— Я тоже все время думаю об убийстве охранника. По-моему, Зупак способен кое-что прояснить.
— Что именно?
— Тайну четвертого грабителя. Ильяз ведь не один вынес сейф из дома Нарвесена. Ильяз был любовником Элизабет, а она — сестра Юнни Фаремо. Готов поставить сто крон против одной, что в той краже, в доме Нарвесена, вместе с Зупаком участвовал и Юнни Фаремо. Если это так, значит, Фаремо работал не только с Балло и Ройнстадом — по крайней мере, однажды. Значит, они не всегда работают только втроем… В убийстве Хаги замешан и четвертый, только мы понятия не имеем кто.
— Если вернешься на работу, можешь вести дело, — задумчиво проговорил Гунарстранна.
— А я вот не уверен, что вернусь. Пока не выяснена роль Элизабет Фаремо в этом деле, меня еще могут дисквалифицировать.
— Тогда путайся у меня под ногами, пока ты в отпуске.
— С тех пор как меня отстранили, я только этим и занимаюсь.
Снова наступила тишина. Каждый прекрасно понимал, о чем думает другой, не стоило напрасно тратить слова — все и так было ясно. Франк Фрёлик нарушает все мыслимые инструкции и правила, но он будет продолжать копать и дальше, какие бы меры Гунарстранна ни предпринял, чтобы помешать ему.
— Нашлась машина, — сказал Гунарстранна.
— Какая машина?
— «Сааб» Юнни Фаремо. Именно его, как нам кажется, свидетель видел у Гломмы в тот день, когда Юнни прикончили.
— Ну и что?
— Машину бросили на пустынной просеке у Соллихёгде — в ста километрах от Ашима. Какому-то фермеру, который каждый день проезжал мимо на тракторе, наконец надоело, что она там стоит.
— Машину осмотрели?
— Ею сейчас занимается криминальная полиция. Смотри, не наделай глупостей! — напутствовал Гунарстранна. — И держи меня в курсе.
Дождавшись, пока за Фрёликом закроется дверь, Гунарстранна повернулся в кресле и взял телефон.
Он позвонил знакомому детективу из отдела по борьбе с экономическими и экологическими преступлениями, сокращенно ЭКО. Фамилия знакомого была Сёрли, а кличка — Болван. Слушая длинные гудки, Гунарстранна зашелся в приступе кашля, которые время от времени одолевали его.
— Это ты, Гунарстранна? — спросил Сёрли, когда стих кашель. — Как ты себя чувствуешь?
Гунарстранна глубоко вдохнул, набирая воздуха:
— Легкие ни к черту.
— Бросай курить!
— А ты не каркай, — еле слышно сказал Гунарстранна и выпрямился. — Хочу кое о чем тебя спросить.
— Выкладывай!
— Тебе что-нибудь говорит имя Инге Нарвесена?
— Он делец.
— И больше ничего?
— Знаю, что он любитель искусства.
— Какого рода искусства?
— Живописи. Тратит на картины кучу денег. Судя по всему, его коллекция превосходит коллекции музея Стенерсена в лучшие времена. Только Нарвесен не очень-то любит современное искусство.
— Чем он зарабатывает на жизнь?
— Он биржевой маклер. Занимается куплей-продажей ценных бумаг.
— Куплей-продажей?
— А денег у него — куры не клюют, — продолжал Сёрли. — Он много вкладывает в недвижимость. Недавно, я слышал, он скупил большие участки леса, выставленные на продажу компанией «Норшке ског». По-моему, он собирается финансировать строительство мини-ГЭС на нескольких реках. Малая гидроэнергетика сейчас очень перспективное направление, так как электроэнергия дорогая, а на охрану окружающей среды властям наплевать.
— Но ничем незаконным он не занимается?
— По-моему, нет. Он стремительно движется наверх. Никогда не слыхал, чтобы он был замешан в чем-то подозрительном. И на бирже у него тоже хорошая репутация.
— Никаких недостатков? Не питает слабости к мальчикам, не занимался эксгибиционизмом перед школьницами?
— Поверь мне, Инге Нарвесен чист.
— Значит, он очень необычный человек.
— Если у него и можно найти какие-то нарушения, то только финансовые.
— Да, да, — досадливо перебил его Гунарстранна. — Ладно, я тебе потом перезвоню.
Зайдя в свой подъезд, Франк Фрёлик сразу направился к почтовым ящикам. Его ящик оказался так набит, что ключ с трудом поворачивался в замке. Когда он все же открыл дверцу, из него посыпалась гора счетов. И еще какой-то конверт. На конверте красивым округлым почерком были выведены его имя и адрес. Обратного адреса не было. В лифте Фрёлик с трудом сдерживал любопытство, вертя конверт в руке. Вдруг ему написала Элизабет? Он закрыл глаза и приказал себе не отвлекаться. «Длинные трубчатые кости… Пламя…» Чтобы отпереть дверь, пришлось зажать конверт зубами. Едва войдя, он вскрыл конверт и прочел:
«Когда начинаешь писать письмо, самое трудное — это обращение. Так, бывало, говорила и Элизабет. Она всегда надолго задумывалась перед тем, как начать очередное письмо. Есть разница, как написать: „Привет!“, „Дорогая…“ или вообще ничего. Ей казалось, что первые слова письма едва ли не важнее, чем остальной текст, потому что с их помощью отправитель устанавливает духовную связь с адресатом. Читая ее письма, я всегда успокаивалась, потому что письма ко мне она начинала со слов „Дорогая Рейдун!“. После такого обращения я с пониманием относилась ко всему, что она мне сообщала, даже если у ее письма был горький привкус. Кстати, о Вас она вначале тоже рассказала мне в письме. Сейчас не время проявлять сентиментальность. Уверяю Вас, все письма Элизабет ко мне сожжены. Как видите, с Вами мне удалось обойтись вовсе без обращения. Мне кажется, что так будет правильно. Я еще не начала принимать таблетки. Во-первых, я хочу вначале дописать письмо. Не знаю, кто найдет меня, хотя, в общем, мне все равно. Я решила написать Вам потому, что поняла: Вами движет та же страсть, с которой безуспешно боролась я. Следовательно, у меня остается крохотная надежда, что Вы поймете меня и потому исполните мое последнее желание. Не знаю, сумеет ли Элизабет противостоять этим ужасным людям. Возможно, и сумеет, хотя никаких иллюзий я не питаю. Как не питала я никаких иллюзий и когда они явились сюда. Элизабет предупреждала меня о них, но я — из высокомерия, которое мне вообще-то свойственно, — не придала значения ее словам, считая, что мне удастся справиться с ними. Однако я всегда боялась боли и потому сломалась. Хотя и понимала, что, выдав тайное убежище, где она прячется, я в конце концов приду к тому, что намерена сделать сейчас. Словом, я не выдержала и рассказала им, где она прячется. Поэтому я в ответе за все, что с ней, возможно, случится. Моя судьба предрешена. Надеюсь, она выживет, но не питаю никаких иллюзий. Мне не хватает смелости дождаться подтверждения… Если этот кошмар все же окончится для Элизабет хорошо, передайте ей от меня следующее: „Моя милая, прости меня. Я старалась, я в самом деле старалась“.
Рейдун».
Франк Фрёлик с трудом опустился в кресло. Мысли у него путались. До того, как он вскрыл конверт, он еще надеялся, что письмо от Элизабет. В голове звучал, отдаваясь эхом, голос Рейдун Вестли. «Прости меня… эти ужасные люди… последнее желание». Он сел и еще раз прочел письмо.
Когда зазвонил телефон, он вздрогнул и судорожно схватил трубку.
— Я поговорил с Сёрли из ЭКО. Навел справки насчет богача, которого ограбил Ильяз Зупак, об этом Нарвесене, — сказал Гунарстранна.
«Что-то он зачастил», — подумал Фрёлик.
— В самом деле? И Сёрли сказал что-нибудь любопытное?
— Да нет… Мне удалось выяснить только, что Нарвесен очень богат. Он биржевой маклер, коллекционирует произведения искусства. Кроме того, в последнее время он скупил большие участки леса в Хедмарке.
— Об этом я знал!
Гунарстранна кашлянул:
— Только что Сёрли перезвонил мне. Должно быть, мои вопросы задели его за живое и он не переставал думать о Нарвесене. Так вот, банки обязаны сообщать в их отдел обо всех крупных операциях с наличными. Недавно Нарвесен снял со своего счета в «Нордеа банке» большую сумму.
— Много он снял?
— Пять миллионов.
— Почему сведения такого рода попадают в отдел по борьбе с экономическими преступлениями?
— Обычное дело. Банки обязаны сообщать обо всех серьезных операциях с наличными, чтобы предотвратить возможное отмывание денег.
— Нарвесен объяснил, зачем ему понадобилось пять миллионов?
— До сих пор никто ничего у него не спрашивал. Меня заинтересовал день, в который были сняты деньги.
— И какой же это день?
— Тот самый, когда освободили Юнни Фаремо, а его сестрица подалась в бега.
Фрёлик смотрел в окно. В нескольких метрах внизу на перекрестке с круговым односторонним движением едва не столкнулись две машины.
— И что ты думаешь? — спросил он. — Ты бы не позвонил, если бы у тебя не было версии.
— Возможно, операция Нарвесена никак не связана с нашими делами, но ведь ты знаешь мое мнение. Не люблю я так называемых совпадений.
— Теорема совпадений Гунарстранны, — невольно улыбнувшись, сказал Фрёлик. — Нет такого понятия, как совпадение. Словом «совпадение» обычно подменяют логические доводы.
— Фрёлик, ты явно выздоравливаешь. Когда я умру, можешь написать мой некролог. Итак, если моя версия верна, Нарвесен снял деньги неслучайно. Лично я подозреваю шантаж.
— Почему?
— Нарвесена уже шантажировали прежде.
— Что-о?!
— Дело связано с круизами. Его фамилию я нашел в архиве. В девяносто первом с ним произошла такая история. Нарвесен был одним из крупных акционеров компании, которая отправляла американских туристов в круизы вокруг Карибских островов. Если помнишь, незадолго до того произошел пожар на пароме «Скандинавиан стар», погибло больше ста пятидесяти человек. Все тогда только и говорили что о безопасности, а пассажирские лайнеры называли смертельными ловушками… Так вот, один человек потребовал у Нарвесена десять миллионов. В противном случае шантажист угрожал сообщить в прессу о ненадлежащем уровне безопасности на круизных лайнерах его компании. Шантажистом оказался норвежец, бывший капитан одного из лайнеров, уволенный за пьянство. Очевидно, он хотел отомстить.
— И что же дальше?
— Его поймали. И осудили на три года.
Две машины на круговом перекрестке создали затор. Кто-то нажал на клаксон. Наконец пробка начала рассасываться. Водитель одной машины погрозил другому кулаком. Вскоре перекресток опустел.
Фрёлик сказал:
— Раз тогда шантажиста арестовали, значит, Нарвесен обратился за помощью в полицию. Почему же сейчас он так не поступил?
— Не знаю. И зачем ему понадобилось снимать со своего счета пять миллионов?
— Понятия не имею. Но, если Нарвесен такой умник и его дела на бирже идут так хорошо, как ты говоришь, он наверняка отлично осведомлен о разных способах отмывания денег. Например, он мог воспользоваться для своих целей другим счетом, — скажем, счетом какого-нибудь доверенного адвоката… А пять миллионов снял с самыми честными намерениями… или очень торопился.
— Последняя версия мне нравится больше, — заметил Гунарстранна. — Особенно если учесть, в какой день Нарвесен снял деньги.
— Что думает Сёрли?
— Сёрли считает Нарвесена белым и пушистым, безгрешным, как новорожденный младенец. По-моему, он говорит искренне. Но я еще не встречал ни одного совершенно безгрешного богача. Мне кажется, возможно все. Может быть, Нарвесен когда-нибудь позировал для порнографических снимков в одних плавках и с яблоком во рту.
— Такие вещи в наше время никого уже не шокируют.
— Может, он любит маленьких мальчиков и его засек частный детектив, нанятый его бывшей женой?
— В то время, когда я имел с ним дело, он не был женат, — возразил Фрёлик. — По-моему, он интересуется женщинами. Независимо от того, женат он или нет, в наши дни нет недостатка в одиночках, которые все свободное время трахаются друг с другом и пьют шампанское. В «Дагенс Нериннслив» полно объявлений о знакомстве «без обязательств»… Нет, секс — слишком старомодно. Я бы предположил какую-нибудь финансовую махинацию.
— Трудность в том, — сказал Гунарстранна, — что Нарвесен выдает себя за честного человека. Насколько мне известно, многие считают его образцовым бизнесменом. В том числе и на фондовой бирже Осло.
— Что касается честности на фондовой бирже Осло, о ней и речи быть не может! И кому об этом знать, как не Сёрли!
— Да, но в данном случае имеется в виду лишь то, что Нарвесен не выходит за рамки закона. И даже не приближается к этим рамкам. С другой стороны, когда человек снимает со счета такую крупную сумму, предположить можно все что угодно.
— А может, похищение? — спросил Фрёлик.
— У него нет ни детей, ни ценных скаковых лошадей, ни призовых охотничьих собак. И все-таки я рассчитываю на то, что Сёрли пошлет Нарвесену официальный запрос. Посмотрим, что он ответит!
Закончив разговор, Франк Фрёлик уставился в пространство. Он думал о Нарвесене и о должностных инструкциях. О Сёрли и об официальных запросах. «Идут минуты… — с раздражением думал он. — Tempus fugit… Время летит… Все вроде как действуют, но ничего не происходит!» Он посмотрел на настенные часы. Скоро час дня. У офисных служащих начинается обеденный перерыв. Хотя дело о краже со взломом было давно, в 1998 году, он хорошо запомнил кое-что. Один раз он беседовал с потерпевшим именно в обеденный перерыв, в кафе «Театр», где за биржевым маклером был зарезервирован постоянный столик.
Обед. Кафе «Театр». И время как раз совпадает!
Фрёлик действовал наугад. Но что еще мог он предпринять? Он доехал на метро до станции «Национальный театр». Поднялся наверх, перешел Стортингсгата и бросил взгляд на окна кафе «Театр». Там обедали завсегдатаи, поглощенные друг другом или самими собой. Повернув на Клингенберггата, он снова посмотрел в окно и увидел Нарвесена за тем же столиком, где они беседовали много лет назад. Он, как всегда, сидел один и пил кофе — значит, скоро выйдет.
Фрёлик снова посмотрел на часы. Без четверти два. Он обошел квартал и встал в очередь на трамвайной остановке у Национального театра, напротив входа в кафе «Театр». Пахло снегом. Ветер разносил по улицам крошечные сухие снежинки; падая, они, как пыль, оседали на плечах и на рукавах прохожих. Вскоре Фрёлик заметил за стеклами кафе каштановую шевелюру Нарвесена. Ровно в два часа Нарвесен поднялся и, улыбнувшись официантке, вышел из-за стола. «Старый клиент, хорошие чаевые…» Франк Фрёлик дождался, пока Нарвесен вышел из зала и направился в гардероб. Он быстро перебежал площадь и, когда Нарвесен в зимнем пальто вышел на улицу, шагнул ему навстречу со словами:
— Подумать только! Здравствуйте! Рад новой встрече! Давненько мы с вами не виделись!
Он с энтузиазмом потряс руку, которую машинально протянул ему Нарвесен.
— Мы знакомы? — Нарвесен был изумлен. Он стоял в зимнем пальто, чуть наклонившись вперед, сжимая в левой руке перчатки, и напоминал Джона Кеннеди на фотографии. Его шевелюра покрылась крошечными снежинками.
— Я полицейский. Мы с вами встречались несколько лет назад по поводу ограбления вашего дома. Тогда у вас вынесли сейф.
Недоумение на лице Нарвесена сменилось раздражением:
— Деньги так и не нашли!
— Полмиллиона ерунда, — с улыбкой заметил Фрёлик. — По сравнению с пятью миллионами полмиллиона — ничто.
Нарвесен прищурился в ожидании.
— Неделю тому назад вы сняли со счета в «Нордеа банке» пять миллионов крон мелкими купюрами.
— Позвольте спросить, какое это имеет отношение к вам?
— Ко мне, может быть, и никакого, зато вашими операциями заинтересовался отдел по борьбе с экономическими преступлениями.
Нарвесен смотрел на него в упор. Рука, державшая перчатки, сжалась в кулак. Потом он начал сбивать перчатками снежинки с плеча.
— Вы полицейский, — буркнул он. — Как ваша фамилия?
— Фрёлик.
— Верно, теперь припоминаю. Правда, в девяносто восьмом вы выглядели немного по-другому.
— У меня была борода.
— Вот именно, борода. Так вот, известно ли вам, что я человек состоятельный?
Озадаченный, Фрёлик кивнул и подумал: «Человек видит полицейского, который когда-то пытался найти полмиллиона крон, украденных из его дома, и говорит: „Так или иначе, я не пострадал“».
Инге Нарвесен шагнул вперед. Фрёлик последовал за ним. Нарвесен спросил:
— Скажите, что вы могли бы купить, скажем, на миллион восемьсот тысяч?
— Симпатичную квартирку в одном из пригородов — таком, где, к примеру, сейчас живу я.
— А что бы вы купили на восемь миллионов крон?
— Тут уже придется поломать голову…
Нарвесен покосился на Фрёлика и криво улыбнулся. Они свернули на улицу Руальда Амундсена и зашагали в сторону Клингенберггата и улицы Хокона Седьмого.
— Вот и я тоже ломаю голову, — признался Нарвесен. — Ровно год и два месяца назад содержимое моего портфеля выросло в цене на сто пятьдесят миллионов крон. Завтра, в это же время, тот же самый портфель будет стоить триста миллионов крон. Тут, в общем, все зависит не от меня, а от целого ряда факторов: текущего уровня процентных ставок, моих долгосрочных капиталовложений, объема инвестиций и, не в последней степени, от общего состояния экономики. Такое случается не впервые. Фондовый рынок представляет собой настоящие «американские горки». Я несколько раз переживал стремительные взлеты. Но за взлетами всегда следовали кризисы, падения. Мне удавалось выходить из них с честью, потому что я обеими ногами стоял на земле и всегда оставлял небольшой задел. Кстати, открою вам маленький секрет. — Нарвесен остановился на углу Клингенберггата и улицы Хокона Седьмого.
— Какой еще секрет? — нетерпеливо спросил Фрёлик.
— Я изобрел отличное противоядие от неразумного оптимизма по отношению к акциям и ценным бумагам. Время от времени я прихожу в банк и снимаю со счета крупную сумму мелкими купюрами. Складываю эти купюры в пластиковый пакет из супермаркета и ставлю его в сейф в своем кабинете. Последний раз я проделал такую штуку меньше недели назад. Да, совершенно верно, я снял со счета пять миллионов наличными. Сейчас деньги в моем кабинете. В пакете из супермаркета. Всякий раз, как я совершаю такую операцию, я подхожу к шкафу, заглядываю в пакет и говорю себе: «Инге Нарвесен! Вот ради чего ты стараешься. Вот они, деньги. На содержимое этого пакета ты можешь купить себе приличный особняк, машину представительского класса и большой загородный дом, и у тебя еще останется. Остаток можно вернуть в банк и жить на проценты».
— Сейчас в вашем кабинете хранятся пять миллионов?
Нарвесен кивнул:
— Мне пора возвращаться к себе, чтобы заработать еще больше. Приятно было поговорить с вами, Фрёлик. Счастливо оставаться!
Фрёлик смотрел ему вслед. Двухминутный разговор о деньгах и «Какое это имеет отношение к вам?» сменилось добродушным пожеланием: «Счастливо оставаться».
Но… пять миллионов в сейфе в кабинете? Ха-ха, как смешно! Фрёлик произвел мысленные подсчеты: пять миллионов крон — пятьдесят тысяч стокроновых купюр. Уместится ли столько в обычном магазинном пакете? А может, он снял деньги тысячекроновыми купюрами, и тогда их всего пять тысяч? Сколько ему нужно пакетов? Ну хорошо, допустим, Инге Нарвесену нравится просто смотреть на деньги, щупать, нюхать их. Так почему не ограничиться суммой в сто тысяч? Или двумястами тысячами? Тогда его поступок казался бы более логичным. Приятно посмотреть, как выглядят сто тысяч. Но… пять миллионов?!
Фрёлик снова вспомнил события шестилетней давности. Обстановку в доме Нарвесена. Там царило уныние. Он помнил беспокойные глаза его матери — тогда за дом отвечала она. Ведь самого Нарвесена не было, когда к нему вломились грабители. Он уехал в отпуск куда-то в жаркие страны — на Багамы, на остров Питкэрн или еще куда-то в таком же роде, и о краже со взломом заявила его мать. Преступление совершилось в доме ее сына. Должно быть, грабители вломились туда ночью или рано утром. Мать Нарвесена жалась в углу дивана, похожая на маленькую птичку, и воображала себе всякие ужасы, а Нарвесен слал из теплых краев инструкции по телефону.
Мысли Франка Фрёлика переключились на Ильяза Зупака. Сейчас он сидит за убийство; отсидел уже больше пяти лет. Похоже, настало время побеседовать с Ильязом Зупаком.
Глава 24
Утро выдалось морозным и холодным. Над дальними горами занимался рассвет. Франк Фрёлик ехал на север по трассе Е6. Впереди начиналась утренняя пробка; на востоке всходило солнце. Он вынул из бардачка солнечные очки. Проезжая над горным хребтом, он смотрел на исторические области Карихауген и Северный Румерике. Поля, поля, похожие на огромные лоскутные одеяла. Три полосы в одном направлении, лимит скорости сто двадцать километров в час и только попутный транспорт. Почти американский пейзаж. Он поставил в проигрыватель диск Дилана Slow Train Coming и щелкнул по заглавной песне. Она была длинная; гитарные аккорды вполне соответствовали его настроению. Особенно хорош был припев. Фрёлик и сам казался себе поездом, который едет медленно, но все же движется вперед. Когда песня кончилась, он поставил ее еще раз и слушал Дилана до самых ворот тюрьмы Уллерсмо.
Его встретил молодой блондин с копной курчавых волос.
— Это вы приехали к Ильязу? — спросил он.
Фрёлик кивнул.
— Я Фредди Рамнес, тюремный врач. — Рукопожатие у парня оказалось крепким, он уверенно посмотрел Фрёлику в глаза и задал еще один вопрос: — Вы знали Ильяза Зупака раньше?
Фрёлик немного удивился, но, чуть подумав, честно ответил:
— Я арестовал Зупака осенью девяносто восьмого. Допрашивал его несколько раз в тот же самый день, а потом давал показания в суде. Больше мы с ним не виделись.
Рамнес с удивлением посмотрел на него.
— Значит, вы приехали к нему по делу?
— Сейчас я в отпуске.
— Можно спросить, какое дело привело вас сюда?
— Личное.
Они обменялись оценивающими взглядами. Фрёлик ждал неприятного вопроса: «Что за личное дело?» Но Рамнес его так и не задал. Франк Фрёлик спросил:
— А что, какие-нибудь трудности? Он не хочет со мной разговаривать?
Врач ответил не сразу.
— Поймите, я тут ни при чем, — сказал он наконец, засовывая руки в карманы, как будто пытался найти там нужные слова. — Дело в его общем состоянии. Ильяз тяжело болен. На самом деле его место в психиатрической лечебнице, потому что здесь мы не в состоянии предложить ему адекватную терапию… — Он снова замолчал.
— Ну и что? — Фрёлик ждал продолжения.
— Его состояние очень тяжелое, по-настоящему тяжелое. Поэтому я решил подготовить вас заранее… — Рамнес хмыкнул. — Ну что, пойдем?
Эхо их шагов отдавалось от бетонных стен. «Очень необычно. Тюремный врач сопровождает полицейского на встречу с заключенным. Правда, он еще молод, наверное, идеалист», — подумал Фрёлик.
Они пришли в одно из помещений для свиданий, где заключенным позволяется проводить время со своими партнерами, а в шкафу заботливо приготовлены презервативы. Однако обстановка в комнате не слишком располагала к интиму: дешевый диван, стол, кресло. Голые стены. Перед радиатором на полу на корточках сидел человек. Сначала Франк Фрёлик его не узнал. Кожа, которая раньше была золотисто-смуглой, посерела. Волосы превратились в жирную спутанную массу, похожую на воронье гнездо; худую сгорбленную спину обтягивала дырявая футболка. Он сидел на корточках, закрыв голову руками, и покачивался, словно медитирующий индус на берегах Ганга. Фрёлик и Фредди Рамнес переглянулись.
— Ильяз! — позвал Фредди Рамнес.
Никакого ответа.
— Ильяз!
Зупак пошевелился, запустил в волосы грязную руку с узкими пальцами и длинными ногтями.
— Ильяз, хочешь колы?
Чувствуя себя полным идиотом, Фрёлик покосился на врача. Фредди Рамнес смотрел на заключенного серьезно и сочувственно.
— Ильяз, к тебе пришли.
На миг Зупак бросил на врача затравленный взгляд, как у испуганного кота; потом снова закрыл голову руками.
— Ильяз, ты не хочешь поздороваться с Франком?
Зупак не шелохнулся.
Фрёлик откашлялся.
— Ильяз, ты помнишь меня?
Никакого ответа.
— Я арестовал тебя шесть лет назад на бензозаправке. Я — тот полицейский, который говорил с тобой потом.
Никакого ответа.
— У тебя была подружка-норвежка по имени Элизабет. Я хотел поговорить с тобой о…
Он замолчал, потому что сидящая на корточках фигура пошевелилась. Зупак забился в угол.
Фрёлик и врач снова переглянулись. Фрёлик сказал:
— Элизабет Фаремо, Юнни Фаремо, Видар Балло, Йим Ройнстад… — Он помолчал, откашлялся и продолжил: — У меня есть фотография Элизабет Фаремо. Хочешь на нее взглянуть?
Никакого ответа.
Фрёлик и врач снова переглянулись.
— М-да, наверное, не слишком удачная затея, — проговорил Фрёлик.
Фредди Рамнес покачал головой. Достал из кармана своей объемной куртки пластиковую пол-литровую бутылку кока-колы и поставил на стол.
— Пока, Ильяз! — сказал он, направляясь к двери.
Они молча шли назад по тому же самому коридору.
— Если мне суждено умереть, пока я работаю здесь, — произнес Фредди Рамнес голосом, дрожащим от гнева, — я бы хотел, чтобы на моем надгробном камне написали, что меня убила норвежская пенитенциарная система. Те, кто наделен правом решать, предоставили мне счастливую возможность выбора: либо привязывать его ремнями, либо каждый вечер накачивать лекарствами, чтобы он не покончил с собой.
— Перед моим приходом вы накачали его лекарствами?
— Естественно.
— Значит, он ничего не помнит?
— Нет. После лекарств он спокоен, но совершенно равнодушен ко всему, что ему говорят. По словам специалистов, примерно такое же действие оказывает лоботомия.
— Что с ним такое?
Фредди Рамнес прошел вперед еще несколько метров. Выпустив пар, он постепенно успокаивался и старался вернуть утраченное хладнокровие.
— Будь я специалистом по психиатрии, я бы, может, вам и ответил. Сейчас я могу помочь ему только одним: подать заявление на его перевод в психиатрическую клинику. Я без конца подаю такие заявления, но мне отвечают отказами. В конце концов, у нас ведь тоже специфическое заведение, верно? — Рамнес поморщился.
Фрёлик не нашелся с ответом.
— Насчет его диагноза я не уверен, — чуть мягче продолжал Рамнес. — В любом случае название болезней — всего лишь ярлыки. Расстройство личности, маниакально-депрессивный психоз, шизофрения — у него может оказаться все что угодно, целый букет. Циники называют то, что с ним происходит, тюремным психозом.
— Как я уже говорил, я общался с Ильязом шесть лет назад. Тогда он был совсем другим.
Рамнес глубоко вздохнул:
— Мне известно только одно: сама болезнь и ее симптомы появились уже здесь, когда он начал отбывать наказание. Как раз тогда, когда я только попал сюда. Страх, постоянные ломки, паранойя… Со временем симптомы усиливаются.
— Его кто-нибудь навещает?
Рамнес остановился и недоверчиво посмотрел на Фрёлика:
— Фрёлик, вы производите впечатление порядочного человека. Однако мы сейчас переходим в ту область, где я связан профессиональной обязанностью хранить тайну, а вы не имеете права меня допрашивать.
Глава 25
Впервые за восемнадцать лет инспектор Гунарстранна взял отгул. Накануне вечером он обнаружил, что Калфатрус не плавает, как обычно. Налив себе виски, он подсел к аквариуму и стал следить, как мечется его рыбка. Калфатрус двигался как-то рывками.
Он заснул в кресле, а когда проснулся, ему уже не захотелось ложиться спать. Он снова стал наблюдать за золотой рыбкой, подсвеченной светом уличного фонаря. Он понимал: что-то не так. На крошечную долю секунды он представил, как идет по улице, неся в целлофановом пакете рыбку, как сидит в очереди в ветеринарной клинике.
«Ну и что с вашим любимцем»? — «Да понимаете, он разучился плавать по прямой».
Что и говорить, положение не самое приятное. И все же ему все больше делалось не по себе. До сих пор он был уверен, что Калфатрус его переживет. Когда он заподозрил, что все будет наоборот, его охватил страх. Он пробовал убедить себя, что его подозрения беспочвенны. Кого он жалеет — рыбку или себя? Почему он беспокоится? Может, его терзает страх одиночества? Ему непривычно будет жить без Калфатруса? А может, он не такой эгоист и его просто заботит здоровье рыбки? Интересно, чувствует ли рыбка боль?
Накануне вечером он перепробовал все: сменил воду, почистил аквариум, промыл песок на дне, добавил положенные добавки и еду. Несмотря ни на что, его любимец плавал все хуже и все реже разевал рот.
Гунарстранна внушал себе: если Калфатрус умирает, то, скорее всего, от старости. Сколько живут такие рыбки? Когда он его купил? Он не мог вспомнить. В голове крутилась только одна мысль: Калфатрус стоит семнадцать крон. В следующий миг он представил, как стоит у телефона, набирает номер и задает следующий вопрос: «Извините, не могли бы вы сказать, сколько живут вуалехвосты стоимостью примерно семнадцать крон?»
Гунарстранна закурил и задумался, выпуская дым кольцами в сторону аквариума. Впервые за много лет он понял, что интерес к работе пропадает. И все из-за золотисто-оранжевой рыбки, которая плавает как-то боком. «Черт тебя побери, черт тебя побери, если ты сдохнешь раньше меня!»
Глава 26
Франк Фрёлик посмотрелся в зеркало, висящее над кроватью, и попробовал мысленно восстановить последовательность событий: «Я обнаружил, что в моей квартире кто-то побывал. Элизабет проникла туда до меня. Она успела принять душ. Сидела по-турецки в гостиной. Она сидела в одних трусиках перед музыкальным центром и слушала музыку».
Он пошел в гостиную. Посмотрел на музыкальный центр. В экране телевизора отражался он сам и купленная им мебель. Он снова посмотрел на музыкальный центр.
«Когда я вошел, она сидела ко мне спиной. Потом она призналась, что отперла дверь ключом, который взяла в миске на кухне». Фрёлик увидел перед собой ее спину, когда она нагнулась, чтобы снять со стула одежду. Вспомнил прикосновение ее губ. Увидел, как она, покачивая бедрами, идет на кухню. Отчетливо услышал звяканье брошенного в миску ключа.
Он вышел на кухню. Постоял и посмотрел на миску, в которой лежали ключи, монетки, разные винты, кнопки, иногда — монеты в одну крону и другие мелочи. Ключа от его квартиры там не оказалось.
Значит, она не положила его на место! Почему? Он ведь слышал, как звякнул ключ. Если она не вернула ключ от квартиры, что она бросила в миску вместо него? Фрёлик дрожащими руками схватил березовую миску, выскобленную из так называемого вздутия в стволе и покрытую тонкой резьбой. Он купил ее на ярмарке народных промыслов, когда ездил рыбачить на озеро Осен в Трюсиле. Он высыпал содержимое миски на рабочий стол: монеты, гайки, английская булавка, перегоревшая пробка, значок, призывающий протестовать против ядерного оружия, еще один значок, призывающий протестовать против вступления в ЕЭС. Одна из монеток — евро — укатилась на пол. За ней покатился зеленый стеклянный шарик. Фрёлик поймал его на лету и увидел ключ. Схватив его, он сразу понял: «Не мой!» Длинный узкий ключ со своеобразной бородкой явно был не от дома. И он никогда раньше его не видел. К какому замку может подойти такой необычный ключ? «Что происходит? — подумал Фрёлик. — Почему она вернула совершенно другой ключ? И почему, наоборот, не вернула запасной ключ от квартиры? Почему она лгала мне в лицо?»
Ключ… Но что он отпирает? Где замок?
Франк Фрёлик на негнущихся ногах вернулся в гостиную и плюхнулся в кресло. «Она не положила мой ключ на место». Перед глазами, как вспышка, мелькнула картинка: обугленные кости в груде пепла. «Ключ сгорел… Нет, придерживайся фактов! Ключ от моей квартиры не имеет никакого значения. А важен тот ключ, который она мне оставила».
Он снова увидел контуры ее тела, которые постепенно удалялись от него; она куда-то уходила. Звякнул ключ, упавший в миску… Она заговаривала ему зубы. Зачем? Либо блефовала, потому что ей хотелось сохранить ключ от его квартиры, либо потому, что ей, наоборот, хотелось оставить у него другой, необычный ключ. Третий вариант: она хотела избавиться от своего ключа и сохранить ключ от его квартиры, чтобы забрать свой ключ потом.
Вот он, ответ! Фрёлик не сомневался: она нарочно спрятала тот ключ в его квартире, чтобы можно было потом его забрать. Но осуществить свой замысел ей не удалось. Ее убили, сожгли в загородном домике, где она пряталась. На память пришли слова из предсмертного письма Рейдун Вестли: «…я всегда боялась боли и потому сломалась».
Может быть, те ужасные люди, о которых написала Рейдун, охотились именно за ключом? Если так, то кто они? И зачем им понадобился этот странный ключ?
Фрёлик вздрогнул, когда зазвонил телефон. Подойдя, он услышал голос Гунарстранны. Инспектор не стал тратить время на предисловия:
— Результаты анализа положительные.
— Где?
— На пожаре… в хютте Рейдун Вестли. Там сгорела именно Элизабет Фаремо. Фрёлик, прими мои соболезнования. Скоро тебя снова навестят наши коллеги из криминальной полиции.
— Подожди, — попросил Фрёлик.
— Успокойся! — велел Гунарстранна. — Продли свой отпуск, съезди куда-нибудь на недельку, чтобы переждать бурю.
— Мне нужно с тобой поговорить.
— О чем?
— Я тут нашел один ключ…
— Это очень важно?
— Да.
— Приезжай ко мне вечером — после одиннадцати.
Наверное, он просто хотел убить время. А может быть, порыв был вызван чем-то еще. Так или иначе, он снова поехал туда, где раньше работала Мерете Саннмо. В одиннадцатом часу вечера клуб постепенно наполнялся народом. В зале собралась пестрая толпа — большая компания, по всей видимости, устраивала мальчишник. Жениха легко было узнать — на него надели костюм зайчика. Он так напился, что мог усидеть только на трех стульях, стоящих рядом. Два молодых и нахальных юнца в смокингах, глупо хихикая, пытались окунуть руку жениха в чашу с водой. Гость постарше, с набриолиненными усами и подбородком как у шимпанзе, все время озирался по сторонам, вертя в руках стопку шнапса.
На сцене под песню Тома Джонса She’s a Lady выступала танцовщица с шоколадной кожей. Она играла со своими пышными грудями. Фрёлик подошел к барной стойке и заказал большую кружку пива у прыщавого юнца, на котором тоже был смокинг. Взяв пиво, он вспомнил, что всегда считал смокинги нелепыми. «Одно очко в мою пользу: я никогда не носил смокинга. Одно очко против: я никогда не видел стриптиза». Шоколадная танцовщица закончила номер и убежала со сцены. Посетители провожали ее жадными взглядами. Свет погас. Фрёлик с трудом пробился к столику справа от сцены.
Он оглядел собравшихся. Никто не улыбался, даже те, кто пришли на мальчишник. Добро пожаловать в страну настоящих мужчин! Фрёлик поднял глаза к потолку, под которым мерцал стробоскоп. Последний раз он видел такую штуку в каком-то старом фильме с Джоном Траволтой. По лицам посетителей бегали разноцветные пятна. Крысиные бега, тараканья свадьба… В таком месте, как это, не имеет никакого значения, здоров ты или болен, весело тебе, грустно или не по себе. Не важно, какого цвета у тебя кожа: белая, черная, желтая. В таких местах никто не навешивает ярлыков. Здесь находишь временное спасение от одиночества, хотя на следующий день тебя мучает совесть, ты терзаешься горечью или презрением к себе. Но раскаяние придет не сейчас, а потом, ведь здесь и сейчас каждый имеет право на несколько секунд забвения. Здесь каждый ненадолго может почувствовать себя богачом, которому доступно все. Паролем в таких клубах служат слова: «Еще одно виски, пожалуйста».
«А мне еще повезло сесть в самый первый ряд!» — подумал Фрёлик, поднося кружку к губам. Пока он пил, объявили следующий номер. Он встретился глазами с исполнительницей, которая как раз вышла на сцену. Ее лицо было скрыто облегающей маской. Тем не менее он узнал свою знакомую по фигуре, напоминающей песочные часы, и дредам. Она исполняла номер на шесте под песню Перси Следжа When a Man Loves a Woman. Видимо, она хорошо знала вкусы своих почитателей. Глазея на нее, притихли даже молокососы, собравшиеся на мальчишник. На ней были длинные облегающие перчатки до плеч, но самое поразительное действие производил контраст между холодной, безжизненной фарфоровой маской и живой кожей, которая все больше и больше обнажалась. Спустя какое-то время девушка отошла от шеста и спрыгнула со сцены. Продолжая смотреть только на Фрёлика, она сняла бюстгальтер. Несколько юнцов, не вынеся ожидания, разразились подбадривающими криками. Какой-то парень в сером костюме, с ужасной челкой, запустил в нее самолетиком, сложенным из стокроновой купюры. Самолетик угодил ей в живот, но она как будто ничего не заметила. Ловко и плавно запрыгнула на сцену. По-прежнему не сводя взгляда с Фрёлика, сняла перчатки и отвернулась, только когда убежала за кулисы. Музыку заглушили свист и аплодисменты. Эффектный финал пропустил лишь жених в костюме зайчика, которого рвало под столом.
Больше всего Фрёлику понравилось то, что маску его знакомая так и не сняла.
Он направился к барной стойке и заказал еще кружку. Он почти допил пиво, когда она вдруг очутилась рядом с ним. В одежде и без маски она ничем не напоминала красавицу, которая совсем недавно ушла со сцены в чем мать родила. Фрёлик спросил, что она будет пить.
— Только воду! — громко ответила она, перекрикивая общий шум.
— А знаешь, — сказал Фрёлик, вдруг сообразив, что не умеет делать комплименты в подобных ситуациях, — ты классная!
— А я тебя уже давно поджидаю… Несколько дней, — проговорила она.
— Я не думал, что приглашение остается в силе.
— А я не знала, кто ты такой.
— А теперь знаешь?
Она кивнула.
— Ты знаешь Элизабет?
Она снова кивнула и сказала:
— Мне пора… Дай мне руку! — Он пожал ей руку. — Вот мой телефон, — сказала она и отпустила его. — Нас с тобой не должны видеть вместе.
Фрёлик сунул в карман переданный ею клочок бумаги и спросил:
— Кого ты боишься?
Она молча допила воду и, поставив стакан на стойку, соскользнула с барного табурета.
— Если тебя спросят, о чем мы с тобой разговаривали, — прокричал Фрёлик, — передай, что я хочу кое-что им сообщить. Ключ у меня!
Видя, что ей не терпится уйти, он снова схватил ее за руку. Она бросила на него затравленный взгляд.
— Мне пора… я серьезно!
— Ключ у меня, — повторил Фрёлик.
Она легонько сжала его руку и ушла — густо накрашенная красотка с искусственным загаром, все равно не скрывающим ее прошлое. Девушка из рабочей семьи, которая раздевается за деньги в притоне. «Что я делаю?» — подумал Фрёлик. Он испугался, поняв, что к нему возвращаются прежние мысли, и дрожащими руками поставил кружку на стойку. Выйдя на улицу, полной грудью вдохнул прохладный, освежающий воздух. Потом остановил первое проезжавшее мимо такси. Как раз пробило одиннадцать.
Поднимаясь по лестнице, ловя запахи, несущиеся из многочисленных дверей с глазками, он испытывал странное чувство. Казалось, он бывал здесь тысячу раз, хотя на самом деле приехал к Гунарстранне домой впервые. У старой двери с латунной табличкой и щелью для писем с алюминиевым колпаком он остановился. Поднес палец к белой кнопке звонка и нажал ее. Звонок напомнил ему телефоны шестидесятых. Эхо звенело на тихой лестнице. Потом он услышал, как за дверью кашлянул его начальник. Дверь открылась. Гунарстранна холодно, без выражения смотрел на него снизу вверх.
— Ты у меня побывал, теперь, значит, моя очередь, — смущенно проговорил Фрёлик.
Гунарстранна распахнул дверь, пропуская гостя.
— Виски хочешь?
— Да, пожалуй.
— Какую марку предпочитаешь?
— А какие у тебя есть?
— Все.
Франк Фрёлик состроил удивленную мину.
— Во всяком случае, такие, которые известны тебе, — уточнил Гунарстранна.
— Тогда «Айла», — сказал Франк Фрёлик, наблюдая, как Гунарстранна подходит к старому сундуку, на котором еще можно было прочесть выцветшую бирку «Теплоход Ставангерфьорд». Гунарстранна откинул крышку — в сундуке плотно, одна к одной, стояли бутылки.
— «Боумо» подойдет?
— Подойдет.
Фрёлик огляделся. Все стены в гостиной занимали стеллажи, плотно уставленные книгами. В основном специальная литература, энциклопедии, книги по баллистике, ботанике.
«Альпийские цветы на Севере», «Цветы Альп», «Цветы Исландии», «Цветы Фарерских островов»… — читал он заглавия на корешках. Единственное исключение в рядах книг — аквариум, в котором отрыгивал воду красный вуалехвост. Фрёлик подошел поближе и вгляделся в рыбку через стекло.
— На, держи, — сказал Гунарстранна, протягивая ему стакан. Фрёлик взял его. — Они стоят тридцать пять крон, — сказал Гунарстранна.
— Кто?
— Такие рыбки. Правда дешево?
— Она у тебя какая-то вялая.
Гунарстранна не ответил.
— Художественной литературы у тебя немного, — заметил Фрёлик.
— Художественной литературы?
— Ну да, романов, стихов…
— Ах, романы? — Гунарстранна покачал головой и улыбнулся. — Не люблю романы. — Он поднял стакан: — Твое здоровье!