Спросил у него, каким он видит финал истории с похищением. Ведь они, с одной стороны, жаждут наказания для надзирателя, с другой — только при условии безнаказанности могут его выпустить, как я теперь понял. Значит, количество вариантов весьма ограничено.

— По телефону ты просил не более получаса, — сказал Кварт.

— Но ведь так ничего и не выяснилось!

— А что нам выяснять? — мягко возразил он. — Конец у этого дела будет, не сомневайся. И еще позволь один совет: тебе следует решить, с кем ты. Как только ты примешь решение, многие вопросы отпадут сами собой.

Положил мне руку на плечо, вывел в коридор. Прежде я встречался с ним лишь в присутствии отца, не в том ли причина, что он вдруг стал совсем другим? Пришлось снова зайти в его комнату, там осталась моя куртка. Пока я одевался, он вновь выставил пюпитр на середину комнаты, показывая тем самым, что не потратит более ни секунды.

— Вы сейчас хотите еще репетировать?

— Что значит — хочу? — удивился он. — Я рядовой солдат музыкального фронта. Мне приходится работать больше, чем ты думаешь.

Прощаясь, он долго держал мою руку, смотрел в глаза. Он победитель, это ясно, а я потерпел позорное поражение. Мне, рядовому солдату жизненного фронта, не удалось одержать победу над безумством.

На лестнице мне повстречалась Ванда, которая возвращалась домой и спросила мимоходом, как насчет моего пробела в истории музыки. Сначала я вообще не понял, что она имеет в виду.

***

До университета с его студентками еще четыре месяца. Познакомлюсь с какой-нибудь в первый же день, это уж точно, времени терять не стану. Только глаза закрою, так и вижу: нежнейшая из девушек, а груди тяжелые, и я утопаю меж них… Мне скоро двадцать, это разрывает и давит, и что уж тут поделать, Боже ты мой. Условия, в которых я вынужден существовать, нормальными никак не назовешь.

Поехал на трамвае в свой старый район, просто так. Пора мне снова понемногу привыкать к жизни в городе. Весь прошлый год я, как кошка, только и гулял вокруг своего дома.

Мы с Мартой собирались сегодня днем поискать подарок для Хуго Лепшица. Но за завтраком я спросил, когда мне выходить, и тут-то выяснилось, что у Марты нет времени. Я разозлился: голос ее звучал сочувственно, словно ей очень горько отказывать в исполнении заветного моего желания. Я ответил, дескать, мне жаль ужасно, возможности провести с ней день я радовался несказанно, а она смотрела на меня, высоко подняв брови.

В трамвае тоже полно девушек, все так и просятся на осмотр. Напротив платье в зеленую полоску, белые коленки раздвинуты на ширину ладони. Только я на них засмотрелся, как коленки сдвинулись, будто готовясь отразить атаку. Лицо — это потом, я шарю взглядом по всему полу, как свинья в поисках трюфелей.

Останавливаюсь на двух высоких каблуках: нога на ногу, один упирается в пол, другой нависает. Медленно, выше, синие брюки, нет им конца, потом иллюстрированный журнал и лакированные красные ноготки. Пялюсь прямо на журнал, чтобы не пропустить своего счастья, но страница переворачивается, а желанный взгляд в мою сторону так и не брошен, и мне уже наскучило ждать. Значит, лицо с коленками, ни на день не старше пятнадцати лет, и ничего такого, что пробудило бы у меня желание снова закрыть глаза. Рядом мать, а кто ж еще, вон как они соприкасаются плечами. Надо было сразу поглядеть в ту сторону, волосы уложены валиком, как у служанок в фильмах про империю или у Розы Люксембург. Поверх облегающей майки рубашка, расстегнутая до самого пупка. На меня не смотрит. Проехали вместе уже пять остановок, а она ноль внимания, хотя между нами почти нет свободного пространства. Оттого, наверное, что моя мама умерла так рано, при виде женщин от тридцати до сорока я сразу разеваю рот. Им бы только пальцем поманить, но пока ни одна не додумалась.

Чем ближе к моему старому району, тем больше незнакомых названий. Исчезли улица Книпроде, улица Браунсбергер, и Алленштейнер, и Липпенер, стоило мне уехать, как они нашли себе дельце — переименовывать улицы. На указателях теперь значатся улицы Артура Беккера, Ганса Отто, Лизелотты Герман, Кетэ Нидеркирхнер, я не только вижу их из окна, проезжая мимо, я читал об этом в газете. На расстоянии я не очень-то переживал, зато теперь испытываю некоторое сочувствие к переименованным улицам. Представим, я живу в переулке Кирхберг, а он в один прекрасный день вдруг становится улицей Антона Мюллера! Я бы почувствовал себя вынужденным переселенцем, и совершенно не важно, кто таков Антон Мюллер. Вот если буду писать завещание, обязательно укажу, чтобы моим именем улицы не называли.

Мать с дочерью собираются выходить. Первое впечатление меня не обмануло, девочка просто в воздухе растаяла, а мать продвигается к выходу как истинная королева. Даже через окно мне не удалось привлечь ее взгляд. Такого возраста была моя мама, когда я родился, или чуть постарше, и как, должно быть, не хватает ее отцу. Дочь через плечо вглядывается в меня, никак не поймет, что нашел в ее матери столь молодой человек.

Пока мы с Мартой еще любили друг друга, я никогда не думал, что она состоит из отдельных частей тела, а сейчас только на них и глазею. Сквозь газету, поверх мужского плеча, в оконном отражении ищу попки, грудки, губки. При мысли, что какой-нибудь приметливый пассажир может распознать этот взгляд, меня берет страх. Трамвай заполнился, я уступил место какому-то человеку, и тот удивленно усмехнулся, потому что был немногим старше меня. А я хочу стоять, хочу спиной повернуться к вагону, полному женских бедер и темных подмышек. Прохожу в самый конец, смотрю на дорогу, бегущую внизу, надо продержаться еще пять остановок.

Но тут мало отвернуться, тут надо заткнуть уши, чтобы не слышать всех этих непристойных и порочных шумов за спиной. Ну и трамвай мне попался, шепотки и шуршание не смолкают, жаркое дыхание касается шеи. А стоит обернуться, и все они как по команде примут невинный вид, прикидываясь нормальными людьми.

Однако добрая моя фея не подвела, направила мысли в другую сторону, милостиво отвлекла на такое, чего почти не бывает: мы обгоняем Марту. Вижу, как Марта идет по улице, рядом мужчина, мы удаляемся слишком быстро, его лица мне разглядеть не удается. Времени покупать подарок для собственного отца у нее не было, а теперь вот гуляет под ручку с чужим человеком. Размышляю, в чем больше интимности: идти под руку или держаться за руки, как мы это всегда делали.

Они не торопятся. Трамвай остановился, я едва успел выскочить. Кто-то спросил, нельзя ли было раньше сообразить, а я:

— А раньше мне было не надо!

Перехожу на другую сторону улицы, прячусь у подъезда какого-то дома. Пока они приближаются, делаю открытия одно за другим: он одет в костюм с жилеткой, они увлечены разговором, он намного старше Марты и носит очки без оправы. Вот посмотрят они в мою сторону, так сразу меня заметят, и я выхожу из укрытия. Актер, а то и режиссер, кто-то из актерского училища, может, он ей и вправду нравится — вот что я думаю. Однажды я видел фильм, в котором некая Изабелла, покинутая мужем, уходит в монастырь, но мне такое счастье пусть и во сне не приснится.

Решено: буду их преследовать. Зачем — не важно, знаю только, что, лишь чокнувшись окончательно, я упустил бы подобный случай. А ведь он того же возраста, что и женщины, которым меня стоит только пальцем поманить…

Перехожу пути и следую за ними на расстоянии двадцати метров. Приближаться не решаюсь, расстояние — единственная моя защита.

Воображаю, что Марта смеется. Два дня назад, вечером, ее попросил к телефону какой-то мужчина. Мне как приятнее — чтобы этот или чтобы другой? Остановившись у витрины, они оба на что-то показывают. Магазин мне сначала не виден, только когда они трогаются с места, я различаю спортивные товары.

Мне бы оценить, что Марта до сих пор не приводила друга домой, а я на нее зол. Идут в ногу, а как еще, если держаться под ручку. Да нет, не зол, просто лучше б мне не пришлось наблюдать за счастьем издалека. Останавливаются, и я останавливаюсь. Марте, кажется, что-то попало в глаз. Он поворачивает ее голову к свету и краем носового платка осторожно промокает уголок глаза. Справился, и вот она для проверки несколько раз хлопает ресницами, и вот мы пошли дальше. Марта не виновата, что в трамвае мне пришлось встать к заднему окошку. Откуда они шли, мне никогда не узнать.

Однажды я спросил отца, чем ему не хороша Марта, — мне очень хотелось, чтобы Марта ему нравилась. Ответ: ничего он против нее не имеет, ничуточки, просто не знаком с ней настолько близко, чтобы влюбиться, как я. Однако всей правды он явно не сказал и с Мартой обращался всегда холодно и любезно. Я не сумел разгадать, в чем причина: не то он боялся, что из-за Марты я запущу школу, не то считал такую историю несвоевременной для семнадцати лет. Марта никогда не жаловалась на его сдержанность, но ничего и не предпринимала ради преодоления таковой. А я удивлялся, я-то был уверен: стоит ей на кого нацелиться, как тот немедленно перестанет сопротивляться. На отцовских похоронах она единственная всхлипывала, но какой теперь от этого толк?

Идем и идем, на их месте я давно бы сел в трамвай. Доберутся до цели, скроются в каком-нибудь подъезде, и к чему тогда вся моя слежка? Если зайдут в кафе, может, я сумею их подслушать, прикрывшись газетой в дрожащей руке, только кафе тут нет, насколько я помню. Топаю дальше, не решаясь отпустить Марту с ее спутником отсюда прямо в неизвестность.

Когда занимаешься чем-нибудь однообразным, дело делается между прочим, и мысли мои уходят в облака. Мне удается поймать себя на самообмане: я делаю вид, будто понятия не имею, зачем отправился в свой старый район, на деле же связываю с ним большие надежды. Хочется встретить знакомых, точнее — людей, которые меня узнают, которые улыбнутся, меня увидев, и спросят, не я ли мальчик из пятого дома, а потом еще и поинтересуются, где я живу и чем сейчас занимаюсь. Но и это не все, надо прояснить до конца: я надеюсь, что одна из немыслимых красавиц с нашей улицы попадется мне навстречу, а там слово за слово… Отчего бы не поболтать, если долго не виделись?

Ясно, зачем я дожидался второй половины дня, когда люди обычно возвращаются с работы. Например, Гитта Зейдель из тридцатого дома, кто ж не знал, что она уже в одиннадцать лет надела бюстгальтер, имея на то все основания. Или брюнетка из квартиры над торговцем углем, забыл, как зовут, но эта девочка, самая неприметная на свете, вдруг обернулась первой красавицей всей улицы. Тосковать по девушкам — это разве позор? Разве мне пристало стыдиться жажды объятий и поцелуев, когда я вот уже год мыкаюсь на чужбине? А еще за углом, на улице Эберти, жила классная девушка, часами сидела у открытого окошка и однажды мне даже улыбнулась.

Они перешли на другую сторону, я заметил это после, а сначала решил, что их потерял. Мы шли параллельно, на одном уровне, какая неосторожность, вот была бы жуть, если б Марта обнаружила слежку. И тут я — не раздумывая, будто все последующее разумеется само собой и надо только выполнить задачу, — бегу, я пробегаю сто метров, перехожу улицу и спокойненько иду им навстречу. Они не видят, как я приближаюсь. Марта болтает, он слушает. Многие сочли бы его лицо красивым, мужественным, но мне видится в нем что-то дурацкое. Галстук серый в красную полоску, облако туалетной воды, на подбородке странная глубокая ямка.

— Марта, привет, — говорю я.

Не заметил я, чтоб она до смерти испугалась. Не заметил, чтоб покраснела от стыда. Прервала свою речь и повернулась ко мне. Удивилась, конечно. И секунда-другая ей понадобились, конечно. Говорит:

— А ты что тут делаешь?

Стоят себе и не думают расцеплять руки. Он глядит на часы, подумать только, ему уже наскучило ждать, на часы он глядит! Отвечаю:

— Да ничего особенного. К другу заходил, он живет тут рядом. До скорого.

И ухожу, ни за что в жизни я не обернусь. Меня злит, что я одет как подросток, не как мужчина: техасы, кеды, свитерок без рубашки. Марта знает всех моих друзей, точнее, она знает, что друзей у меня нет и в этом районе тоже. Спросит он у нее, кто я такой, а она ответит, мол, знакомый ее родителей не так давно умер, а сына его, то есть меня, родители взяли к себе.

***

В пятницу после завтрака я пошел к Вернеру Клее, он отчасти мой друг. Ничего я не планировал, просто надеялся, что скорее справлюсь со своей беспомощностью, если хоть с кем-то побуду рядом. Вообще-то я давно его избегаю.

Этот день сохранился у меня в памяти как особенно странный, полный событий, не имевших, впрочем, никаких последствий. Дело было накануне открытия Всемирного фестиваля молодежи, на улицах толпы иностранцев и полиция. Я пошел кружным путем, чтоб наглядеться как следует, такого оживления в городе я отродясь не наблюдал.

Мать Вернера сказала, что тот еще в постели, и я было повернулся к выходу, как вдруг она распахнула дверь в комнату, словно воспользовавшись удачным предлогом. Смотрю, он трет глаза и зевает. Мать затолкала меня в комнату и прикрыла дверь. Вернер, похоже, опять собирался заснуть, поэтому я отворил окно и уселся на стул, служивший ему прикроватной тумбочкой. Он схватил меня за руку и стал вглядываться в циферблат часов, только я не понял, рано сейчас или поздно, по его мнению.

Вернер сказал, что дело у меня, несомненно, очень важное, ведь иначе бы я, увидев, как здорово помешал, давно бы развернулся и ушел. Вечно он острит, просто болезнь какая-то, а если не найдет слова, достаточно остроумные с его точки зрения, то предпочитает отмалчиваться. Эта его манера мне постепенно стала нравиться, хотя и требовала порой немалого терпения.

— Ну ладно, раз ты настаиваешь, — произнес он, спрыгивая с кровати, вид у него был жуткий. Натянул штаны и вышел в ванную, предупредив, что денег в комнате ни пфеннига и, значит, нечего шарить по углам.

Прождав минут пять, я уже и сам не знал, зачем явился. На улице заплакал младенец, я подошел к окну и выглянул во двор, там девушка так отчаянно трясла коляску, что вопрос был только в том, как скоро та коляска развалится. Сюда меня привела идея, которая казалась мне то очень правильной, то совсем ребяческой, а именно: написать отцу или Кварту анонимное письмо. Какова будет их реакция, если в письме сообщить, что о деле их известно и если пленника до такого-то не выпустят, то придется подключить полицию? Не питая особых иллюзий, я все-таки хотел довести затею до конца, главным образом, из следующих соображений: это лучше, чем ничего. Вдруг они рассорятся между собой из-за этого письма.

Вернер вернулся, и я попросил его одолжить мне на несколько часов пишущую машинку. Видно, моя сломалась — вот что он предположил, но я подсказал сам:

— Мне надо написать анонимное письмо.

Вернер кивнул, ничуточки не удивившись, словно к нему каждый день обращаются с подобными просьбами. Понюхал свои носки и кинул их мне, чтобы я решил, можно ли надеть их еще раз.

Я пошел за ним на кухню, где он врубил радио на такую мощность, что на низких частотах дрожал пол, и стал готовить себе завтрак. На стене висела клетка, в которой дико металась перепуганная птичка. Вернер, нарезая хлеб, прокричал свой вопрос: а кому анонимное письмо?

Выключив радио, я ответил:

— Мне она нужна только на полдня, не больше.

Тут Вернер объяснил, что машинка принадлежит не ему, а отцу и что у того весьма напряженные отношения с частной собственностью, однако я могу печатать в его комнате, а он с удовольствием поможет мне подобрать формулировки. Затем он поинтересовался, отчего бы мне не вырезать из газеты слова и буквы и не наклеить их на лист бумаги, так ведь всегда делают анонимщики.

Я было закатил глаза, но это не помогло, я сам дурак, он все трепался и трепался о моем ребячестве и никак не мог успокоиться. Пришлось попросить его забыть про ту машинку, не так уж это важно. Улыбнувшись, он кивнул и заметил:

— Могу себе представить, что дело крайнее, если уж такой рассудительный человек докатился до анонимки.

Покуда он жевал, я решил не писать письмо: им и пяти минут не понадобится, чтобы вычислить меня как единственно возможного отправителя. Риск чересчур велик в сравнении с минимальной надеждой на успех. Думаю, я с самого начала считал затею негодной, иначе не откровенничал бы с Вернером.

Спросил, известили ли его, когда и в какой казарме ему придется начать армейскую службу. А он ответил, что чисто случайно знает один магазинчик на Фридрихштрассе, где пишущие машинки выдают по часам напрокат, прямо под железнодорожным мостом.

— Печально, что ты всех доканываешь своими остротами, — не сдержался я.

— Ничего, пока это вполне проходит, — сказал он и посмотрел на меня чуть пристальней, чем следовало бы.

Я просунул хлебную крошку в клетку, где теперь птичка неподвижно сидела на жердочке. Вернер же сказал, что хлеб погубит эту птичку, и я до сих пор не знаю, была ли это очередная его шутка. Наши отношения явно обострялись. Я повторил вопрос про армейскую службу, а он в ответ сообщил, что в том магазинчике под мостом есть кабинки, где можно печатать без присмотра. Мне ничего не оставалось, кроме как распрощаться со словами, что я лучше зайду в другой раз.

Я пошел к двери, и он не стал меня задерживать. Сказал с набитым ртом:

— Мои шутки всегда одинаковые. Почему именно теперь они тебе действуют на нервы?

— Сам не знаю, — ответил я и ушел. Наверное, ему показалась странной моя неожиданная обидчивость.

На улице меня осенила новая идея. Мне пришло в голову, что существуют две группы людей, к которым можно обратиться за советом, не опасаясь, что твою тайну выболтают властям: священники и юристы.

Мысль о том, как я иду в католическую церковь, сажусь в исповедальне и делюсь своими горестями с большим чужим ухом, увлекала меня недолго. Значит, вопрос в том, о чем говорить с юристом: мне нужен настоящий совет, а не юридическая консультация. Правда, некий правовой аспект имеет ко мне непосредственное отношение: я — лицо, знающее о деянии. В отличие от отца, Кварта и Ротштейна, я не могу рассчитывать на снисхождение, в моем случае не учитываются смягчающие обстоятельства. Но могут ли укрывателя привлечь к ответственности более строго, нежели самих похитителей? И тут я сообразил, что являюсь также сообщником надзирателя.

Я понятия не имел, до какой степени можно полагаться на конфиденциальность юристов, я их видел только в кино. А где взять деньги на юриста? А с чего я взял, что именно юристам дозволено защищать меня перед лицом так называемой общественности?

В поисках какой-нибудь идеи получше я вдруг вспомнил, что отец у Гитты Зейдель — адвокат. Это придавало делу новый оборот, к ней можно обратиться за содействием. Если я иду к юристу как друг его дочери, а не кто-то там, мои опасения безосновательны, не так ли? Она жила чуть дальше по нашей улице, и я ей нравился. На всех больших переменах она стояла во дворе и мне улыбалась. Некоторые парни у нас в школе считали меня сумасшедшим, поскольку меня совсем не задевали ее чувства, но они ведь не видели Марту.

Пришлось миновать три телефонные будки, пока я не нашел одну целую, не разбитую. В справочнике среди абонентов по фамилии Зейдель я отыскал номер телефона, относившийся к нужному адресу. Трубку взяла мать или, во всяком случае, немолодая женщина, а спустя несколько мгновений сама Гитта Зейдель. Я назвал свое имя, она сказала: «О!»

С места в карьер я спросил, нельзя ли нам встретиться, мол, у меня неприятности, от которых она может меня избавить. «Я?» — переспросила она и захихикала.

Я умолял ее встретиться со мной прямо сегодня, ведь срочность невероятная, и нарочно так настаивал, что она уже сама не соображала, всерьез я прошу или нет. Выдержав жеманную паузу, она предложила встретиться после обеда, не уточняя зачем. Но после обеда у меня назначена встреча с Мартой, так что я уговорил ее спуститься через час (с Гиттой Зейдель это не всякому бы удалось), ровно в полдень.

— Ладно, раз уж такое дело, — сказала она под конец.

Смешно сказать, но денег на мороженое или кофе у меня не было.

Напротив дома номер тридцать я уселся ждать на ступеньках подъезда. В назначенное время Гитта Зейдель вышла на улицу, платье слишком шикарное для столь незначительного мероприятия; впрочем, она часто расхаживала по нашему району нарядная, как куколка.

— Надо же, как ты заторопился, — обратилась она ко мне, глядя прямо в глаза.

Только мы тронулись с места, как я завел свою песенку: вляпался в одну историю, сначала думал справиться на свой страх и риск. Она кивнула. Я, дескать, теперь понял, что самому не выпутаться. Она опять кивнула. То есть не выпутаться без помощи юриста. Она взглянула на меня. Конечно, я могу пойти к любому юристу, но дело такое запутанное, что мне нужна со стороны юриста особая заинтересованность, в некотором смысле личная. Тут она остановилась. Следовательно, моя просьба сводится к тому, чтобы она договорилась о моей встрече с отцом и настроила его в мою пользу.

Мы еще не обошли и полдома. Свое дело, мне казалось, я изложил складно и быстро. Вблизи Гитта Зейдель тоже была хороша, как приятно, что я ей нравлюсь, в смысле — это лестно. Она серьезно посмотрела на меня, впервые я сумел разглядеть цвет ее глаз. И спросила:

— Это единственная причина, из-за которой мы встретились?

Пришлось ответить утвердительно, хотя я себе этим, конечно, навредил. В следующее мгновение серьезность на ее лице сменилась возмущением, чего и следовало ожидать. Сказала, ничем помочь не может, кроме адреса юридической консультации: Каштановая аллея, угол Шёнхаузер-Аллеи. Ледяным тоном упомянула табличку внизу, где указаны часы работы, которые она, увы, наизусть не помнит. Что до остального, то ее отец, разумеется, относится к проблемам клиентов как к своим собственным. Наверное, ей и семнадцати не исполнилось, она ушла в своем нарядном платье, о, как это грустно.

До встречи с Мартой еще несколько часов. Денег у меня все равно нет, пришлось бы выклянчивать у Гитты Зейдель кредит в отцовской консультации. Там, вдалеке, она свернула за угол, только ноги мелькнули.

***

То мне кажется, что состояние Эллы все хуже и хуже, то я надеюсь, что в недалеком будущем она выйдет на свободу из этой жуткой лечебницы. Сама лечебница тоже постоянно меняется: курорт, клиника, приют для инвалидов, психушка, сумасшедший дом, — все зависит от настроения и от погоды. Выезжаю я в санаторий, а прибываю в ритуальный зал на кладбище, или наоборот.

Стоя позади Эллы, которая глядит в открытое окно, массирую ей шею. Уже полчаса я здесь, а она хоть бы несколько слов проронила, но это ничего не значит. Стонет, оттого что я большими пальцами сдавил затылочные мышцы. Когда я вошел, на столе лежала раскрытая тетрадка, и я, наклонившись, с любопытством прочитал следующее: «Однажды умер — навсегда умер». Сказал, что это в самом деле неопровержимая истина, одна из немногих, но Элла, сочтя меня нахалом, захлопнула тетрадку и спрятала в ящик стола со словами:

— Пока нет, еще долго — нет.

Выписывает, что ли, из книжек? Я предложил погулять в парке, в комнате скучно. Элла, похоже, тоже так считала, она сразу пошла к двери, остановилась в метре от нее и дожидалась, как вышколенная собачонка, пока я открою. Не в первый раз у меня закралось подозрение, что Элла передо мною кого-то разыгрывает, что иногда ей доставляет удовольствие роль девочки-малолетки.

В коридоре откуда-то послышался протяжный и скорбный стон, словно кто-то не мог больше таить свое горе. Я озирался по сторонам, но Элла шла дальше, будто ничего не слышала. Медсестра, попавшаяся нам навстречу, заметила испуг на моем лице и большим пальцем указала на этаж выше.

Я принялся объяснять Элле, отчего целый месяц к ней не приезжал, хотя и знал, что она ждала:

— Дела у меня сейчас неважные. Рахель и Хуго Лепшиц — милейшие люди, лучше не бывает, но только я их увижу, как сразу готов убить. Ничего они мне не сделали, в том-то и ужас, просто они всегда хотели сына. Марта — другое дело, но этого я объяснить не могу. Знаю только, что нам обоим было бы лучше не встречаться в ближайшие лет тридцать. Ты не представляешь, как трудно найти квартиру. Надо было раньше этим заняться, но я только недавно понял, до чего они мне поперек горла. Пару дней назад я получил извещение, что принят в университет. Они просто не поймут, если я соберусь переезжать.

— Зачем ты все это рассказываешь? — спросила Элла. — Все равно я половину забуду.

И вот мы в парке. Стараемся держаться в сторонке, сегодня суббота, погода хорошая, и лечебница кишмя кишит народом. Элла хватает меня за рукав и тянет в кусты, мы пробираемся сквозь заросли, она тащит меня за собой, не замечая, как ветки хлещут меня по лицу.

— На моем этаже вчера освободилась комната, — сообщила Элла. — Правда, не такая хорошая, как моя.

Сильный кошачий запах. Я шел сзади, а потому не мог оценить степень серьезности этих слов. Может, она хочет взять меня к себе, раз мои дела на воле так плохи? Кусты закончились, мы вышли на небольшую лужайку, где с прошлого года сохранилась высокая бурая трава. Голоса и шум с дорожек парка не слышны, конечно, ей знаком тут любой уголок. С другой стороны лужайки высокая стена, заросшая вьюнком, — ограда лечебницы.

— Садись, — приказала Элла.

Я поискал камень, потому что земля тут влажная, гниловатая. Элла садиться не торопилась, поглядывала на меня сверху, будто ожидая чего-то. В конце концов она потребовала, чтобы я выразил восхищение ее лужайкой. Но стоило мне раскрыть рот, как она приложила палец к моим губам. Тут не спугнешь ни животных, ни еще кого, но я умолк, раз ей так хочется.

Затем она дернула меня за свитер, быстрыми движениями пальцев показала, что он ей нужен. Пришлось снять, она сложила свитер как подушку, бросила на землю и уселась сверху, ведь на камне-то жестко. Вытащила из кармана своей вязаной кофты одну-единственную сигарету, прикурила от спички, а спичку снова засунула в коробок. Все это время она не спускала с меня глаз.

И наконец спросила, не забыл ли я, что мы однажды уже сидели на этой лужайке, на этом самом месте. Не стоило даже оглядываться по сторонам, я и так знал, что не вспомню, и только решил уточнить, когда это могло быть. Несколько лет назад, услышал я в ответ, лет девять или семь назад, я тогда еще носил прямой пробор. Я поверил ей на слово, и тут она спросила, не замечаю ли я чего.

Ничего я не замечаю. Мне просто терпения не хватает, я устал от всего этого секретничанья. Элла, склонившись к моему уху, прошептала:

— Я сделала открытие: здесь расположен центр Земли.

— Что?!

Не шевелясь, она серьезно посмотрела мне в глаза. Затем дважды кивнула, подтверждая: да, я все правильно расслышал.

— Ничего не вижу, кроме маленькой лужайки, — сказал я.

— Так это и есть маленькая лужайка.

— Я понятия не имею, как выглядит центр Земли, поэтому ничего не могу тебе сказать.

— Думаешь, я знала, как он выглядит, пока не попала сюда? — продолжала Элла. — Думаешь, у Земли много центров?

Есть разные варианты ответа. Можно попытаться увести ее от этой темы, или разнести ее открытие в пух и прах, или удивиться и поздравить сестру как великую исследовательницу. Смотрю, а у нее носки разные, на левой ноге белый, на правой серый. Третий вариант отпадает, я не стану обращаться с ней как с идиоткой.

Однако она не дала мне времени принять решение, заявив, что невозможно объяснить суть дела человеку, который к этому не готов. Это, мол, как с гипнозом: гипнотизер — не обманщик, но он может ввести в транс только того, кто к этому готов. А верю ли я вообще, что у Земли есть центр, здесь или где еще?

— Ты имеешь в виду физический центр? — нашелся я. — Точку притяжения, центр гравитации? Или ты имеешь в виду духовный центр?

— Не знаю, что такое гравитация, — ответила Элла. — Я имею в виду центр.

После недолгого размышления я тряхнул головой:

— Думаю, ничего подобного не существует.

— Но лужайка-то красивая, как ты считаешь?

И Элла стала ощупывать почву, наверное, в поисках сухого местечка, где можно прилечь. Невдалеке появились какие-то люди, продрались сквозь кусты и направились к нам через всю лужайку, три женщины и один мужчина. Сделав несколько шагов, они заметили нас, остановились, пошушукались и двинулись в другую сторону. И никак не понять, кого из этих четверых тут навещают, я уж точно не соображу. Элла расковыряла пальцем ямку в гнилой траве и сунула туда окурок, послышалось легкое шипение. Те люди расселись на противоположном конце лужайки, у них с собой одеяла.

— А нельзя ли купить комнату? — спросила Элла.

— Купить?

Она удивилась, что ж тут непонятного? Если у меня есть деньги от продажи дома, то на них можно приобрести комнату. Или я уже все растранжирил?

— Да нет, почти ничего, — ответил я.

— Ну вот.

У тех людей корзинка с припасами, которые они теперь делят между собой. Вижу, как единственный мужчина пытается открыть банку домашних консервов, как у него из руки все время выскальзывает хвостик резинки, проложенной между стеклом и крышкой. Почему я ни разу не додумался пригласить Эллу на пикник в парке? Потому что я не женщина, которая умеет собрать корзинку для пикника? При мысли о том, что у Эллы есть только я, мне хочется плакать от жалости к ней.

— Прости, если я говорю глупости, — сказала Элла.

— Ты не говоришь глупостей, — возразил я. — Но комнаты не продаются.

Объясняю, каким образом урегулирован у нас в стране вопрос о владении жилплощадью, по возможности кратко, ведь данная тема ее вовсе не интересует. Она все время кивает, но это знак нетерпения, а не понимания.

Много лет назад мне пришла в голову мысль, что меня бы вовсе не было на свете, если б с Эллой периодически не случались ее припадки. Я имею в виду, что будь Элла так называемой нормальной девочкой, то вряд ли родители решились бы через девятнадцать лет после рождения первого ребенка произвести второго на мрачный этот свет. На самом деле у меня трое родителей: папа, мама и сумасшествие Эллы, причем двое уже умерли. Они терпеливо ждали, покуда им не сообщили, что в состоянии дочери коренных перемен не предвидится, и тогда решили завести второго ребенка, такого точно, как Элла, только без сумасшествия. Будь оно по-иному, я был бы значительно старше. Иногда я дико злился на отца за то, что он об этом и словом не обмолвился, а иногда думал: да что ж он может сказать?

Мы покидаем центр Земли, там теперь расположились стоя и сидя другие шумные визитеры. Эллу нисколько не заботит, что мой свитер промок. Делает знак следовать за ней, есть тут и другое местечко, можно попытаться. Пока мы шли рядом, я рассказал ей про привычку Лепшицев каждый вечер выискивать в телевизоре, кто на кого похож. Но этот рассказ она не удостоила даже улыбкой.

Идем через всю территорию, задерживаемся у киоска, где она мне велит купить шоколад и сигареты. Потом дальше, только это уже прогулкой не назовешь, Элла шагает вперед, словно торопится по делам.

Стройплощадка у главных ворот — вот наша цель, Элла провела меня между кучами песка, грудами досок, штабелями кирпича. Конечно, в субботу нам никто тут не помешает, но отчего она хочет, чтобы ей не мешали?

— Красивым это место не назовешь, — заметил я.

Она оглянулась, не идет ли кто за нами? Потом уселась на какое-то бревно и сказала:

— Мы все время говорили о тебе. Но это ведь и меня касается.

Я забеспокоился, хотя понятия не имел, куда она клонит. Голос ее звучал решительно и на редкость строго. Я сел напротив и кивнул, о, как хочется обнять ее, и я подумал: «Если станет в чем-то упрекать, значит, заслужил».

— Почему ты никогда не говоришь со мной о деньгах?

— О каких деньгах?

— О деньгах, которые ты получил по наследству. Точнее, которые мы получили по наследству. Но я-то их не вижу.

Как себя вести? Я веселюсь или я словно громом поражен? Надо же, борется за отцовское имущество. Может, услыхала по радио передачу про мошенничество в наследственных делах? Вот, собрался наконец: встал и обнял ее. Она стерпела, но не более того, и слова свои назад не взяла. У меня на груди сказала:

— Да, да, ты меня любишь. Но это не значит, что тебе принадлежит все.

Нельзя по-другому, надо ее отпустить и обсудить вопрос о нашем наследстве. Я заговорил, постоянно мучаясь мыслью, что, по сути, она права. Заверил, что не потратил пока, можно сказать, ни пфеннига, и назвал примерную сумму на банковском счете. И еще сказал, что ей принадлежит не только половина, но вообще все, если она настаивает.

Элла, взяв меня под руку, потянула обратно. В лечебнице нет отделения банка, пусть она просто скажет, сколько нужно привезти. Цепляясь за меня, она взволнованно сжимала мою ладонь. Я понял: жалеет, что так обошлась с младшим братиком. До самой двери в комнату мы оба отходили от испуга, а там она спросила, не могу ли я купить ей черную накидку, а потом когда-нибудь еще и красивую шляпку.

***

— Марта, — сказал я, — так больше продолжаться не может.

Марта придерживалась того же мнения, но толку-то что. С тех пор как этот скот занял наш домик, мы не знали, куда деваться от любви. А любовь росла и росла, точно по закону, согласно которому размножаются те, кому места не хватает.

Мой первоначальный страх, что я один так ужасно страдаю, оказался напрасным: Марта изнемогала и пылала не меньше моего. Ко всем несчастьям погода лучше не становилась.

Вдруг я пристрастился делать двусмысленные намеки, до того пошлые, что сам бы их не стерпел еще несколько дней назад, а Марте это вроде бы понравилось. Увидев, например, пожилую пару на улице, я говорил: «Угадай, куда это они направляются?» А Марта отвечала: «Ты что, слепой? Они уже идут обратно». Дней десять назад мы бы скорее язык проглотили.

Центр города полностью захватили гости. Откуда ни возьмись — кафе, где ни прислушайся — дерзкие речи да громкие крики. На одном перекрестке двое чернокожих пошли на красный через дорогу, и никто не свистнул им, чтобы вернулись. Небо затянуто тучами, но все сияют, кроме нас. Марте молодые люди то подмигнут, то ляпнут что-нибудь, будто меня вообще нет рядом. Заметив мой косой взгляд, она воскликнула:

— С такой девушкой, как я, придется потерпеть!

Пригласила меня в чайную, одолжив денег у родителей в ожидании гонорара. Вокруг за столиками саксонцы с мексиканцами как будто соревнуются, кто умеет дольше ржать и громче орать. Но главное, рука моя лежит у Марты на коленке. Глядя ей в лицо, я вдруг почувствовал нечто странное: слышу каждое ее слово, а смысла не улавливаю.

Кто-то со всей силы хлопнул меня по плечу. Я обернулся, блондин понял, что обознался, и ушел, даже не подумав извиниться. Марта расхохоталась, и ей на радость я тоже сделал вид, будто мне весело. А она сказала, что со спины меня легко принять за кого-то другого.

Отправляясь на свидание, я попросил отца выдать мне авансом карманные деньги за август, но безрезультатно. Сначала, правда, отец вытащил бумажник и даже его раскрыл. А потом как будто замер, и давай: зачем это я ходил к Кварту за его спиной? Я объяснил, что поход мой никакая не тайна, что мои претензии к Кварту ничем не отличаются от претензий к нему самому. В ответ отец спрятал бумажник, может, он и вообще не собирался давать мне деньги. Марта меня толкнула, потому что моя ладонь поднималась по ее ноге все выше.

Официантка к нам еще не подходила, к тому же мы отдохнули за полчаса, что там просидели, и снова вышли на улицу. Марта рассказала, как она в детском саду однажды нарисовала город, использовав все цветные карандаши какие были, а теперь город точно так и выглядит. А потом вдруг спросила, не считаю ли я, что мы снаружи, за бортом?

— Снаружи, за бортом? — переспросил я, и она принялась что-то объяснять. Ощущение было такое, будто некая высшая сила принуждает меня не вслушиваться в ее речь. Мне велено было вспомнить про грудь Гитты Зейдель, про прыщавого парнишку из бассейна, про ночной горшок под железной кроватью, про что угодно — только б я не понял, о чем она. Странно и то, что Марта все продолжала говорить, ничего не заподозрив. А когда сделала паузу и на меня взглянула, я решил, будто она задала какой-то вопрос, и потому ответил: — Мне вообще-то и так хорошо.

Выходит, мы за бортом, так она считает, но кто такие мы? Мы вдвоем? Мы, аполитичные? Мы, евреи? Или мы — критиканы, которым ничем не угодишь? И я сказал:

— Ты все говоришь — снаружи да внутри, а знаешь, я тоже не прочь бы внутрь…

Марта возмущенно прикрыла мне рот рукой. Зубами я поймал один ее палец, и в конце концов не она убрала руку от моего рта, а я ее выпустил. Она потерла место укуса, все у нас прекрасно, и пусть хоть что, а у нас все прекрасно. Показала палец, который я укусил, но я его не поцеловал, а легонько укусил снова.

Утомившись от ходьбы, мы решили опять попытать счастья, встали в очередь на свободный столик в кафе-мороженом. И тут вдруг, взглянув в ее беззаботное лицо, я понял, что невозможно скрывать от нее самую большую мою беду. Расскажу немедленно, как только сядем, а там будь что будет.

И вот мы сели, но я никак не мог придумать первую фразу, я боялся каждого слова, а как тогда расскажешь? В себя я пришел, когда Марта принялась меня толкать из-за порции мороженого, таявшего перед самым моим носом.

— Чем ты так расстроен? — спросила Марта; не надо обладать прозорливостью, чтобы задать такой вопрос.

— Ты сама отлично знаешь.

— Что-то произошло, — решительно заявила она. — Ты совсем замкнулся в себе.

Была последняя возможность довериться Марте, а я ее упустил, словно впереди таких возможностей еще сотни. Вместо того я, поковыряв ложечкой мороженое, произнес:

— Тебе померещилось.

К нашему столику подошла рыженькая девушка, обратилась к Марте по имени. Знакомство, как видно, беглое, так как Марта не сочла нужным меня представить. Разговаривали они стоя, потому что третьего стула не было. Вид у рыженькой был нездоровый, на лбу приклеен пластырь. Мне хотелось, чтобы она поболтала подольше и отвлекла Марту от ее подозрений. Хотел даже уступить ей стул, но она ушла, не обращая на меня внимания.

Я знал, что Марта вернется к тому, на чем мы остановились, но все-таки спросил:

А кто эта девушка?

— Зовут Гертрудой, — ответила она. — Так, не отвлекайся от темы.

— Разве у нас есть особая тема?

Она кивнула. И тут же заявила, что готова выложить все начистоту. Итак, странности начались ровно пять дней назад, а именно в прошлое воскресенье, когда мы договорились встретиться на даче. От нее не укрылось, насколько я был тогда растерян. Но вопросов она нарочно не задавала, считая, что я заговорю сам, однако теперь уже в это не верит. И раз я ничего не рассказываю, а, наоборот, молчу как рыба, ей приходится самой додумать всю историю.

В голове моей зазвучал колокольный набат. Впрочем, что она там знает, такую историю не сочинишь, или ты свидетель, или ты заблудишься в потемках.

Итак, ее предположения таковы: в воскресенье я, не чуя подвоха, отправился с дубликатом ключа на дачу, но там меня поджидал отец. Разыгрался скандал, возможно, отец дал волю рукам, она ведь помнит оторванную пуговицу у меня на рубашке. Ну бил или не бил, а вот волшебный ключик ему точно пришлось сдать. Обман, позор, срам! Ясно, как день, что отец забрал у меня ключ. Вот почему я с самого воскресенья беспрерывно плету про гостей, якобы захвативших наш домик.

С облегчением я произнес:

— Предположим, так оно и было. Но можешь ты объяснить, зачем из этого делать тайну?

— Сама не знаю, — ответила Марта. — Тут в моей истории слабое звено.

Я едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Чувствовал себя особо опасным преступником: схватили, но обвиняют всего-навсего в карманном воровстве, которым я отродясь не промышлял.

— В твоей истории есть еще одно слабое звено, — заметил я.

— А именно?

— Она смехотворна от начала до конца.

— Звучит неубедительно.

Я достал из кармана ключ и положил на стол. Марта взяла его, осмотрела со всех сторон и подтвердила:

— Ключ.

— Что значит — ключ? — возмутился я. — Этонаш ключ! Ключ отнашего домика!

— И что это доказывает?

Впечатление было такое, будто она хочет меня подразнить.

— Сначала ты утверждаешь, что ключ у меня забрали. А когда я его предъявил, говоришь, мол, это не доказательство.

— Сама не знаю, зачем сказала.

Марта задумалась, я спрятал ключ в карман. Вместо того чтобы раскрыть тайну и навечно связать себя с Мартой, я все больше замыкался в молчании, сбивая ее с верного следа. Пусть она никогда не докопается до правды, но со мной-то эта правда останется навсегда, — так я думал.

— Где есть один дубликат, там может быть и второй, — не сдавалась она.

Тут и отвечать не надо, теория несостоятельна, Марта вскоре сама от нее откажется. Но с каким упорством она пытается уличить меня во лжи! Лишь это и уловив, я произнес:

— Ну, давай дальше.

— Что?

— Свои еврейские штучки.

Сам уже не знал, что несу. Немедля попытался взять ее за руку, но она не позволила. Пролопотала какие-то сердитые слова, однако я предпочел их не расслышать, и ушла. Из окна кафе я увидел, как она шагает прочь, и подумал: «Вот, свершилось».

Только когда она пропала из виду, я сообразил, что расплатиться мне нечем. Стал следить за официанткой, дождался, пока та скроется за служебной дверью в дальнем зале, и тенью выскользнул из кафе.

Пройдя несколько шагов, я стал себя убеждать, что оказался на улице не из-за Марты, а из-за неоплаченного счета. И тотчас ринулся вслед за нею. Вряд ли я нашел бы ее, если б она сама не шла мне навстречу. Остановившись, посмотрели друг на друга радостно, с облегчением. Начиная с той минуты мы не бросались зря словами — по меньшей мере, до конца дня. Мы теперь знали, как легко вспыхивают ссоры. О том, что счет по ее вине остался неоплаченным, я не упомянул.

***

Надо использовать любую возможность найти свободную комнату, я иду к Гордону Кварту. Последний раз мы виделись на отцовских похоронах, в жару он один заявился в плаще и стоял с таким лицом, будто собственноручно отправил отца на тот свет. У кладбищенских ворот спросил, не надо ли чем помочь, но глядел не на меня, а в сторону. Не помню, что я ответил.

Мы договорились о встрече по телефону, однако дверь он распахнул с таким видом, словно ожидал увидеть кого угодно, кроме меня. Не закрывая двери, он в порыве чувств заключил меня в объятья, похлопал по спине, что я мог сделать? Провел в комнату, усадил на стул, на столе две чашки, две тарелки, чай и кекс. Пока разливал чай, мы не проронили ни слова. В ответ на мой взгляд, брошенный в сторону двери, произнес:

— Она в отъезде. У сестры в деревне, насколько мне известно.

Пришлось мне рассказывать, как я провел этот год, каковы мои планы, отчего я ни разу не объявился. Старался покороче, он кивал на каждом третьем слове. Когда он налил горячий чай в блюдце, сунул в рот кусочек сахара и стал прихлебывать чай выпяченными губами, отец вспомнился мне так остро, как давно уже не вспоминался.

— Что с тобой? — спросил Кварт. — Рассказывай, рассказывай.

Прошедший год я представил весьма небогатым на события, что соответствовало действительности, ведь я прожил его в полусне. Но моя жилищная проблема не решена, намекнул я сначала, а потом выразился совершенно четко: ищу, мол, комнату. Прежде чем приступить к учебе, следует покинуть нынешнее мое жилье.

Кварт не вслушивался, забыв и про пустое блюдечко в руке, можно вообразить, кого я ему напоминал. Но когда я умолк, он нервно повторил:

— Рассказывай, ну же!

Надо внести полную ясность, он ведь общается с сотнями людей, он играет в оркестре, встречается со знакомыми, ходит в синагогу, у него есть все возможности порасспросить про комнату. Но сейчас, в эти секунды, пусть думает, о чем хочет.

Кварт отставил блюдечко и заплакал, слезы — несколько громадных, циклоповых слез — покатились из его глаз. Рукавом он вытер лицо, на этом приступ закончился. Я почувствовал, что совсем не растроган и сострадания к нему не испытываю, мне всего лишь неловко. «Сделал бы ты вовремя, о чем я тебя умолял, и мы б тут не сидели», — думал я. Глаза у него покраснели, кажется, и зрение вернулось к нему не сразу, я разглядел влажное место у него на рукаве.

— Надо было тебе прийти раньше, — произнес он наконец. — Много раньше. А ты ждал и ждал, как это благородно с твоей стороны.

Вдруг вскочив, он вышел из комнаты. Я пил чай, размышляя, что уж такого благородного в моем поведении. Может, он воображает, что я его жалел, вот хочу зайти и всякий раз думаю: нет, Кварт еще не готов. А правда состоит в том, что мы никогда бы не увиделись, если б не квартира. Только этой правды он не узнает.

Он вернулся и глянул, полна ли моя чашка. Я все-таки решил узнать, зачем надо было прийти раньше. Кварт не понял вопроса и смотрел на меня печально, пока я не повторил его слова. Тут он вспомнил:

— Лучше держаться вместе.

Ишь завыл, заскулил, да еще передо мной, а ведь я его предупреждал, причем вовремя! Не хочу с ним горевать по отцу, мне просто квартира нужна. А он все вздыхает, все призывает выразительным взглядом: «Давай, мальчик мой, чуточку вместе поплачем…»

Проклятое волнение закипает во мне, ну надо же, поднимается выше и выше, рвется наружу через глаза, что ж такое? Ребенком я в таком состоянии всегда выбегал из комнаты, не желая показывать отцу свое дрожащее лицо. Кварт мне никто, и какое мне дело, что он там видит. К тому же он увлечен своими переживаниями. Спрашиваю, есть ли у него вечером концерт.

Он вытащил носовой платок, с шумом прочистил нос и через платок пробурчал:

— Не беспокойся обо мне.

Чай тем временем почти остыл, но Кварт все равно наполнил блюдечко и выхлебал его одним махом.

— Вряд ли это послужит тебе утешением, но для меня прошедший год тоже оказался нелегким, — сказал он.

— Проблемы со здоровьем?

Он улыбнулся, будто одобряя жесткость моего вопроса. И горестно признался: весь этот год он промучился, укоряя самого себя. Конечно, ему никогда не узнать, насколько в смерти Арно виноват лично он, но что виноват, сомнения нет. Верь или не верь, а он рад бы лежать вместо отца на кладбище Вайсензе.

— Знаю, знаю, ты предостерегал нас, но мы не послушали. Ты сделал все, что мог. А мы в угаре не могли остановиться. Да появись даже кто-то в сто раз мудрее тебя, нас бы он не переубедил.

Никогда я не думал, что Кварт виновен в смерти отца. Лучшее тому доказательство — мой приход сегодня, не раньше. Позволю ему тем не менее мучиться угрызениями совести и ничего не скажу в утешение. В моих глазах он лишь попутчик, хотя однажды я был поражен его силой. Прикажи отец четвертовать пленника, и Кварт его бы четвертовал. Скажи Ротштейн: «Давайте его отпустим», Кварт и с этим бы согласился. Остановить это дело он бы не смог, а уйди он или останься, для отца роли не играло.

— Я пришел, потому что мне нужна помощь.

— Все, что угодно! — воскликнул Кварт.

И вот он само внимание, будто вырос на своем стуле на сантиметр-другой, и даже ухо, повернутое ко мне, кажется, увеличилось. Ну, я все повторил про свое положение, сгущая краски и здорово преувеличивая сложности сосуществования с семьей Лепшиц. Свои прежние попытки обзавестись квартирой я тоже описал не вполне точно, внушая Кварту, что к нему обратился лишь после долгих и напрасных поисков. Он так и дрожал от сострадания.

Когда я доложил про неудачную попытку поселиться в общежитии, у Кварта перехватило дыхание, раз двадцать он возмущенно тряхнул головой. И, взяв себя в руки, задал вопрос:

— В вашей старой квартире оставаться ты не захотел, это понятно. Но зачем было продавать дом?

В моем ответе прозвучал скрытый упрек:

— Вы что, в самом деле не понимаете?

Не прошло и трех секунд, как до него дошло. Опустил глаза, поднял глаза, сказал:

— Прости, прости, что я такое несу! Конечно, дом тебе пришлось продать, прежде всего дом. Надеюсь, ты выручил достаточно.

Не называя сумму, хотя ему было любопытно, я его успокоил: продажей дома занялся тогда Хуго Лепшиц. Он поинтересовался, кто Лепшиц по профессии, я ответил: бухгалтер на текстильной фабрике. Тогда он спросил, из наших ли Лепшиц, а я сказал:

— Господин Кварт, я ищу комнату.

Пока он размышлял, мне вспомнилась одна сцена с его участием. Кварт приходит к нам, я открываю дверь, мне лет семь. Под мышкой у него футляр для скрипки. Отец его ждал, потому что сказал сразу: «Начинайте». Светлая комната, Кварт настраивает скрипку, зажимает между подбородком и ключицей. Отец мне: «Слушай внимательно». Кварт играет детскую песенку. Потом отец спрашивает: «Хочешь научиться так играть?» А я твердо отвечаю: «Нет». Они смеются, велят мне подержать скрипку, как показал Кварт, я вожу смычком по струнам, издавая чудовищные звуки, никогда бы их не слышать! Говорю: «Я не хочу!» Рука у меня короткая, даже до конца скрипки не достает. Кварт раз-другой помог мне провести смычком по струнам, отец спросил: «А детские скрипки бывают?» Воспользовавшись тем, что они отвлеклись, я бросил скрипку со смычком на пол и выбежал из комнаты.

Кварт шагал взад и вперед перед окном, раздумья омрачали его лицо. Никто еще так не напрягался из-за моего жилья. Между стеклом и деревянной рамой горки, забитой бокалами и фарфоровыми статуэтками, прикреплены фотографии. Погляжу поближе, чем еще заняться? Подозрение подтвердилось, портрет отца тут тоже имеется: стоит в футболке и шортах возле кресла-качалки, смущенно улыбаясь. Кварт ткнул пальцем мне в грудь и сообщил, что у него родилась идея, причем отличная идея.

Конечно, сам он не станет принимать решение, прежде надо поговорить с Вандой, та вернется через несколько дней, но тут сложностей не предвидится, уж он-то ее знает. Только надо все путем объяснить. Одним словом, пусть я живу у них. В квартире три большие комнаты и одна, самая лучшая, — маленькая, ну, кому где жить можно обсудить и позже. Если у меня нет каких-то непомерных претензий, то и проблем нет. С Вандой он договорится, я могу быть спокоен. Ну, как?

Сияя, стоял он передо мной, подбородок кверху. Понятно, что восторг, который мне положено сейчас выразить, он назовет чрезмерным. А у меня одна мысль: «Боже упаси!» К его идее я испытал столь резкое и естественное отвращение, что даже не попытался осмыслить истоки этого чувства. Поблагодарю за любезность и готовность помочь, а потом изложу, отчего не могу принять его предложение. Только нужен аргумент, убедительный для Кварта, не для меня.

— Что-то не так? — удивился Кварт.

— Я просто поражен, — ответил я.

— Ладно, ладно, — продолжал довольный Кварт, легонько толкнув меня в грудь, — только не рассказывай, будто не думал о такой возможности.

Чем дольше я тянул с решительным ответом, тем глубже западала ему в голову эта идея. Рассчитывать, что Ванда не согласится на мое подселение, было рискованно.

И я ухватился за первый попавшийся спасательный круг: я, дескать, весьма чувствителен к шуму, эту причуду я унаследовал от отца, если где-то шумят, я ничего делать не могу, только к шуму и прислушиваюсь, а в сентябре я приступаю к учебе, а он-то ведь скрипач и вряд ли ради меня готов сменить профессию, однако скрипач и студент в одной квартире не уживутся, хотя предложение его такое великодушное, ну просто королевское.

Он пошел к двери и велел мне следовать за ним по коридору, который продолжался, оказывается, и за занавеской. В этой части квартиры я еще не бывал, Кварт провел меня в затхлую комнатенку, служившую чуланом. Взгляд мой сразу упал на стеллаж, до половины высоты забитый угольными брикетами, далее книгами. К единственному окошку придвинут одежный шкаф, но не очень высокий, весь свет не загораживает. Кварт попросил меня минутку подождать, он сейчас вернется.

Выключатель у двери сломан. Терплю, желая доставить Кварту удовольствие. Какой странный день: сначала Элла испугалась, что я обойду ее с наследством, теперь вот это. Уж не думает ли Кварт, что мне понравится этот чулан, если я поторчу тут подольше?

Спустя вечность он вернулся с вопросом:

— Ты что-нибудь слышал?

— Нет.

— Совсем ничего?

— Нет.

Жорж Сименон

— А ведь я играл на скрипке! — с удовлетворением заключил он.

«Желтый пес»

Глава 1

Я растерянно потопал за ним назад, в залитую светом гостиную, похоже, я попался на дурацкий трюк. Того и гляди въеду в эту квартиру по собственному малодушию. «Просто уйти, — подумал я, — уйти и не оборачиваться, это единственный путь, доступный трусу». И все-таки уговаривал себя, что чувство такта, а не трусость держит мой рот на замке. Кварт, протянув мне листок бумаги, попросил записать телефон, по которому меня можно найти. Тут я и говорю:

Пес без хозяина

Пятница, 7 ноября. Приморский городок Конкарно безлюден. За полуразрушенными остатками крепостной стены старая часть города погружена во тьму. Светится лишь циферблат огромных часов, показывающих без пяти минут одиннадцать.

— Мне не хочется здесь жить.

Прилив сейчас достиг высшего уровня. Под порывистым юго-западным ветром барки в гавани стукаются друг о друга бортами. Похоже, начинается буря. Ветер со свистом врывается в узкие улицы, и видно, как белые обрывки бумаги стремительно несутся над самой землей.

На Эгильонской набережной нет ни огонька. Все окна и двери закрыты, все спят. Лишь на углу набережной и площади светятся три окна гостиницы «Адмирал».

— Что это значит?

На окнах нет ставень, сквозь толстые зеленоватые стекла с трудом можно различить силуэты посетителей. Дежурный таможенник, забившийся в свою будку, стоящую в ста метрах от гостиницы, мучительно завидует людям, которые засиделись в кафе.

Перед таможенником — гавань. В ней стоит торговый парусник, в конце дня укрывшийся в Конкарно от непогоды. На палубе никого нет. Лишь жалобно поскрипывают блоки, да плохо зарифленный фок вздувается и хлопает на ветру Мерно шумит прибой, потом раздается перезвон громадных часов. Они бьют одиннадцать.

Говорить, не отступать, начало отличное, я иду по верному следу, мысль птичкой бьется у меня в голове, только ухватить.

Дверь гостиницы открывается, в прямоугольнике света появляется человек. Он продолжает говорить с теми, кто остался в комнате. Вот он закрывает дверь, и сейчас же буря подхватывает его, треплет полы его пальто, срывает котелок с головы. Он успевает поймать котелок и нахлобучивает его по самые уши.

Даже издали видно, что человек навеселе. Ноги слушаются его плохо, он напевает. Таможенник следит за ним и улыбается: на таком ветру пьяный пытается закурить сигару. Начинается забавная борьба человека с пальто, которое ветер твердо решил сорвать, и со шляпой, убегающей вдоль тротуара. Котелок удается поймать, но десять спичек истрачено впустую.

— Жить здесь — значит все время вспоминать о несчастье, не так ли? Целый год я приходил в себя, но только вы открыли мне дверь, как сразу все и вернулось.

Рядом с человеком — крыльцо в две ступеньки. Он поднимается на них и снова склоняется, защищаясь от ветра. Мелькнул короткий трепетный огонек. Пьяный зашатался и ухватился за ручку двери.

По напуганному его взгляду вижу, что попал в точку. Какой же я негодяй, нанес ничтожному противнику удар несоразмерной силы.

Таможеннику померещилось, что в посвист бури ворвался какой-то иной, странный звук, но он в этом не уверен. И он смеется, видя, как пьяный, неправдоподобно изогнувшись, делает несколько неуверенных шагов назад. Так и есть, он свалился.

Он лежит поперек тротуара, голова его свисает в кювет, по которому бежит дождевая вода. Таможенник ударяет по бокам, чтобы согреть замерзшие руки, и сердито глядит на хлопающий парус, который его раздражает.

Двумя пальцами Кварт стучал себе по лбу, все не мог взять в толк, как это его со стороны натолкнули на столь очевидную мысль. А ведь мне ничего не стоило уйти домой и позвонить спустя несколько дней с сообщением, что мне как снег на голову свалилась роскошная комната. И у него бы от сердца отлегло.

Проходит минута, вторая. Таможенник опять посмотрел на пьяницу. Тот лежит неподвижно, и большой, неизвестно откуда взявшийся пес обнюхивает его лицо.

— Мне на тебя сердиться?.. — произнес он. — Мне — на тебя? Могу только прощения попросить, мальчик мой дорогой. Что-то я стал туго соображать.

— Только тут я понял, что дело неладно! — скажет позднее таможенник, давая показания на следствии.





Он настоял на том, что заварит свежего чаю, у него есть настоящий английский. Отправившись следом на кухню, я наблюдал за движениями, которые он выполнял безмолвно, с печальным видом. Из трубы давным-давно ненужной печки он вытащил яркую банку с английским чаем. Я попытался утешить его по-иному, на пользу нам обоим: пусть, говорю, его предложение неприемлемо, зато он может мне помочь, порасспросив о жилье музыкантов своего оркестра.

Почти немедленно после этого началась такая беготня, что описать невозможно. Таможенник подошел к лежащему с опаской: присутствие пса, крупного животного желтой масти и свирепой наружности, настораживало. Газовый фонарь горел шагах в восьми. Сначала таможенник не заметил ничего особенного, но, приглядевшись, увидел, что на светлом пальто пьяного зияет дыра, из которой медленно течет густая, темная кровь.

— Я и в синагоге могу спросить!