харыты она это лицо видела.

— Ну и как?

– Божья Мать… – прошептала Ганна.

— Странная, — сказала Джинни. — Очень высокая с по-настоящему длинными ногами, и Карен все время твердила, как бы ей хотелось, чтобы и у нее тоже были бы такие ноги, а девушка просто сидела вот здесь и все время молчала. Она и вправду была симпатичная. Но очень уж странная. Она все делала как во сне. Может быть она кололась чем-нибудь или травку курила; я не знаю. Просидев молча около часа, она наконец изрекла какую-то чушь.

— Например?

Божья Мать слегка кивнула, улыбнулась.

— Уже не вспомню. Какую-то бессмыслицу. Типа «Карл у Клары украл кораллы». Потом она сложила стишок о том, как люди бегают по полям, где растут спагетти. Это было довольно убого.

— А как было имя той девушки?

– Ты любимая дочь Господа, – сказала Ганне.

— Не помню. Анжи, что ли.

– Я? – удивилась Ганна. – Но почему я?

— Она училась в каком-нибудь колледже?

— Нет. Она была очень молоденькая, но в колледже не училась. Она работала. И кажется Карен говорила, что будто эти девица работает медсестрой.

– Ты страдала, – легко сказала Божья Мать.

— Все же постарайтесь припомнить ее имя, — сказал я.

Голос у нее был как у тетки Харыты.

Джинни снова сосредоточенно нахмурилась и уставилась в пол, а затем покачала головой.

— Никак, — призналась она. — Я не обратила на это внимания.

– Что я должна делать? – заволновалась Ганна.

Мне не хотелось опускать такую подробность, но я чувствовал, что время поджимает. И тогда я задал очередной вопрос:

— Что еще вы можете рассказать мне о Карен? Может быть она была нервной? Или пугливой?

– Иди и лечи людей. Вскроются реки – плыви к другим людям.

— Нет. Она всегда была очень спокойной. Все в доме могли сходить с ума от волнений, особенно перед экзаменами, но ей это все как будто было абсолютно безразлично.

– Тоже лечить?

— Она была энергичной? Этакой болтушкой-попрыгушкой?

– Там узнаешь.

— Кто? Карен? Вы что, шутите? Если хотите знать, она была вялой, словно чуть живой и оживала только на время своих свиданий. А так она всегда сказывалась очень уставшей, и еще постоянно жаловалась, на то как она утомилась.

– Но, может быть, я умерла?

— Она много спала?

— Да. Постоянно просыпала занятия.

– Ты не умрешь. Иди. – И Божья Мать растаяла. Только облако горело серебряно.

— А ела она много?

— Не очень. Вместе с уроками она часто просыпала и завтраки с обедами.

21

— Но тогда она должна была бы похудеть.

— А она наоборот начала поправляться, — сказала Джинни. — Не так чтобы слишком, но все-таки прилично. Она не влезала в большинство своих прежних платьев, и это-то за шесть недель. Ей пришлось покупать новые.

Ганна открыла глаза, зажмурилась: глаза ослепил горевший на солнце снег.

— А никаких других изменений вы в ней не заметили?

— Только одно, но я не уверена, что это так уж важно. Я хочу сказать, что на это обращала внимание только сама Карен, а остальным было все равно.

Был день. Вокруг Ганны снег растаял. Ганна встала. Сделала босыми ногами шаг. Зашипело под ногой. Ганна посмотрела вниз: с шипеньем таял снег вокруг ее ноги. Сделала другой шаг: снег под ногой растаял.

— И что же это?

— Она вбила себе в голову, что обрастает волосами. Понимаете, на руках, на ногах и над губой. Она мне жаловалась, что ей приходится постоянно брить ноги.

22

Я посмотрел на часы и увидел, что уже почти полдень.

В рваной белой рубахе, босая, простоволосая, входила она в деревню.

— Ну что ж, не смею больше отрывать вас от занятий.

– Ганна-дурочка! Дурочка! – закричали привычно мальчишки.

— Да нет, ничего, — сказала Джинни. — Зато это так интересно.

От Ганны шел свет. Мальчишки замолчали, расступились.

— Что вы имеете в виду?

Зашла Ганна в пустую церковь – все свечи сами зажглись.

— Следить за тем, как вы работаете и вообще.

— Разве вам прежде не приходилось разговаривать с врачом?

– Ганна – святая! Святая! – зашептали вокруг.

Джинни понимающе вздохнула.

Подвели к ней нищего. Слепой, в струпьях весь.

– Где святая? Дайте дотронуться… – попросил.

— Вы, должно быть, принимаете меня за круглую идиотку, — обиженно заявила она. — А я, между прочим, уже не ребенок.

Дотронулась Ганна до него: струпья спали, бельма в синие глаза превратились.

— Что вы, я напротив, думаю, что вы очень умная и взрослая девушка, — сказал я.

— Так вы пригласите меня давать показания?

– Вижу! Я вижу! – закричал нищий.

— Показания? Какие еще показания?

– Чудо! Чудо! – упали на колени все.

— На суде.

Я глядел на Джинни, и у меня снова появилось ощущение, что все свои движения она заранее репитировала перед зеркалом. С ее лица теперь не сходило проницательно-таинственное выражение, по-видимому, она представляла себя киногероиней.

23

— По-моему, я вас не совсем понял.

Наступила весна. Сидела Ганна у могучего дерева.

— Но уж мне-то ты можете признаться, — сказала она. — Ведь я все равно знаю, что вы адвокат.

К дереву – очередь тянулась, вся дорога людьми и подводами запружена.

— Вот как?

К Ганне лечиться едут со всего света.

— Я догадалась об этом десять минут спустя после того, как вы пришли сюда. И хотите узнать как?

— И правда, как?

– Со всего света к ней люди идут, – говорили в очереди.

— Когда вы взяли те таблетки и стали их разглядывать. Вы делали это очень тщательно, совсем не как врач. Честно говоря, мне кажется из вас получился бы ужасный врач.

– Она одна такая в мире, больше нет нигде такой!

— Возможно, вы правы, — сказал я.

Стояли, очереди своей ждали: слепые и глухие, хромые и прокаженные.

— Желаю вам удачи с расследованием, — напутствовала меня Джинни, когда я собрался уходить.

24

— Благодарю вас.

Хромой перед Ганной стоял, на костылях.

И она подмигнула мне.

– Дочка, спаси. Один остался, хозяйка моя умерла. Как без хозяйки и без ног прожить? Скажи?

Ганна ногу его натерла мазью, что-то пошептала, ладошкой похлопала.

Костыль из рук забрала, отошла. Старик постоял, постоял и как годовалый мальчик пошел: шаг, еще один, еще шаг…

ГЛАВА ВТОРАЯ

– Неужто иду?

На двери рентгенкабинета, расположенного на втором этаже клиники «Мем» вывешена табличка, важно именующая его «Кабинетом Рентгнелогогического Диагностирования». Но как бы ни назывался здесь этот кабинет, он ничем не отличается от обычного рентгенкабинета любой другой больницы. По всей длине стен тянется экран из белого матового стекла с небольшими зажимами для снимков. Это довольно большая комната, в которой достаточно места для одновременной работы сразу полудюжины рентгенологов.

– А ты потанцуй, – посоветовали из толпы.

Я пришел сюда вместе с Хьюи. Он работал в «Мем» рентгенологом, и мы были знакомы с ним уже довольно долгое время; иногда он со свое женой и я с Джудит собирались вместе, чтобы поиграть в бридж. Они играли хорошо, с азартом, против чего я никогда не возражал. Бло время, когда и я сам оказывался в затруднительном положении.

Пошел вприсядку отплясывать. Народ в ладоши хлопал.

Я не стал звонить Льюису Карру, потому что знал наперед, что он не пожелает мне помочь. Хьюи же занимал столь невысокую строку в местной табели о рангах, что ему было решительно наплевать, чьи снимки я хочу увидеть: Карен Рэндалл или же Ага-Хана, которому несколько лет назад здесь была сделана операция на почке. Хьюи привел меня прямиком в лабораторию рентгенкабинета.

– Еще, дед, молодуху отхватишь себе! – смеялись.

По дороге туда я поинтересовался у него:

— И как твои дела на ниве секса?

25

Это стандартная шутка при разговоре с рентгенологом. Общеизвестно, что средняя продолжительность жизни среди рентгенологов меньше чем среди персонала других медицинских специальностей. Точные причины для этого не известны, но бытует предположение, что виной всему рентгеновское излучение. В былые времена рентгенологам при съемке и вовсе приходилось находиться в одной комнате с пациентом. За несколько лет такой работы они получали такую дозу гамма-излучения, которой оказывалось вполне достаточно, чтобы свести врача в могилу. В те же далекие времена пленка была гораздо менее чувствительной, чем теперь, и для того, чтобы получить на снимке нормальную контрастность приходилось давать большую дозу.

Привели женщину. Она билась, изо рта пена шла. Идти не хотела, упиралась.

Но даже теперь, когда вместе с научным прогрессом на смену старым аппаратам пришло новое обородование, традиция ветхозаветных острот осталась неизменной, и рентгенологи по-прежнему обречены всю жизнь выслушивать колкости о просвинцованных трусах и атрофировавшихся половых железах. Насмешки, наравне с рентгеновским излучением, здесь относятся на счет вредных факторов производства. Хьюи хорошо переносит их.

– Бесы в ней гнездо свое свили, – объяснила мать. – Кричат ночью на разные голоса. Помоги!

— Моя половая жизнь, — ответил он, — складывается гораздо удачнее моей же игры в брижд.

Когда мы вошли в комнату, в ней работало трое или четверо рентгенологов. Перед каждым из них лежал бумажный конверт со снимками и стоял магнитофон; они по одному вытаскивали снимки и прочитывали вслух имя пациента и его номер, а также обозначали вид снимка — переднезадняя или же левопередняя косая проекция, внутривенная пиелография, или исследование органов грудной клетки и так далее — и после этого они прижимали их к матовому стеклу и надиктовывали свои заключения.[24]

Подошла к женщине Ганна. Закричала бесноватая на разные голоса. И по-волчьи выла, и по-собачьи залаяла. Встала Ганна перед ней. Начала повторять все движения бесноватой. Та руки возденет – и Ганна поднимет. Та кружится – и Ганна закружилась. Все быстрее кружилась бесноватая. Вдруг свалилась как подкошенная. Дергалось тело, вздрагивало. Ганна над телом встала. Будто что-то вытягивала из него, жало или корень. Вытянула, села в изнеможении, лоб мокрый вытерла и улыбнулась.

Одна стена комнаты была целиком отведена для работы со снимками пациентов отделения интенсивной терапии. Все они были тяжелобольными людьми, и поэтому их снимки не убирались в привычные конверты, а были вместо этого были развешаны на вращающихся подставках. Достаточно было нажать кнопку и ждать, пока на стойке не появятся снимки нужного больного. Таким образом на поиски снимков тяжелобольного пациента не приходилось затрачивать много времени.

Женщина встала с земли, подошла к матери, сказала ей как ни в чем не бывало:

Комната, где было расположено хранилище снимков, примыкала к лаборатории. Хьюи ненадолго скрылся в ней, быстро разыскал снимки Карен Рэндалл и вернулся обратно. Мы сели перед стеклянным экраном, и Хьюи приложил к нему первый из снимков.

– Мама, что мы тут делаем? Пойдем домой.

— Снимок черепа в боковой проекции, — произнес он вслух, разглядывая снимок. — Ты случайно не знаешь, почему был назначен рентген?

— Нет, — признался я.

26

Я тоже смотрел на черную пластинку, но, признаться, мало что понимал из увиденного. Исследовать рентгеновские снимки черепа довольно сложно. Череп представляет собой сложную костную структуру, дающую на снимке причудливую игру света и тени. Хьюи еще некоторое время разглядывал снимок, изредка проводя вдоль линий обратным концом своей чернильной ручки.

Отец прибежал:

— Все вроде бы в норме, — сказала он наконец. — Ни трещин, ни аномального обызвествления, никаких признаков газа или гематомы. Конечно, неплохо было бы сделать артериограмму или пневмоэнцефаллограмму.[25]

— Давай посмотрим на остальные, — предложил я.

– Дочь умирает! Горит вся, как свечечка сгорает!

Хьюи снял с экрана снимок боковой проекции и тут же повесил на его место другой, переднезадний снимок.

Побежала Ганна с отцом девочки.

— Здесь тоже как будто все в норме, — сказал он. — Интересно, для чего им понадобилось их делать — может быть она попала в аварию?

Девочка в доме лежала, бредила:

— Я об этом ничего не слышал.

– Дай мне аленький цветочек, тата! Дай мне, пожалуйста! Дай, прошу тебя, дай, таточка, дай!..

Он порылся в снимках.

Ганна напоила ее из бутылочки, что с собой принесла. Посидела рядом закрыв глаза. Девочка очнулась:

— Нет, — с сожалением сказал он наконец. — Очевидно лицевых снимков не делали. Здесь только череп.

Лицевыми снимками называют специальные серии снимков углов, которые используются для выявления трещин или переломов лицевых костей.

– Тата, ты мне сейчас приснился…

Хьюи продолжал разглядывать переднезадний снимок, потом вернул на прежнее место снимок боковой проекции. Но никаких отклонений ему найти так и не удалось.

27

— Ничего не понимаю, — сказал он, барабаня пальцами по пластинке. — Ничего. Совсем ничего.

Шла Ганна обратно. Гроб несли с мальчиком маленьким. Остановились около Ганны.

— Ну ладно, — сказал я, вставая. — Большое спасибо за помощь.

Покидая лабораторию, я задавался вопросом, удалось ли мне с помощью этих снимков проснить хоть что-нибудь или же, наоборот, все запуталось еще больше.

Мать в ноги Ганне бросилась:

– Оживи его! – В глазах мольба и вера: – Оживи!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Я вошел в телефонную будку, находившуюся рядом с вестибюлем больницы. Вынув записную книжку, я нашел в ней записанный мною телефон аптеки и номер рецепта. Я также отыскал в кармане таблетку из пузырька Карен.

Ганна покачала головой: нет!

Откулупнув ногтем небольшой кусочек, я вдавил его в ладонь. Белый осколок легко раскрошился, превратившись в белый порошок. Я уже не сомневался в том, что это было на самом деле, но на всякий случай все же дотронулся до порошка кончиком языка.

Никакой ошибки быть не может. Нет ощущения противнее, чем чувствовать у себя на языке раздавленный аспирин.

– Ты все можешь! Верни мне сына!

Я набрал номер аптеки.

— Аптека «Бикон».

Нет, покачала головой Ганна. Пошла и заплакала.

— Говорит доктор Берри из «Линкольна». Мне хотелось бы знать о лекарстве по рецепту…

Сквозь толпу больных шла, плакала навзрыд.

— Минуту подождите, я сейчас возьму карандаш.

Короткая пауза.

— Продолжайте, доктор.

28

— Имя — Карен Рэндалл. Номер один-четыре-семь-шесть-шесть-семь-три. Выписавший врач — Питер Рэндалл.

Слепой, только что прозревший, Ганну спрашивал:

— Сейчас я проверю. — Телефонную трубку положили на стол. Я слышал, как на том конце провода кто-то, насвистывая, шелестел страницами, а затем: — Да, вот оно. Дарвон. Двадцать капсул, семьдесят пять миллиграмм. При болях принимать по одной таблетке каждые четыре часа. Заказ выполнялся дважды. Вам называть числа?

— Нет, — сказал я. — Этого вполне достаточно.

– Это небо?

— Еще что-нибудь?

Ганна, улыбаясь, кивала.

— Нет, благодарю вас. Вы очень любезны.

— К вашим услугам.

– Это дерево?

Я медленно опустил трубку обратно на рычаг. Час от часу не легче. Как можно объяснить тот факт, что девчонка, делая вид, что принимает противозачаточные таблетки, на самом деле глотала обыкновенный аспирин, который хранился у нее во флаконе из-под таблеток от спазмов во время менструаций?

Ганна кивнула.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Это солнце?

Смерть от аборта — явление достаточно редкое. Но этот основополагающий факт обычно тонет в потоке разглагольствований и статистики. Статистика схожа с пустой болтовней в том, что она также эмоциональна и неточна. Ее данные варьируются в довольно широких пределах, но все же большинство сходится во мнении, что каждый год производится в среднем около одного миллиона подпольных абортов, в следствие которых ежегодно умирает примерно пять тысяч женщин. Следовательно уровень смертности в данном случае может быть выражен как соотношение 500/100.000.

Не успела Ганна ответить. Во двор к дереву уже кого-то несли на носилках.

Это очень высокий показатель, особенно, если принимать во внимание количество смертей от абортов, проведенных в больничных условиях. Смертность при больничных абортах колеблется в пределах 0-18/100.000, и это дает основания утверждать, что даже при самом неблагоприятном стечении обстоятельств, эта операция не более опасна, чем тонзиллэктомия — удаление миндалин (17/100.000).

Это означает, что смертность от подпольных абортов примерно в двадцать пять раз выше разумно допустимого уровня. Узнав о подобном соотношении, большинство людей по привычке ужасаются. Но Арт, который был склонен очень трезво и тщательно размышлять над подобными вещами, был впечатлен данными статистики. И тогда же он высказал одну довольно любопытную мысль: единственная причина, из-за которой аборты остаются по-прежнему запрещены законом, кроется в том, что они так безопасны.

– Пропустите! Пропустите меня к ней немедленно! – говорили с носилок.

— Ты только посмотри, какой размах, — сказал он как-то мне. — Сама по себе эта цифра — миллион женщин — еще ничего не означает. Но в конченом итоге выходит, что каждые тридцать секунд в стране делается один нелегальный аборт, и так изо дня в день, из года в год. Следовательно выходит, что это очень распространенная операция, и не стану судить, к добру это или к худу, но она безопасна.

В присущей ему циничной манере, Арт говорил о так называемом «пороге смертности», который он сам определял, как число людей, которые гибли каждый год от несчастных случаях и при непредвиденных обстоятельствах. В цифровом выражении «порог смерности» устанавливался из расчета 30.000 человек в год — примерное число американцев, ежегодно погибающих в автомобильных катастрофах.

Сжалась Ганна испуганно. На носилках Тракторина Петровна лежала, смотрела на Ганну.