а им отлично известно, что я соврал. Мерзко! Осрамлюсь на
всю Россию...\"
Поджаров подумал, покурил и, чтобы успокоиться,
вышел на улицу.
\"Поговорить бы с этим бурбоном, - думал он, -
вбить бы ему в глупую башку, что он болван, дурак...
что я его вовсе не боюсь...\"
Jeune premier остановился перед домом Зыбаева и
поглядел на окна. За кисейными занавесками еще
горели огни и двигались фигуры.
- Подожду! - решил актер.
Было темно и холодно. Как сквозь сито, моросил
противный, осенний дождик... Поджаров облокотился о
фонарный столб и весь отдался чувству беспокойства.
Он промок и измучился.
В два часа ночи из дома Зыбаева начали выходить
гости. После всех в дверях показался тульский
помещик. Он вздохнул на всю улицу и заскреб по
тротуару своими тяжелыми калошами.
- Позвольте-с! - начал jeune premier, догоняя его. -
На минутку!
Климов остановился. Актер улыбнулся, помялся и
заговорил, заикаясь:
- Я... я сознаю... Я солгал...
- Нет-с, вы извольте публично сознаться! - сказал
Климов и опять побагровел. - Я этого дела не могу так
оставить-с...
- Но ведь я извиняюсь! Я прошу вас... понимаете?
Прошу, потому что, согласитесь сами, дуэль вызовет
толки, а я служу... у меня товарищи... Могут бог знает
что подумать...
Jeune premier старался казаться равнодушным,
улыбаться, держаться прямо, но натура не слушалась,
голос его дрожал, глаза виновато мигали и голову
тянуло вниз. Долго он бормотал еще что-то. Климов
выслушал его, подумал и вздохнул.
- Ну, так и быть! - сказал он. - Бог простит.
Только в другой раз не лгите, молодой человек. Ничто
так не унижает человека, как ложь... Да-с! Вы молоды,
получили образование...
Тульский помещик благодушно, родительским тоном
читал наставление, a jeune premier слушал и кротко
улыбался... Когда тот кончил, он оскалил зубы,
поклонился
{05293}
и виноватой походкой, ежась всем телом,
направился к своей гостинице.
Ложась спать полчаса спустя, он уже чувствовал себя
вне опасности и в отличном настроении. Покойный,
довольный, что недоразумение так благополучно
кончилось, он укрылся одеялом и скоро уснул, и спал
крепко до десяти часов утра.
{05294}
В ПОТЕМКАХ
Муха средней величины забралась в нос товарища
прокурора, надворного советника Гагина. Любопытство
ли ее мучило, или, быть может, она попала туда по
легкомыслию, или благодаря потемкам, но только нос
не вынес присутствия инородного тела и подал сигнал к
чиханию. Гагин чихнул, чихнул с чувством, с
пронзительным присвистом и так громко, что кровать
вздрогнула и издала звук потревоженной пружины.
Супруга Гагина, Марья Михайловна, крупная, полная
блондинка, тоже вздрогнула и проснулась. Она
поглядела в потемки, вздохнула и повернулась на
другой бок. Минут через пять она еще раз повернулась,
закрыла плотнее глаза, но сон уже не возвращался к
ней. Повздыхав и поворочавшись с боку на бок, она
приподнялась, перелезла через мужа и, надев туфли,
пошла к окну.
На дворе было темно. Видны были одни только
силуэты деревьев да темные крыши сараев. Восток
чуть-чуть побледнел, но и эту бледность собирались
заволокнуть тучи. В воздухе, уснувшем и окутанном во
мглу, стояла тишина. Молчал даже дачный сторож,
получающий деньги за нарушение стуком ночной
тишины, молчал и коростель - единственный дикий
пернатый, не чуждающийся соседства со столичными
дачниками.
Тишину нарушила сама Марья Михайловна. Стоя у
окна и глядя во двор, она вдруг вскрикнула. Ей
показалось, что от цветника с тощим, стриженым
тополем пробиралась к дому какая-то темная фигура.
Сначала она думала, что это корова или лошадь, потом
же, протерев глаза, она стала ясно различать
человеческие контуры.
Засим ей показалось, что темная фигура подошла к
окну, выходившему из кухни, и, постояв немного,
очевидно в нерешимости, стала одной ногой на карниз
и... исчезла во мраке окна.
{05295}
\"Вор!\" - мелькнуло у нее в голове, и мертвенная
бледность залила ее лицо.
И в один миг ее воображение нарисовало картину,
которой так боятся дачницы: вор лезет в кухню, из
кухни в столовую... серебро в шкапу... далее спальня...
топор... разбойничье лицо... золотые вещи... Колена ее
подогнулись и по спине побежали мурашки.
- Вася! - затеребила она мужа. - Базиль! Василий
Прокофьич! Ах, боже мой, словно мертвый! Проснись,
Базиль, умоляю тебя!
- Н-ну? - промычал товарищ прокурора, потянув в
себя воздух и издавая жевательные звуки.
- Проснись, ради создателя! К нам в кухню забрался
вор! Стою я у окна, гляжу, а кто-то в окно лезет. Из
кухни проберется в столовую... ложки в шкапу! Базиль!
У Мавры Егоровны в прошлом году так же вот
забрались.
- Ко... кого тебе?
- Боже, он не слышит! Да пойми же ты, истукан, что
я сейчас видела, как к нам в кухню полез какой-то
человек! Пелагея испугается и... и серебро в шкапу!
- Чепуха!
- Базиль, это несносно! Я говорю тебе об опасности,
а ты спишь и мычишь! Что же ты хочешь? Хочешь, чтоб
нас обокрали и перерезали?
Товарищ прокурора медленно поднялся и сел на
кровати, оглашая воздух зевками.
- Чёрт вас знает, что вы за народ! - пробормотал
он. - Неужели даже ночью нет покоя? Будят из-за
пустяков!
- Но клянусь тебе, Базиль, я видела, как человек
полез в окно!
- Ну так что же? И пусть лезет... Это, по всей
вероятности, к Пелагее ее пожарный пришел.
- Что-о-о? Что ты сказал?
- Я сказал, что это к Пелагее пожарный пришел.
- Тем хуже! - вскрикнула Марья Михайловна. -
Это хуже вора! Я не потерплю в своем доме цинизма!
- Экая добродетель, посмотришь... Не потерплю
цинизма... Да нешто это цинизм? К чему без толку
заграничными словами выпаливать? Это, матушка моя,
испокон веку так ведется, традицией освящено. На то он
и пожарный, чтоб к кухаркам ходить.
{05296}
- Нет, Базиль! Значит, ты не знаешь меня! Я не могу
допустить мысли, чтоб в моем доме и такое... этакое...
Изволь отправиться сию минуту в кухню и приказать
ему убираться! Сию же минуту! А завтра я скажу
Пелагее, чтобы она не смела позволять себе подобные
поступки! Когда я умру, можете допускать в своем доме
циничности, а теперь вы не смеете. Извольте идти!
- Чёррт... - проворчал Гагин с досадой. - Ну,
рассуди своим бабьим, микроскопическим мозгом, зачем
я туда пойду?
- Базиль, я падаю в обморок!
Гагин плюнул, надел туфли, еще раз плюнул и
отправился в кухню. Было темно, как в закупоренной
бочке, и товарищу прокурора пришлось пробираться
ощупью. По дороге он нащупал дверь в детскую и
разбудил няньку.
- Василиса, - сказал он, - ты брала вечером мой
халат чистить. Где он?
- Я его, барин, Пелагее отдала чистить.
- Что за беспорядки? Брать берете, а на место не
кладете... Изволь теперь путешествовать без халата!
Войдя в кухню, он направился к тому месту, где на
сундуке, под полкой с кастрюлями, спала кухарка.
- Пелагея! - начал он, нащупывая плечо и толкая.
- Ты! Пелагея! Ну, что представляешься? Не спишь
ведь! Кто это сейчас лез к тебе в окно?
- Гм!.. здрасте! В окно лез! Кому это лезть?
- Да ты того... нечего тень наводить! Скажи-ка
лучше своему прохвосту, чтобы он подобру-поздорову
убирался вон. Слышишь? Нечего ему тут делать!
- Да вы в уме, барин? Здрасте... Дуру какую нашли...
День-деньской мучаешься, бегаючи, покоя не знаешь, а
ночью с такими словами. За четыре рубля в месяц
живешь... при своем чае и сахаре, а кроме этих слов
другой чести ни от кого не видишь... Я у купцов жила, да
такого срама не видывала.
- Ну, ну... нечего Лазаря петь! Сию же минуту чтобы
твоего солдафона здесь не было! Слышишь?
- Грех вам, барин! - сказала Пелагея, и в голосе ее
послышались слезы. - Господа образованные...
благородные, а нет того понятия, что, может, при
горе-то нашем... при нашей несчастной жизни... - Она
заплакала. - Обидеть нас можно. Заступиться некому.
{05297}
- Ну, ну... мне ведь всё равно! Меня барыня сюда
послала. По мне хоть домового впусти в окно, так мне
всё равно.
Товарищу прокурора оставалось только сознаться,
что он не прав, делая этот допрос, и возвратиться к
супруге.
- Послушай, Пелагея, - сказал он, - ты брала
чистить мой халат. Где он?
- Ах, барин, извините, забыла вам положить его на
стул. Он висит около печки на гвоздике...
Гагин нащупал около печки халат, надел его и тихо
поплелся в спальню.
Марья Михайловна по уходе мужа легла в постель и
стала ждать. Минуты три она была покойна, но затем ее
начало помучивать беспокойство.
\"Как долго он ходит, однако! - думала она. -
Хорошо, если там тот... циник, ну, а если вор?\"
И воображение ее опять нарисовало картину: муж
входит в темную кухню... удар обухом... умирает, не
издав ни одного звука... лужа крови...
Прошло пять минут, пять с половиной, наконец
шесть... На лбу у нее выступил холодный пот.
- Базиль! - взвизгнула она. - Базиль!
- Ну, что кричишь? Я здесь... - услышала она голос
и шаги мужа. - Режут тебя, что ли?
Товарищ прокурора подошел к кровати и сел на край.
- Никого там нет, - сказал он. - Тебе
примерещилось, чудачка... Ты можешь успокоиться:
твоя дурища, Пелагея, так же добродетельна, как и ее
хозяйка. Экая ты трусиха! Экая ты...
И товарищ прокурора начал дразнить свою жену. Он
разгулялся и ему уже не хотелось спать.
- Экая трусиха! - смеялся он. - Завтра же ступай к
доктору от галлюцинаций лечиться. Ты психопатка!
- Дегтем запахло... - сказала жена. - Дегтем или...
чем-то таким, луком... щами.
- М-да... Что-то такое в воздухе... Спать не хочется!
Вот что, зажгу-ка я свечку... Где у нас спички? И кстати
покажу тебе фотографию прокурора судебной палаты.
Вчера прощался с нами и дал всем по карточке. С
автографом.
{05298}
Гагин чиркнул о стену спичкой и зажег свечу. Но
прежде чем он сделал шаг от кровати, чтобы пойти за
карточкой, сзади него раздался пронзительный, душу
раздирающий крик. Оглянувшись назад, он увидел два
больших жениных глаза, обращенных на него и полных
удивления, ужаса, гнева...
- Ты снимал в кухне свой халат? - спросила она,
бледнея.
- А что?
- Погляди на себя!
Товарищ прокурора поглядел на себя и ахнул. На его
плечах, вместо халата, болталась шинель пожарного,
Как она попала на его плечи? Пока он решал этот
вопрос, жена его рисовала в своем воображении новую
картину, ужасную, невозможную: мрак, тишина, шёпот и
проч., и проч....
{05299}
ПУСТОЙ СЛУЧАЙ
Был солнечный августовский полдень, когда я с
одним русским захудалым князьком подъехал к
громадному, так называемому Шабельскому бору, где
мы намеревались поискать рябчиков. Мой князек, в
виду роли, которую он играет в этом рассказе,
заслуживал бы подробного описания. Это высокий,
стройный брюнет, еще не старый, но уже достаточно
помятый жизнью, с длинными полицеймейстерскими
усами, с черными глазами навыкате и с замашками
отставного военного. Человек он недалекий, восточного
пошиба, но честный и прямой, не бреттер, не фат и не
кутила - достоинства, дающие в глазах публики
диплом на бесцветность и мизерность. Публике он не
нравился (в уезде иначе не называли его, как
\"сиятельным балбесом\"), мне же лично князек был до
крайности симпатичен своими несчастьями и
неудачами, из которых без перерыва состояла вся его
жизнь. Прежде всего, он был беден. В карты он не
играл, не кутил, делом не занимался, никуда не совал
своего носа и вечно молчал, но сумел каким-то образом
растранжирить 30-40 тысяч, оставшиеся ему после
отца. Один бог знает, куда девались эти деньги; мне
известно только, что много, за отсутствием досмотра,
было расхищено управляющими, приказчиками и даже
лакеями, много пошло на займы, подачки и
поручительства. В уезде редкий помещик не состоял ему
должным. Всем просящим он давал и не столько из
доброты или доверия к людям, сколько из напускного
джентльменства: возьми, мол, и чувствуй мою
комильфотность! Я познакомился с ним, когда уж он
сам залез в долги, узнал вкус во вторых закладных и
запутался до невозможности выпутаться. Бывали дни,
когда он не обедал и ходил с пустым портсигаром, но
всегда его видели чистеньким, одетым по моде, и всегда
от него шел густой запах иланг-иланга.
{05300}
Вторым несчастьем князя было его круглое
одиночество. Женат он не был, родных и друзей не
имел. Молчаливый, скрытный характер и
комильфотность, которая тем резче выступала на
первый план, чем сильнее хотелось скрыть бедность,
мешали ему сближаться с людьми. Для романов он был
тяжел, вял и холоден, а потому редко сходился с
женщинами...
Подъехав к лесу, я и этот князек вылезли из брички и
пошли по узкой лесной тропинке, прятавшейся в тени
громадных листьев папоротника. Но не прошли мы и
ста шагов, как из-за молодого, аршинного ельника, точно
из земли выросши, поднялась высокая, жидкая фигура с
длинным овальным лицом, в потертом пиджаке, в
соломенной шляпе и в лакированных ботфортах. В
одной руке незнакомца была корзинка с грибами, другою
он игриво теребил дешевенькую цепочку на жилетке.
Увидав нас, он сконфузился, поправил жилетку,
вежливо кашлянул и приятно улыбнулся, точно рад был
видеть таких хороших людей, как мы. Потом,
совершенно неожиданно для нас, он, шаркая по траве
длинными ногами, изгибаясь всем телом и не
переставая приятно улыбаться, подошел к нам,
приподнял шляпу и произнес слащавым голосом, в
котором слышалась интонация воющей собаки:
- Э-э-э... господа, как мне ни тяжело, но я должен
предупредить вас, что в этом лесу охота воспрещается.
Извините, что, не будучи знаком, осмеливаюсь
беспокоить вас, но... позвольте представиться: я -
Гронтовский, главный конторщик при экономии
госпожи Кандуриной!
- Очень приятно, но почему же нельзя охотиться?
- Такова воля владетельницы этого леса!
Я и князь переглянулись. Минута прошла в
молчании. Князь стоял и задумчиво глядел себе под
ноги на большой мухомор, сбитый палкой. Гронтовский
продолжал приятно улыбаться. Всё лицо его моргало,
медоточило, и казалось, даже цепочка на жилетке
улыбалась и старалась поразить нас своею
деликатностью. В воздухе на манер тихого ангела
пролетел конфуз: всем троим было неловко.
- Пустое! - сказал я. - Не дальше как на прошлой
неделе я тут охотился!
{05301}
- Очень может быть! - захихикал сквозь зубы
Гронтовский. - Фактически здесь все охотятся, не
глядя на запрещение, но раз я с вами встретился, моя
обязанность... священный долг предупредить вас. Я
человек зависимый. Если бы лес был мой, то, честное
слово Гронтовского, я не противился бы вашему
приятному удовольствию. Но кто виноват, что
Гронтовский зависим?
Долговязый субъект вздохнул и пожал плечами. Я
начал спорить, кипятиться и доказывать, но чем громче
и убедительнее я говорил, тем медовее и приторнее
становилось лицо Гронтовского. Очевидно, сознание
некоторой власти над нами доставляло ему величайшее
наслаждение. Он наслаждался своим снисходительным
тоном, любезностью, манерами и с особенным чувством
произносил свою звучную фамилию, которую он,
вероятно, очень любил. Стоя перед нами, он чувствовал
себя больше чем в своей тарелке. Только судя по косым,
конфузливым взглядам, которые он изредка бросал на
свою корзинку, одно лишь портило его настроение - это
грибы, бабья, мужицкая проза, оскорблявшая его
величие.
- Не ворочаться же нам назад! - сказал я. - Мы
пятнадцать верст проехали!
- Что делать! - вздохнул Гронтовский. - Если бы
вы изволили проехать не пятнадцать, а сто тысяч верст,
если бы даже король приехал сюда из Америки или из
другой какой-нибудь далекой страны, то и тогда бы я
счел за долг... священную, так сказать, обязанность...
- Этот лес принадлежит Надежде Львовне? -
спросил князь.
- Да-с, Надежде Львовне...
- Она теперь дома?
- Да-с... Вот что, вы съездите к ней - полверсты
отсюда, не больше - если она даст вам записочку, то я...
понятно! Ха-ха... хи-хи-с!..
- Пожалуй, - согласился я. - Съездить к ней
гораздо ближе, чем ворочаться... Съездите к ней, Сергей
Иваныч, - обратился я к князю. - Вы с ней знакомы.
Князь, глядевший всё время на сбитый мухомор,
поднял на меня глаза, подумал и сказал:
{05302}
- Я когда-то был с ней знаком, но... мне не совсем
ловко к ней идти. И к тому же я плохо одет... Съездите
вы, вы с ней незнакомы... Вам удобнее.
Я согласился. Мы сели в шарабан и, провожаемые
улыбками Гронтовского, покатили по краю леса к
барской усадьбе. С Надеждой Львовной Кандуриной,
урожденной Шабельской, знаком я не был, никогда
раньше вблизи не видал ее и знал ее только
понаслышке. Я знал, что она была невылазно богата,
как никто в губернии... После смерти отца, помещика
Шабельского, у которого она была единственной
дочерью, осталось ей несколько имений, конский завод
и много денег. Слышал я, что она, несмотря на свои
25-26 лет, некрасива, бесцветна, ничтожна, как все, и
выделяется из ряда обыкновенных уездных барынь
только своим громадным состоянием.
Мне всегда казалось, что богатство ощущается и что
у богачей должно быть свое особенное чувство,
неизвестное беднякам. Часто, проезжая мимо большого
фруктового сада Надежды Львовны, из которого
высился громадный, тяжелый дом с всегда
занавешенными окнами, я думал: \"Что чувствует она в
данную минуту? Есть ли там за сторами счастье?\" и т. д.
Раз я видел издалека, как она ехала откуда-то на
хорошеньком легком кабриолете и правила красивой
белой лошадью и - грешный человек - я не только
позавидовал ей, но даже нашел, что в ее посадке, в ее
движениях есть что-то особенное, чего нет у людей
небогатых, подобно тому, как люди, по натуре
раболепные, в обыкновенной наружности людей
познатнее себя умудряются с первого взгляда находить
породу. Внутренняя жизнь Надежды Львовны была
известна мне только по сплетням. В уезде говорили, что
лет пять-шесть тому назад, еще до своего замужества,
при жизни отца, она была страстно влюблена в князя
Сергея Ивановича, который ехал теперь рядом со мной
в шарабане. Князь любил ездить к старику и, бывало,
целые дни проводил у него в бильярдной, где
неутомимо, до боли в руках и ногах, играл в пирамидку,
за полгода же до смерти старика он вдруг перестал
бывать у Шабельских. Такую резкую перемену в
отношениях уездная сплетня, не имея положительных
данных, объясняет всячески. Одни рассказывают, что
князь, заметив будто бы чувство некрасивой Наденьки
и не будучи в состоянии отвечать взаимностью, почел
долгом порядочного
{05303}
человека прекратить свои
посещения; другие утверждают, что старик
Шабельский, узнав, отчего чахнет его дочь, предложил
небогатому князю жениться на ней, князь же, вообразив
по своей недалекости, что его хотят купить вместе с
титулом, возмутился, наговорил глупостей и рассорился.
Что в этом вздоре правда и что неправда - трудно
сказать, а что доля правды есть, видно из того, что князь
всегда избегал разговоров о Надежде Львовне.
Мне известно, что вскоре после смерти отца Надежда
Львовна вышла замуж за некоего Кандурина, заезжего
кандидата прав, человека небогатого, но ловкого.
Вышла она не по любви, а тронутая любовью кандидата
прав, который, как говорят, прекрасно разыгрывал
влюбленного. В описываемое мною время муж ее,
Кандурин, жил для чего-то в Каире и писал оттуда
своему приятелю, уездному предводителю, \"путевые
записки\", а она, окруженная
тунеядицами-приживалками, томилась за спущенными
сторами и коротала свои скучные дни мелкой
филантропией.
На пути к усадьбе князь разговорился.
- Уж три дня, как я не был у себя дома, - сказал он
полушёпотом, косясь на возницу. - Кажется, вот и
велик вырос, не баба и без предрассудков, а не
перевариваю судебных приставов. Когда я вижу у себя
в доме судебного пристава, то бледнею, дрожу и даже
судороги в икрах делаются. Знаете, Рогожин
протестовал мой вексель!
Князь вообще не любил жаловаться на плохие
обстоятельства; где касалось бедности, там он был
скрытен, до крайности самолюбив и щепетилен, а
потому это его заявление меня удивило. Он долго
глядел на желтую сечу, согреваемую солнцем, проводил
глазами длинную вереницу журавлей, плывших в лазу
ревом поднебесье, и повернулся лицом ко мне.
- А к шестому сентября нужно готовить деньги в
банк... проценты за именье! - сказал он вслух, уже не
стесняясь присутствием кучера. - А где их взять?
Вообще, батенька, круто приходится! Ух как круто!
Князь оглядел курки своего ружья, для чего-то подул
на них и стал искать глазами потерянных из виду
журавлей.