— Если вы ищете старшего, то его нет! — Начальник опять ударил его пистолетом.
— Послушайте, перестаньте же наконец, вы мне мужа убьете! Если вам нужен мой сын, то его здесь нет!
— Какой еще сын? — насмешливо спросил полицейский.
Давида так и подмывало признаться: «Тетя, ваш сын ни при чем, они пришли за мной, я убил Рохелио Кастро!» В этот миг начальник крикнул:
— Маскареньо!
В ответ с крыши послышался голос:
— Пусто, мой команданте!
— Спускайтесь! — приказал начальник.
Эдуардо Маскареньо спрыгнул во двор — высокий, атлетического телосложения, с тонкими усиками — своей внешностью он ломан привычное представление о полицейском.
— Лейтенант, помогайте допрашивать.
Задержанных отвели в гостиную, и Маскареньо принялся изучать портреты и семейные фотографии, которыми была увешана стена; здесь же красовались изображения знаменитых бейсболистов. На книжных полках в глубине комнаты расположились энциклопедия «Quillet», книги из серии «Сепан куантос», справочники по бейсболу, фарфоровые статуэтки и несколько аккуратных переплетов с изданиями «Суперхит». Сбоку от полок горел светильник и начинался коридор, в котором виднелись три раскрытые двери в пустые спальни.
— Вы уверены, мой команданте? — спросил Маскареньо и посмотрел на обитателей дома, задержав взгляд на Давиде. — Эк его трясет! Эй, Ротозей, уж не ты ли нам нужен?
— Это не Чато, — вмешалась тетя Мария. — Это мой племянник из Чакалы, он только что приехал.
— Старая уловка, — сказал начальник, хотя знал, что ему говорят правду. Словно получив приказ, Маскареньо нанес Давиду мощный удар ногой точно по печени, отчего тог повалился на бок. — Предъяви документы! — потребовал полицейский, но Давид не имел с собой никакого удостоверения личности. За всю свою жизнь он был обладателем только одного билета, даже не студенческого, а ученика начальной школы, которую окончил с неимоверным трудом. Да и зачем человеку документы в глухой сьерре? Однако ни боль от удара, ни угрозы лейтенанта, ни все более жестокое и пугающее поведение полицейских не могли подавить в Давиде неожиданной радости, вызванной внезапным пониманием того, что разыскивают не его, а Чато.
— Ты чего лыбишься, кабронсито?
Мария Фернанда сделала осторожную попытку заступиться за двоюродного брата. Ее до сих пор называти Йеной, поскольку она с младенчества так и остачась для всех «деточкой», но в будущем, по словам Грегорио, обязательно станет знаменитым адвокатом.
— Вы позволите, сеньор? Я состою в биологическом клубе вместе с Майтэ Бачьдерас, дочерью губернатора.
— Матерь божья! — оскачился полицейский начальник. — И это делает вас важной персоной? Зачем вы надели на волосы полиэтиленовый пакет?
Мария Фернанда покраснела и продолжила тонким голоском:
— Разумеется, вы пришли за моим братом, но папа давным-давно прогнал Чато из дома, и с тех пор мы его ни разу не видели. — Она старалась побороть в себе страх и соображала, как бы повыгоднее использовать факт своей дружбы с дочкой губернатора. — Мы не несем ответственности за действия моего брата и не заслужили подобного отношения к себе, а что касается Давида, то он всего лишь бедный деревенский юноша, который не способен и в птичку камнем бросить, одного взгляда на него достаточно, чтобы понять это! А кроме того, он фактически только что приехал!
— Это сущая правда, — поддержала ее мать, — я его перед самым вашим приходом мачакой кормила, можете в кастрюлю заглянуть!
— Прытко пела рыбка! — прорычал Маскареньо, закипая яростью. — Этого птенчика мы заберем с собой, — и заставил Давида подняться с пола. — Ну, Ротозей, пойдем, познакомишься с Санта Клаусом.
«Думаю, настал твой конец», — издевательски произнес внутренний голос. Услышав, как покатывается со смеху его бессмертная часть, Давид не сдержался и выкрикнул:
— Нет! Уходи прочь! — Потом бросился на пол: — Прочь из моей головы! — и принялся таскать себя за волосы.
Воцарилась полная тишина, в которой раздавалось только тяжелое сопение Давида. Наконец тетя обняла его и стала успокаивать:
— Тихо, тихо, мой мальчик.
— Это дьявол, тетя, у меня в голове дьявол!
— Мой племянник болен, — обернулась тетя Мария к Маскареньо. — Ему плохо!
Полицейский уже привык никому не верить, но все же не шелохнулся. Остальные также стояли, словно завороженные этим проявлением безумия. Воспользовавшись замешательством офицера, Нена перешла в наступление:
— Команданте, Давид никак не связан с делами моего брата, а кроме того, нездоров. Он всего лишь простой крестьянин, вы только посмотрите на его руки; говоря словами Атауальпы Юпанки, мозоли — вот его верительная грамота, и он продлевает ее дважды в год.
— Хватит мне голову морочить! — оборвал ее полицейский. — Где находится Грегорио Палафокс Валенсуэла?
— Я прогнал его из дома, — ответил дядя, — потому что не согласен с их идеологией.
Маскареньо посмотрел на него с нескрываемым недоверием и, казалось, вот-вот ударит, но в это мгновение Джонленнон длинно пукнул, отчего стоящие рядом с ним полицейские рассмеялись. Один из агентов, который последним слез с крыши, приблизился к начальнику и шепотом сказал, что живет в этом районе, знает в лицо всех членов семьи и Давид действительно не Чато. Начальник сердито взглянул на него:
— Я не просил вас давать разъяснения! — Вид у него вдруг стал очень усталым. — Пошли отсюда, — приказал он. — Лейтенант, выводите «драконов»!
Когда обитатели дома решили, что вроде бы все уже позади, Маскареньо напоследок поддал Давиду спереди коленом, и тот, скрючившись от боли, покатился по полу.
— Будешь знать, как ломать комедию, Ротозей! Начальник подошел к Грегорио.
— В следующий раз я арестую вас, и тогда вам придется отвечать за проделки вашего сына!
Они ушли, оставив дверь открытой, и в доме воцарилась гнетущая тишина.
— Вот гадство! — пробормотал Грегорио. — И все из-за этого засранца!
Давид поднял голову и посмотрел в окно; луна была похожа на золотую монету.
Глава 3
Он не стал раздеваться, только стянул свои ковбойские сапоги. Джонленнон, спящий на соседней кровати, в очередной раз громко испустил кишечные газы. Внутренний голос твердил ему, что, совершив убийство, он заклеймил себя на всю жизнь, что память о Рохелио будет преследовать его вечно. Давид чувствовал себя совершенно разбитым. Он вспоминал снова и снова, как в зверином порыве спасти свою жизнь нащупывал невидимый камень. Несколько минут назад двоюродная сестра помогла ему подняться с пола, пока дядя Грегорио с горечью бранил Чато:
— Чтобы я о нем и слова не слышал в этом доме! — кричал он. — Понятно вам? Для меня он мертвый и в могилу закопанный!
— Да успокойся ты, старый!
— Папа, этого нельзя так оставлять, надо подать на них в суд!
— На кого подать в суд? На полицию?
— Конечно! — настаивала Мария Фернанда. — Пойми, нарушены наши гражданские права, мы не можем терпеть подобный произвол, иначе они из нас станут веревки вить!
Они сидели в гостиной. Грегорио совсем сник.
— Обязательно надо подать на них в суд, — настаивала Нена. — Мы находимся под защитой Конституции!
— Безнадежно судиться с полицией!
— Это еще почему? С какой стати мы должны позволять полицейским и остальной своре нарушать законы? Только подумайте, к какому разгулу насилия это может привести!
Тут тетя вспомнила о Давиде, который молча сидел, уставившись печальными глазами на книжные полки.
— Как ты себя чувствуешь?
— Голова болит.
— Нена, дай ему таблетку аспирина, пусть умоется и ложится спать на кровати Чато. Бедняжка, ему-то ни за что досталось!
Спальня была очень большая. Джонленнон уснул беспробудным сном.
— Я сейчас вернусь, — сказала Нена. — Помнишь, где ванная комната?
Давид кивнул, а когда сестра вышла, чуть не заплакал; ему нельзя здесь оставаться, надо уносить ноги, не дожидаясь рассвета. Его все больше привлекала идея отправиться на заработки в США, но он понятия не имел, как добраться до страны, о которой столько слышал от друзей.
Такая ли на самом деле Калифорния, как ему описывали? Может быть, у них действительно пива хоть залейся и женщины ходят по улице почти голые? А вот броненосцы там водятся, сосны растут? Сумеет ли он найти работу на лесопилке? Давид углубился в размышления о возможности трудоустройства, когда в спальню вошла Нена и бросила ему пузырек с бальзамом.
— Смажь этим ушибленные места! — Потом подошла к кровати Джонленнона, поправила сброшенное им во сне одеяло и присела с краешку, чтобы поболтать. — Ну как, тебе больше не удавалось убить оленя?
— Нет, их почти не осталось, истребили гомеросы и партизаны.
— А почему ты решил поехать на заработки?
— Так просто.
— У тебя болит? — Да.
— Вот сволочи, мне даже смотреть больно было, честное слово, но ничего, мы на них в суд подадим, вот увидишь!
— Нена, зачем им нужен Чато?
— Похоже, юноше захотелось сильных ощущений, вот он и подался в партизаны.
— Он что, в людей стреляет?
— Мне кажется, у него просто крыша немного поехала; папа говорит, что Чато вернется, когда с голодухи припрет, но пускать ли его в дом, он еще посмотрит.
— Хоть бы ничего с ним не случилось!
— Ничего с ним не случится; сейчас мода такая, в партизанах ходить, а то модно, знаешь, что душе угодно.
Нена посмотрела на свои наручные часы.
— Ну ладно, ты ложись, а у меня завтра ужасный день — экзамен по математике, а я ничегошеньки не знаю! Если подумать, насколько тебе жить легче, не имея на шее учебы! Только попробуй вообразить этот ужас: экзамен по математике, в субботу, в восемь утра! — Она направилась к двери.
— Нена!
— Что?
— Зачем ты надела этот пакет себе на голову? Мария Фернанда опять покраснела.
— Понимаешь, я иногда смазываю волосы майонезом, чтоб блестели, это хорошее естественное средство.
— Разве они потом не пахнут?
— Большеньки-меньшеньки, но можно потерпеть ради красоты.
— Ай, сестренка, — воскликнул Давид и рассмеялся, — у тебя хотдог на голове! — Марии Фернанде шутка не понравилась, и она принялась старательно подтыкать одеяло вокруг Джонленнона, хотя в этом не было необходимости. — Нена, тебе никогда не доводилось слышать голос у себя в голове?
— Нет, — ответила она сухо. — Я еще с ума не сошла!
— А ты не знаешь, какая часть человека возрождается после смерти?
— Кажется, мне что-то попадалось насчет этого.
— Может, это болезнь?
— Трудно сказать… Если хочешь, завтра что-нибудь разузнаю об этом. Приятных сновидений!
Оставшись в одиночестве, Давид стал смотреть в окно и размышлять.
«Я даже не хотел идти на эти танцы и вообще уходить собрался, когда Карлота потащила меня танцевать». — «Не говори чепухи, — возразил ему внутренний голос. — Ты только об этом и мечтал весь день, пока гонялся за броненосцем. Скажи спасибо, что жених один явился, а то бы…» — «Замолчи!» — «Как-то поживает команданте Насарио?» — «Заткнись!» — «Что-то сейчас поделывают полицейские в Чакале?» — «Замолчи, я тебе сказал!» — «Думаю, погони тебе не избежать». Давид вспомнил последние минуты перед полетом, выстрелы, с тревогой подумал об отце и со слезами на глазах повалился на подушку — ему, несчастному двадцатилетнему юноше, судьба подложила жирную грязную свинью.
Всю ночь Давида терзал внутренний голос, отчего голова у него разболелась, точно сжатая в огромных тисках. Он слышал, как его бессмертная часть разгуливает по мозгу, будто осматривая свои владения, и твердит ему, чтобы перестал дурака валять, что пора уж привыкнуть к ней, что все его страхи выеденного яйца не стоят. Она говорила с ним колким, уничижительным, властным тоном и уверяла, что ему уже никогда не избавиться от ее присутствия. Этот кошмар длился до самого утра и прервался лишь после того, как сестра потрясла Давида за плечо.
— Тебе что-то страшное приснилось?
— Нет… — Весь в холодном поту, он сел на кровати.
— Ты так кричал; наверное, это тебя совесть мучает — дядя Альфонсо нам уже все рассказал!
— Папа?
— Вставай, он совсем недавно приехал, ждет тебя на кухне!
Было уже около десяти утра. У Давида ломило все тело, в местах ударов образовались кровоподтеки. Он с трудом обулся.
— Пошли, — торопила его Мария Фернанда, — твой отец очень беспокоится!
— Он один приехал?
— Ну да, а ты кого-то ждал?
«Наверное, команданте Насарио! — издевательски подсказал внутренний голос. — Или, может, Карлоту Амалию?»
— Маму, — ответил Давид.
Альфонсо Валенсуэла добирался до родственников на попутках. Лицо его осунулось от усталости и бессонной ночи, но в то же время выражало удовлетворение, словно ему удалось избавиться от большой неприятности. Посадив сына в самолет, он, набравшись храбрости, тут же отправился на переговоры с отцом убитого. Ему удалось добиться от дона Педро Кастро обещания пощадить Давида при условии, что ноги его больше не будет в Чакале.
— Это тебе приказ, понятно?
— А как же мои друзья, моя работа на лесопилке?
— Тебе лучше сразу свыкнуться с мыслью, что ты уже никогда не вернешься домой!
— Атьфонсо, а полиция не вмешается?
— Полиция сделает так, как распорядится дон Педро; команданте Насарио приходится ему кумом; он полицейских даже оружием снабжает!
— Да, видать, они у него хорошо прикормлены, — заметил Грегорио.
— Прикормлены — не то слово!
— Я видел, как полицейские убили несколько ребят в ушелье Какачила, — вставил Давид, — сказали, что они партизаны.
— Властям все позволено, а нас за дураков держат — смотри и молчи!
Давид слушал и удивлялся: отец впервые предстал перед ним таким — холодным и расчетливым. Он понимал, что должен освободить отца отлишней обузы, и рассказал ему о своем плане уехать в Штаты на заработки. Альфонсо ответил, что, само собой, надеяться только на отцовскую помощь Давид не может, но время для игр закончилось, надо начинать самостоятельную жизнь и искать работу, чтобы избавить от лишних трудностей дядю Грегорио и тетю Марию.
— Ну, пока что все наоборот, — возразил Грегорио, — это из-за нас они на него набросились вчера, верно, Давид? Ох, и досталось же ему!
— А вот тебе не зря наподдали, в воспитательных целях, а то у тебя здесь и дел никаких нет, кроме твоего долбаного бейсбола, а ты пойди-ка займись настоящим трудом!
— Ну уж нет, я вам не ишак, только ты у нас любитель спину гнуть!
Мария разлила по чашкам кофе.
— Альфонсо, Давид плохо себя чувствует!
— Еще бы, Мария, как он может чувствовать себя хорошо после того, что пережил!
— Он слышит голоса и от этого очень страдает, — продолжав Мария. — Тебе бы надо показать его врачу.
— Какого хрена, сестра, у моего сына, может, и есть заскоки, но он не сумасшедший! — Он повернулся к Давиду: — Ты все еще слышишь голоса?
Давиду захотелось плакать, но он сдержался — даже если перед ним возникну! все черти преисподней, отец не увидит и слезинки у него на лице!
— Ага, — подтвердил Давид.
— А ты начал слышать их до или после того, что случилось с Рохелио?
— После.
— Ну. вот видишь? Ничего, это от испуга, скоро все голоса исчезнут, а ты о них и думать забудешь!
— Да, верно, — согласился Грегорио.
«Как бы не так!» — прошептал внутренний голос. Давид хотел сказать об этом присутствующим, но тут Мария спросила:
— Вы разве завтракать не будете?
— Мне надо ехать, — отказакя Альфонсо. — Меня ждет хозяйский самолет в аэропорту, обещали подбросить.
— Ну, нет, не поедешь, пока не поешь, педик чертов, мне наплевать, что ты опоздаешь на самолет! Старая, состряпай-ка чего-нибудь по-быстрому, а то этот каброн будет потом всем говорить, что приехал к нам в гости, а ему тут и воды напиться не дали, у него язык что помело, уж я-то знаю! — Мария приготовила яйца «по-конски», поставила на стол сыр, тушеную фасоль, напила мужчинам свежего кофе.
— Давай-‹а, каброн, наворачивай и знай, что в доме твоей сестры гебя всегда накормят, ядрена корень, и учти, что от этих яиц будет стоять, как в тридцать лет, приедешь домой — сам убедишься, если ты вообще что-то умеешь!
— Нуда, учил баран волка, как овцу крыть!
— Может, хоть теперь ты выполнишь свой мужской долг перед Тере!
— Да замолчи, ты-то что понимаешь в мужских делах! — Все это время Давид молча слушал, как всегда, не понимая смысла перепалок, обычно возникающих между отцом и дядей.
— Ну а как Чато? — поинтересовался Альфонсо.
— Вот этот каброн действительно сошел с ума! Вообрази себе — хочет свергнуть правительство!
— Весь в тебя!
— Что за хренотень эта нынешняя молодежь, недоумки поганые! Все что-то читают, музыку слушают, да такую, что не понятно, как у них барабанные перепонки не лопнут!
— А прически, — подхватила тетя Мария, — волосы у мальчишек длиннее, чем женские, не хватает только, чтобы начали в косички заплетать или платочки на головы повязывать!
— Наслушаются своей музыки, а потом принимаются критиковать правительство, предпринимателей, и уж никому не под силу научить их уму-разуму! Ну, откуда, скажи, в башках у этих обормотов берется, к примеру, что религия — опиум для народа? Ну, глупости же говорят, честное слово!
— Дать им хорошую взбучку — сразу утихомирятся! Появится Чато — пришли его ко мне на несколько деньков, вернется как шелковый.
— Если бы, сейчас уж не так, как в старину, я с Чато чего уж только не делал — и говорил по душам, и денег давал, и на курорт отправлял, и трепку задавал, и что же? Да ничего, свалил из дома, шатается теперь как ни в чем не бывало неизвестно где, а наша гребаная полиция в довершение ко всему наезжает на меня, грозятся арестовать!
— Серьезно?
— Их чертов брюхач команданте так и заявил мне, да только у этого сукина сына руки коротки, я вот на них в суд подам!
— На полицию в суд?
— Конечно!
— Не будь еще большим дураком, нельзя этого делать!
— А мы с Неной считаем, что это надо сделать обязательно! — вмешалась Мария. — Почему мы должны сидеть сложа руки?
— Да если мы это оставим просто так, они с нас потом не слезут!
— И что вы надеетесь добиться, Мария? Да эти каброны тут же наедут на Грегорио, смешают с дерьмом и всю спесь из него выбьют! Первое предупреждение вам уже сделано, сами понимаете!
— Мы находимся под защитой Конституции, — возразила Нена. — У нас правовое государство!
— При всем моем уважении к тебе, племяшка, прибереги эти сказки для своих экзаменов, потому что они не имеют ничего общего с действительностью! Рассказать, как я договаривался вчера с доном Педро Кастро? Его сын Сидронио подоспел, когда я еще находился на взлетной полосе, и дон Педро, по своему обычаю, дал мне на объяснения ровно столько времени, сколько у него уходит, чтобы выкурить одну сигару. Думаешь, справедливо, что нам пришлось расстаться с Давидом? Нет, конечно, но если бы я не согласился, его бы убили.
— А если обратиться в полицию, дядя Альфонсо? Неужели не вступится?
— Кто, команданте Насарио? Да он присутствовал при нашем разговоре!
— Вот каброн! — зло оскалился Грегорио. — Думаешь, не обманут?
— Уговор дороже денег. У нас в горах люди мстительные, но честные. Опять же, дон Педро Кастро отнесся с пониманием, и Насарио тоже, один лишь Сидронио требовал возмездия, больно кровь у него горячая. Вы даже не представляете, чего мне только не пришлось им наобещать, чтобы дон Педро его утихомирил!!
Прежде чем Альфонсо успел продолжить свой рассказ, его перебила сестра:
— Альфонсо, захвати для Тере эту материю, пусть сошьет что-нибудь дочерям, и вот еше, возьми, — и сунула ему в руки полиэтиленовый пакет с мачакой.
— Мария, не нагружай меня, ради бога!
— Если ты ему ничего не всучишь, наступит конец света!
— Это ты так думаешь!
— Мать, если будут звонить из команды, скажи, я уже еду, только подброшу этого педика в аэропорт!
Они сели в дядин «валиант» (или «валиум», как называл его Чато); Давид расположился на заднем сиденье и слушал, о чем беседовали отец и дядя Грегорио.
— Неужели город настолько изменился?
— Да, представь себе; то и дело где-то стреляют — одни говорят, это разборки гомерос, другие — что партизаны шалят, а с нас в конечном итоге стружку снимают!
— Я знаю одно — судебными исками от полиции ничего не добьешься.
— Да, полиция бдит денно и ношно, — подвел черту Грегорио.
Когда они свернули на шоссе, ведущее в аэропорт, Альфонсо повернулся к Давиду и потребовал:
— А теперь, сынок, рассказывай мне все, как было.
Давид поведал отцу, как пытался убежать, как его сбили с ног посреди двора, как само провидение подсунуло ему камень под кончики пальцев и подсказало, что спастись можно, лишь бросив его в голову Рохелио.
— Самая настоящая вынужденная самооборона, — убежденно сказал Альфонсо и, увидев мокрое от слез, несчастное лицо сына, встревоженно спросил: — Тебе нехорошо, сынок?
— Дьявол говорит, что никакая это не самооборона, что я самый обычный убийца.
— Ты и сейчас его слышишь? — Юноша порывисто закивал головой. — А что еще он говорит?
— Говорит, что мне придется отсосать. Дядя Грегорио рассмеялся:
— А ты скажи ему, пусть сам отсосет.
Все замолчали, а Давид вспомнил красную курточку и чуть влажное ушко Карлоты.
— Как там Карлота?
— Ох, сынок, не хотел я этого касаться, да, видно, никуда не деться, ты уже взрослый!
— Я хочу жениться на ней.
— Вот тут ты и допустил самую большую ошибку — нельзя трогать чужую невесту! Разве не учил я тебя уважать обычаи? Ты и ей неприятности причинил, и всем Кастро дорогу перешел, а потому не видать тебе теперь ни Чакалы, ни Карлоты, понятно? — твердо сказал отец и добавил: — И учти, чтобы больше камня в руку не брал!
На некоторое время в машине воцарилось молчание; за окнами расстилалась запитая солнцем долина. Наконец Давид не выдержал и стал оправдываться:
— Она сама меня танцевать потащила!
— Ну и что же! — суровым голосом перебил его отец. — Подле невесты чужому не место, заруби себе на носу!
— А теперь, когда у нее нет хозяина, мне можно жениться на ней?
— Нельзя! — потеряв терпение, выкрикнул Альфонсо. — Забудь о ней, говорю тебе!
— Да, дерьмо лучше не шевелить, — поддержат его Грегорио.
Альфонсо сделал глубокий вдох и продолжил уже спокойнее:
— Отныне у тебя наступит новая жизнь, дядя Грегорио поможет с работой, будешь жить один, делать что хочешь, но Карлота для тебя больше не существует!
Приехапи в аэропорт. Давид издалека узнал принадлежащий лесопилке «пайпер-чероки» и догадался, что именно на нем папа полетит домой. За последние тринадцать часов он видит уже второй самолет. Перед расставанием отец отсчитал ему несколько банкнот.
— Вот, возьми на расходы. — И, помедлив, добавил: — Я уже дал денег дяде Грегорио, чтобы ты ни в чем не нуждался; он подыщет для тебя жилье.
— Да, папа.
— Делай все так, как я тебе велел; из города никуда ни на шаг!
— Да, папа.
— Я не хочу, чтобы у тебя опять возникли неприятности.
— А как же дьявол?
— Выброси это из головы! Позаботься о Давиде, — обратился он к Грегорио. — Когда найдешь для него дом, помоги обустроиться и навешай иногда.
— Не беспокойся.
— И не вздумай подавать в суд на полицию, все равно ничего не добьешься, они же над тобой и посмеются!
Давид отказался покидать аэропорт, пока самолетик не взлетел и не скрылся из виду. На обратном пути в город он думал о том, как отец защищал его от дона Педро, вспоминал Чакалу, которую не увидит уже никогда в жизни. Давид почувствовал боль от образовавшейся в душе пустоты. «Умираю», — мысленно решил он. «Да нет, — возразил голос. — Это всего лишь одно из проявлений того, как человек воспринимает одиночество». Дядя Грегорио посмотрел на Давида в зеркало заднего обзора и поинтересовался, нравится ли ему бейсбол.
— Бейсбол? — переспросил Давид. — Не знаю, никогда в него не играл.
Пять часов спустя он стоял на краю бейсбольной площадки и наблюдал за игрой команды «Депортес Бейб Рут», которую тренировал и содержал на свои деньги дядя Грегорио. Она проигрывала с разгромным счетом: один — одиннадцать. На восьмой подаче, когда стало ясно, что поражение неминуемо, дядя предложил Давиду выступить в роли подающего.
— Надо просто бросить мяч кэтчеру!
— Я не умею…
— А ты вообрази, что перчатка — это кролик!
— И все?
— Ну, на самом деле тут целая наука, но сейчас объяснять некогда, что получится, то и ладно!
— Хорошо.
— Тогда переодевайся! — И дядя дал ему форму, которая раньше принадлежала Чато.
— Играть будешь? — спросил Джонленнон, сидя на спортивной сумке, грызя картофельные чипсы и запивая их газировкой. Грегорио подозвал кэтчера, Сантоса Мо-хардина по прозвищу Чоло, крепкого парня с темными пятнами под глазами, и познакомил с Давидом.
— Это мой племянник Давид, он будет подавать, принимай мяч по центру. А ты, Давид, постарайся попасть точно ему в перчатку.
Идея ввести в игру новичка, очевидно, пришлась Чоло не по вкусу.
— Они могут опротестовать результаты матча!
— Не важно, мы и так проиграли! — Чоло смерил взглядом нового питчера, и поскольку тот, похоже, не показался ему обладателем большого ума со своим разинутым ртом и выпяченными зубами, решил возразить:
— Послушайте, какой смысл менять шило на мыло?
— Ты что, каброн, возомнил себя Альбертом Эйнштейном? Все равно тебя русские не завербуют, мать их!
— Да ладно, сказать ничего нельзя…
Не обращая внимания на Чоло, Давид начал разминаться и взял бейсбольный мяч, чтобы набить руку, бросая его в перчатку свободным членам команды, но тут к нему подкрались неожиданные сомнения: мяч был такого же размера, как тот камень, что послужил причиной гибели Рохелио Кастро, только весил поменьше. Тогда он обратился к дяде:
— Послушайте, дядя Грегорио, папа не велел мне больше бросаться камнями.
— Это не камень, а мяч, так что успокойся! Тебе что, разонравилось попадать в кроликов?
— Нет вообще-то…
— Так это то же самое, только вместо кролика — перчатка!
— Хорошо, как скажете. — Давид ради тренировки бросил мячик семь раз, и это занятие ему понравилось. Он решил, что метить в неподвижную перчатку даже проще, чем в кролика. Тем временем Грегорио договорился насчет нового игрока с арбитром, а Чоло подбодрил остальных членов команды:
— Держись, ребята! Как говорил Йоги Берра, ничто не кончается прежде, чем наступает конец, и это как раз тот случай!
Сантос подошел к питчерской площадке, где уже стоял Давид, и посоветовал ему бросать как можно сильнее. Очередной игрок соперников с битой занял свое место, и по сигналу Чоло Давид сделал первый бросок, который получился мощным, точным, с хорошей скоростью. Отбивающий промахнулся, и Давид заработал «страйк».
— Вот вам, мать вашу! — восторженно завопил Чоло. Тренер противоположной команды немедленно подошел к Грегорио, чтобы оспорить результат.
— Гойо, откуда у тебя взялся этот парень?
— Мне его только что прислали из Штатов!
— А я думал, его подослали русские!
— Не будь пендехо, Риос, в России не играют в бейсбол! — Арбитр молча сметал шеткой песок с площадки отбивающего.
— Ты же знаешь, что проиграл, и я могу запретить своим ребятам отбивать!
— Не будь каброном, Риос, дай мне опробовать в деле этого парня! Сегодня ты мне, завтра я тебе, сам понимаешь!
— Ну ладно, — согласился тренер соперников, однако в душе у него остались сомнения.
И недаром. Для двух отбивающих его команды броски Давида закончились сплошными «страйками», из других лишь один успел сделать «хоумран», обежав все базы, а самый последний отбил мяч высоко вверх, и тот, повертевшись в воздухе, упал в аут.
— Матч-ин, земляк! — восторженно закричал Давиду Чоло, а Грегорио и вся команда ликовали.
— Чертов пацан, откуда он взялся! — досадовал тренер соперников.
К пущему восторгу Грегорио, приехал президент бейсбольной лиги и сообщил о назначении его тренером кульяканской команды «Лос-Томатерос», которой предстояло поехать в Лос-Анджелес и сыграть там шесть матчей. Ему давалось две недели, чтобы подобрать игроков в возрасте от восемнадцати до двадцати лет, оформить им паспорта и сшить бейсбольные костюмы.
— Послушай, Грегорио, ты ведь планируешь включить в команду этого питчера?
По дороге домой в своем зеленом «валиуме» Грегорио говорил Давиду:
— Вот так, племяш, ты хотел поехать в Соединенные Штаты и поедешь, только не батрачить, а играть в бейсбол, как тебе это?
— Нравится.
— У меня есть две недели, чтобы обучить тебя парочке приемов; слышал когда-нибудь о «слюнявой подаче»?
— Нет.
— Если уж ты сумел одним броском парня ухлопать, то вполне сможешь играть против гринго; ты же самородок, неграненый алмаз, как говорится! Руки у них коротки, у засранцев! — Дядя сердито насупился и сказал: — Если бы Чато перестал херней заниматься, мог бы шорт-стопа сыграть, да вместе с Чоло, представляешь, какая у нас была бы мощь?
— Дядя, а разве Чоло не старше двадцати?
— Да, но по свидетельству о рождении ему восемнадцать.
Восторг дяди Грегорио начал передаваться и Давиду, хотя он все еще не очень хорошо понимал, что происходит. Одно ему было совершенно ясно — чем дальше его увезут от Чакалы, тем лучше.
Глава 4
«Видишь этого парня с битой? Почему бы тебе не вмазать ему по башке, как Рохелио?» — Именно сейчас Давид меньше всего ожидал, что его бессмертная часть даст о себе знать. До сей минуты его не беспокоил голос женщины с лишним мужским гормоном, словно приберегая свои гадости для этого ответственного момента, когда Давид, одетый в форму «Лос-Томатерос», выйдет против мощной команды университета Южной Калифорнии. Продолжалась четвертая партия. В предыдущих трех с одной третью его убийственные «стрейты», достигающие скорости девяноста трех миль в час, пробили десять бэттеров подряд. Ошеломленные зрители не верили своим глазам. А мексиканцы на трибунах, наблюдая за подачей Давида, очень скоро стали восторженно скандировать: «Санди Коуфакс, Санди Коуфакс, тебе нет равных, чертов Санди!»
И вот тогда в голове у него прозвучал знакомый голос: «Мне нравится эта игра, она усиливает в тебе инстинктивное желание убивать!» — и тут же замолк. Однако, напомнив о себе, бессмертная часть лишила Давида душевного равновесия; он мгновенно взмок от пота и стал торопливо повторять шепотом:
— Дьявола нет, дьявола нет!
Это нехитрое заклинание подействовало на него успокаивающе, но у кармы, очевидно, имелись иные планы. Грегорио заметил, как Давид прижал бейсбольную перчатку к покрытому испариной лицу, и догадался, что его снова мучают слуховые галлюцинации. Он попросил тайм-аут и вышел на игровую площадку. Чоло и остальные игроки хотели было подойти к тренеру и выслушать его инструкции, но Грегорио крикнул им, чтобы оставались на своих местах.
— Дьявола нет! — продолжал твердить Давид, у которого к этому времени трибуны поплыли перед глазами.
— Тебе плохо? — спросил Грегорио.
— Я слышу дьявола, дядя! — прошептал Давид, не отнимая от лица перчатку.
— Вот гад, что же он прицепился, у тебя как раз шла не подача, а конфетка, а ему приспичило из нее говняшку сделать, сукину сыну! Послушай, племяш, а что, если тебе сейчас не противиться этому голосу? Немножко пойти у него на поводу? А вдруг поможет?
— Дьявол говорит, что бесполезно, ничего не выйдет.
— Да, так не годится, племяш! — Грегорио знаками подозвал запасного питчера. Давид отдал ему мяч и отнял от лица перчатку.
Шагая в раздевалку, он тяжело дышал, у него пересохло во рту.
— Что с тобой, Давид? — удивленно спросил у него Чоло. Публика аплодировала великолепному Санди и освистывала Грегорио, не понимая, зачем ему понадобилось заменять питчера, который так хорошо подавал.
— Вот чертов тренер, — сказал кто-то из зрителей. — У нас, мексиканцев, всегда так — стоит кому-нибудь с умением взяться за дело, мы его тут же носом в дерьмо!
В раздевалке Давид лег на скамью и сжал руками голову. После его ухода с поля команда соперников быстро завладела преимуществом и задала «Лос-Томатерос» взбучку, какую те не забудут всю жизнь. К концу матча к Грегорио подошел гринго с дымящейся сигарой, явно кубинец по происхождению.
— Эй, трэнэр, зачем вы убрали того парня, что подавал вначале?
— Ему стало плохо.
— А что с ним?
— Объелся гамбургеров!
— Вот дерьмо! Надеюсь, он поправится? Им заинтересовался клуб «Доджерс».
— Неужели?
— Да. — Он протянул свою визитку. — Мы думаем, из него получится отличный пробивной питчер.
— Каким образом?
— Хотим подписать с ним контракт.
— Вы что, всерьез?
— Вот документ, сынок. — И он показал бумагу, отпечатанную на английском языке.