Унгер с поднятыми руками загородил господину дорогу.
На улицах Манджела было темно и сыро. Ваш покорный слуга шел поведать вам эту историю…
– Прошу, не надо безрассудства.
Я, прям сказать, охренел, да и вы бы на моем месте охренели, если б увидели этого чувака на машине у своего дома. В ту минуту меня здорово парил вопрос, хули он тут делает, я ведь не так давно облегчил его на пятнадцать фунтов. Пацан собрал дань с другого пацана, на этом дело закончилось. А если другой пацан заморочился, нашел, где я живу, и подвалил в такое время, просто чтобы посмотреть — то за каким хуем ему это надо?
Горст отпихнул его, откинул клапан палатки, вышел в прохладу ночи и размашисто зашагал по примятой траве.
Я сказал себе, что в следующий раз, если увижу этого чувака, нужно будет ему вломить, чтобы до него дошло, что к чему. Мне посрать, чужак он или нет. Я Ройстон Блэйк, блядь, и каждый пидор в округе знает, что я чужаков на хую вертел. Я их не боюсь, и выебонами меня не возьмешь.
– Умоляю, будьте благоразумны! – неслось сзади. – Не натворите глупостей!
Ну так вот, все это прокрутилось у меня в голове, едва я закрыл дверь и жестокий мир остался снаружи. Я пошел в гостиную.
Горст удалялся, не останавливаясь.
Финни лежал в отрубе там же, где я его оставил. Я прекрасно понимал, как он себя чувствует. Я и сам устал как собака и хотел одного — завалиться на упругий матрас под чистые простыни. Правда, я не менял постельное белье уже хрен знает сколько недель, и матрасу было уже лет пятьдесят, так что упругости в нем было не больше, чем в члене пенсионера.
Я знал, что Финни приходится нелегко. И во сне ему всяко было лучше. Во сне он мог ходить и бегать. Мог посмотреть в зеркало и увидеть свое лицо, такое, каким оно было прежде, чем его изуродовали бензопилой, чтоо пиздец. Может, даже телку снимет, там, во сне, если повезет. Но с этим могут быть напряги, ему это и раньше ни хрена не удавалось.
Палатка Фелнигга торчала на склоне невдалеке от обветшалого амбара, приспособленного маршалом Кроем под штаб. Через клапан в ночь сочился жидкий свет фонаря, выхватывая пятачок перепачканной травы, пучок взъерошенной осоки и лицо драматически скучающего часового.
Я вытащил из бумажника пятерку и положил рядом с Финни. Потом положил сверху еще одну. А потом я пошел наверх, в койку.
– Чем могу?
Я проснулся в час дня, кишки просто выворачивались от голода. Спустившись, я положил трубку телефона на место, думая, сколько раз мне звонила Салли, хотя на самом деле мне было посрать. Я открыл холодильник и вслух обматерил свое долбаное везение. Внутри не было ни хуя, кроме капли голимого молока, старого пакета брюссельской капусты и банки пива.
Я открыл банку и сел за стол, стал думать, что делать. Нужно было позавтракать. Всем рабочим людям по утрам надо, блин, завтракать. А ехать в город в “Мясную лавку Фреда” я не собирался. Так что выход был один.
«Чем ты можешь мне, негодяй?»
Отправить Фиини на угол, в магазин Дага.
Ему будет нехило немного размяться. Ему нужно набирать силы, а не валяться на полу и ныть. Но когда я уже собирался постучать в его дверь, у меня дрогнуло сердце. Пусть спит, уебище несчастное. Жизнь в инвалидной коляске — это пиздец как сложно, даже если у тебя есть раб, который подтирает тебе жопу. Не, я ему, конечно, жопу не подтирал. Ройстон Блэйк никому не подтирает жопу. Это просто была мета… Мета… Бля, ну, выразился я так, короче.
Вместо того, чтобы остудить Горста, долгая прогулка из долины лишь распалила его гнев. Он схватил часового за шкирку, одним движением швырнул вниз по склону и распахнул клапан палатки.
Урчание в животе напомнило, что решать проблему нужно срочно. Я допил пиво и поднялся по лестнице.
Я одевался и прокручивал в башке варианты. Про поездку в город я и не думал. Может быть, удастся стрельнуть жратвы у соседей? Вряд ли. Если кто-нибудь из них не перейдет при виде меня на другую сторону улицы — это, считай, повезло. Пришло время взглянуть в лицо фактам.
– Фелнигг!..
Придется мне идти в магазин на углу.
В конце концов, для пацана желудок важнее гордости, разве нет?
Горст замер на входе. В палатке было полным-полно офицеров, старших штабистов Кроя. Одни сидели за картами, другие за выпивкой, большинство мундиров в той или иной степени расстегнуты – в общем, небольшое собрание, обсевшее инкрустированный стол, как будто спертый из дворца. Один курил трубку с чаггой. Другой глушил из зеленой бутыли вино. Третий скрючился над массивной книгой, заковыристым почерком внося туда при свете свечей непонятные пометки без начала и конца.
Я медленно шел по улице. Лучше было, конечно, до этого не доводить. Даг повел себя со мной как последний мудак. Когда я там был в последний раз, он закрыл мне кредит и сказал, чтобы я выметался. Так что я поклялся никогда больше туда не ходить. Но это было ебаных сто лет назад, с тех пор многое изменилось. Да, настало время забыть старые обиды и сосредоточиться на главном, а именно, на сосисках, яйцах, беконе и грибах. А еще на черном пудинге. На жареных помидорах и тушеных бобах.
– …тот чертов капитанишка хотел заломить по пятнадцать за каждую хибару! – под скрип пера скрипел голосом главный квартирмейстер Кроя. – Пят-над-цать! Я сказал, чтоб он катился к чертям собачьим.
И на сале.
– И что он?
Когда я толкнул входную дверь, зазвонил колокольчик. Я выматерился про себя и вошел с высоко поднятой головой, чтобы достойно встретить любое дерьмо, которое на меня вывалит Даг. Но за кассой его не было, и это первое, что меня напрягло. Даг, владелец магазина, всегда торчал за кассой. Считал мелочь или почесывал задницу, или не знаю, что еще делал — но он всегда торчал там, готовясь встретить покупателя улыбкой или нахмуриться, или чего там еще у него есть в ассортименте.
– Столковались с этим чертовым кровопийцей на двенад…
Что меня еще напрягло, так это полки. Они были наполовину пусты. А полки в магазине Дага всегда забиты под завязку.
Квартирмейстер заткнулся, офицеры один за другим оборачивались, ошарашенно взирая на Горста. Интендант глазел на него поверх толстых стекол очков, глаза в которых гротескно увеличивались.
Я замер на месте, тихо, как мышь. Никогда не знаешь, как все обернется, так, нет? Если я правильно разыграю карты, то смогу унести отсюда все, что мне нужно, и еще немного, и меня никто не заметит, я сохраню лицо и весьма нужные мне бабки, которых по-любому только пять фунтов.
С обществом Горсту всегда было непросто. Еще сложней, чем с людьми по отдельности, а это кое о чем говорит. «Хотя свидетели лишь приумножат унижение Фелнигга. Я заставлю его умолять. Всех вас, сволочей, заставлю». Тем не менее Горст застыл без движения; щеки пылали.
Я стал на цыпочках обходить магаз, тягая с полок пакеты и банки. Бекона не было, вместо него я взял вдвое больше сосисок. К тому же во всем магазине нашлось всего полдюжины яиц, а мне нужно было больше, так что вместо них я набил карманы баночным пивом, а потом полез под прилавок за сигаретами. Места почти не осталось, я втянул живот и последние несколько пачек “Номер Первой” засунул в трусы. Не особо удобно, но мелкие напряги по сравнению с таким количеством курева — это хуйня. Я пошел к дверям, наслаждаясь теплом, которое разливается внутри каждый раз, как наткнешься на халяву.
Фелнигг вскочил – судя по всему, в подпитии. Они тут все, похоже, успели поднабраться. Горст с пьяными не ладил. Еще хуже, чем с трезвыми, а это кое о чем тоже говорит.
— Добрый день, сэр, — только я подошел к двери, позади меня раздался голос. Но пока все было путем — он еще не заметил, что я что-то спиздил. Но как только я выйду, обязательно заметит.
– Ба-а-а, полковник Го-орст!
Фелнигг, покачиваясь, пер навстречу с мутной улыбкой. Горст поднял руку, чтобы влепить ему оплеуху, но отчего-то замешкался, а тот умудрился схватиться за его ладонь обеими руками и сердечно ее потряс.
– От всей души рад вас видеть! Верите, нет, я просто восхищен!
– А… Что?
Я обернулся.
– Я был сегодня на мосту! Все видел!
— Здоров, Даг, — говорю.
Фелнигг по-прежнему восторженно тряс руку Горста, как какая-нибудь спятившая прачка свои вальцы.
— А-а, — сказал он, запахивая на своей тощей груди белый пиджак, в нем, да плюс коричневые рабочие штаны, он был похож на сигарету с фильтром. — Неужто это Ройстон Блэйк?
– Как вы их гнали, как вы их рубили, боже мой! – Он взмахнул бокалом, выплеснув невзначай вино. – Да об этом книги надо писать!
— Ну да, — отвечаю, чувствуя, что сажусь на измену. Это было ни хуя на него не похоже — говорить таким голосом, когда я засунул гордость себе в жопу и таки вошел в его магазин. — Меня так зовут. И че?
– Полковник Фелнигг! – В палатку ворвался перепачканный часовой с выпученными глазами. – Этот человек…
А он все стоит, зенки выкатил, рот в куриную жопу морщит — и вдруг улыбнулся. Прикиньте, блядь, Даг мне улыбается — да я такого не видел за все те хуй знает сколько лет, что ходил в этот магазин. Да такого даже подумать было нельзя, что у него рот под это заточен, губы узкие и сжаты намертво. Но он как-то эту лыбу из себя вымучил, поднял уголки рта с помощью мышц щек, которые он раньше ваще не использовал. Они, наверное, аж заболели, потому что через минуту улыбка с его морды сползла, и он сказал:
– Знаю! Вижу! Полковник Бремер дан Горст! Никогда, никогда не видел такой отваги! А какая опытность во владении оружием! Да этот человек, ей-богу, стоит целого полка его величества! Честь и слава! Да что там, дивизии! Сколько, интересно, вы тех мерзавцев сразили? Я так думаю, дюжины две, не меньше! А то и три, единым порывом!
— Мне бы с тобой парой слов перекинуться.
Часовой нахмурился, но, чутко уловив, что расклад не в его пользу, предпочел ретироваться в ночь.
— Да ну? И о чем же? — Я слегка поежился, потому что угол сигаретной пачки уперся мне прямо в левое яйцо. Я хотелее поправить, но не мог — он бы всяко заметил. Поэтому я перенес вес на левую ногу, старясь не звенеть банками. — Я тя сто лет не видел, — говорю, — а теперь поговорить приспичило?
– Да не более пятнадцати, – как со стороны, услышал себя Горст.
— Именно. Именно так. Может, зайдем в подсобку? Это вроде как личное.
И только пару своих. Героическая пропорция, если ее кто-то считал.
– Тем не менее, спасибо. – Он безуспешно пытался снизить голос хотя бы до тенора. – Благодарю.
Про Дага, хозяина магазина, ходили байки. Если вдуматься, в Манджеле нет ваще ни одного человека, про которого нет никаких баек. Но байки про Дага были, как это, стремные. Вы, верняк, некоторые из них слышали, уши, блин, отрастили под это дело. Значит, может, вы знаете и историю про сосиски. Так вот, давайте я вам про это дело кое-что разъясню.
– Да какое там! Это мы должны вас благодарить! И, уж во всяком случае, этот чертов идиот Миттерик. Если б не вы, его сумасбродная попытка прорыва захлебнулась бы и пошла ко дну реки. Вы все слышали? Пят-над-цать!
На самом деле это правда.
Фелнигг истово хлопнул собутыльника по руке, отчего вино у того тоже выплеснулось.
Откуда я знаю, что это правда, скажете вы. Да вы кто, блядь, такие, чтобы спрашивать, откуда я знаю? Но ладно, раз уж у меня настроение потрепаться, я скажу.
– И он еще говорит «всего»! Я ходатайствовал моему другу Халлеку в Закрытом совете, рапортовал, какой вы, черт возьми, герой! Думал, в наш подлый век таких уже и нет, перевелись. Ан вот вы, стоите передо мной в полный рост. Да куда там, выше!
Я там был.
Он озорно хлопнул Горста по плечу.
Ну да — я был одним из тех пацанят, которые в тот самый день, до хуищи лет назад, воровали конфеты у него в магазине. Вошли незаметно, все, типа, чики-пуки, ну и решили, что удастся смыться. Конфеты лежали в таком лоточке под прилавком, так что если пригнуться и не шуметь особо, можно было спокойно их спиздить. Но не в тот раз. Даг вдруг возник из-за прилавка, будто бы прямо ждал нас. Мы все побросали, раскидали повсюду эти хреновы конфеты и скопом метнулись к дверям. И всем, кроме одного, удалось выскочить. Как же его звали-то?.. Неважно — сейчас вспомню. Короче, мы тогда решили, что он поскользнулся на конфетах, эта погань вся круглая такая была, твердая… Остальные дунули по улице, а потом осторожненько вернулись. Любопытство пересилило. Заглядываем в окно узнать, что же случилось с нашим невезучим камрадом, как вот зовут, не помню, да и какая хрен разница, это ведь история про Дага, а не про того пацана.
– Вот что я для себя открыл. И заявляю об этом во всеуслышание!
– Кто открыл, а кто и закрыл, – буркнул какой-то офицер, не отрываясь от игры.
Ну и вот, в магазине мы не увидели никого. Даг наверняка потащил его в подсобку читать нотации или просто решил надавать по жопе. Ну, можно было так подумать. Мы хрен знает сколько там прождали, у магазина, видели, как зашли покупатели, как к ним вышел Даг, и как он ушел обратно в подсобку. Пришло время, мамашки повалили на улицу звать сыночков пить чай, мы разошлись, так и не поняв, куда девался наш дружбан.
– Это… весьма любезно с вашей стороны.
Его Сэмми звали. Точно — Сэмми Блэр. Говорил же, что вспомню. Так всегда бывает, если правильно обращаться с памятью. Да, так вот, Сэмми Сосиска, так его потом называли, шепотом, конечно. Но я ведь еще не рассказал, что с ним случилось, да?
Ну что же ты? Убей его, уничтожь! Отсеки ему башку, как тому северянину. Удуши. Растерзай. Дай ему в зубы. Ударь. Ну же, ну!
Это все, короче, я выяснил. На следующее утро по пути в школу. Остановился прикурить сигарету, которую спиздил у своего старика, и заметил кого-то на той стороне улицы. Это был Даг, он вешал на витрину какую-то бумажку. С хмурой рожей подмигнул мне и исчез. Сигарета потухла, так что я снова прикурил и пошел глянуть, че к чему. На бумажке кривым почерком было написано: СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ТОЛЬКО НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ, а внизу, большими буквами — СОСИСКИ.
– Весьма… приятно.
– Был бы чертовски польщен, если б вы снизошли до того, чтоб со мною выпить. Мы все были бы рады!
Откуда я знаю, что эти сосиски действительно были из малыша Сэмми, спросите вы. А я, бля, скажу вам откуда — его больше никто никогда не видел. Ни в школе, ни на улице, нигде. Нет, можно было, конечно, пойти к Дагу и купить сосисок. Тогда Сэмми можно было увидеть у себя на тарелке.
Фелнигг бесцеремонно ухватил со стола чью-то бутылку.
— Что-то случилось, Ройстон? — спросил Даг здесь и сейчас, остановившись в темном проходе за прилавком, а куда вел этот проход, никто точно не знал.
– А что, кстати, занесло вас в нашу берлогу?
— Да не, ниче не случилось, Даг, — сказал я. — Тока я тороплюсь, типа, так что…
Горст тяжело вздохнул. Ну же. Вот оно, время для храбрости. Действуй. Однако каждое слово требовало неимоверных усилий; угнетало осознание, как по-дурацки звучит его голос. Как однозначно недостает ему грозности, чеканности, а весомость фраз иссякает с каждым невнятным движением губ.
— Ну, как уладим вопрос с продуктами, — сказал он, снова нацепив свою вымученную улыбку. — А там иди себе.
– Я здесь, видите ли… Потому что слышал… нынче, в смысле сегодня… вы хлестнули…
Я в ответ тоже ухмыльнулся. Только не вымученно, как Даг. Честно говоря, совсем по-другому. Мне не улыбалось никуда двигаться, особенно в его направлении. Он заметил, что я реквизировал у него хавчик, бля буду. И потому звал меня в подсобку. А когда ничего не вышло, решил на-факать меня как-то по-другому. Да, точно, поэтому и улыбался. Он всегда меня ненавидел, и теперь держал меня за яйца. Ну, ему так казалось.
«Моего друга. Чуть ли не единственного. Ты хлестнул моего друга, и теперь настал твой последний… В общем, готовься…»
Я оглядел полки и говорю:
– …Моего слугу.
— Вообще-то я за беконом пришел. Только, кажись, у тебя его нет. Так что… — и потянулся к дверной ручке.
Фелнигг отпрянул, челюсть у него отпала.
– Что?! Так то был ваш слуга?! Боже. Именем… Прошу вас, умоляю, примите мои извинения!
Он вышел из-за прилавка. Сердце у меня начало бешено колотиться, стучать в три банки бобов и томатную пасту. Он неторопливо пошел на меня, опустив плечи и согнув руки в локтях, так что они стали похожи на паучьи лапы. Я хотел дернуть дверь, но не мог. Он поймал меня в свою паутину, так же, как тогда поймал Сэмми. В ярде от меня Даг остановился и хрустнул пальцами.
– Ты что, кого-то там отхлестал? – спросил пьяный голос.
— Я думал о тебе, Ройстон, — проговорил он. — Думал возобновить твой кредит.
– И не только в карты? – брякнул другой под разрозненные смешки.
Я хотел было почесать репу, натурально. Но не мог, уронил бы сало и яйца. — Кредит? — переспросил я. — Но…
– Ай-ай-ай, нехорошо как вышло, – частил Фелнигг. – Ой, простите. Мне нет оправдания. Я так торопился с этим приказом от лорд-маршала, такая спешка. Понимаю, понимаю, это не повод…
— Знаю, знаю, — продолжал он. — Но жизнь такая длинная и сложная штука, а долгие обиды только усложняют ее еще больше. Не согласен?
Он схватил Горста за рукав, придвинулся, обдавая запахом спиртного.
— Ну да, типа. Э… это, типа хорошо, Даг. Что ж, теперь буду постоянно приходить, да. Но я должен…
– Вы должны понять, ни за что – слышите, ни-за-что! Ох, если б я знал, что это ваш слуга… да разве бы я на что-нибудь подобное посягнул!
— Да, Ройстон, еще кое-то. Есть одна проблема.
«Но ты это сделал, ты, бурдюк дерьма без подбородка, и теперь за это заплатишь. Воздаяния не миновать, и оно свершится сейчас. Должно, по крайней мере. Сейчас. Определенно, положительно, черт возьми, сию же минуту, секунду».
— Слушай, я здорово спешу.
– Я должен просить…
— Это касается Моны. Я отпустил дверную ручку.
– Нет, это я вас должен просить. Прошу вас, выпейте со мной! – Фелнигг втискивал в руку Горста бокал, неряшливо лил вино, обливая пальцы. – Внимание все! За здоровье полковника Горста, последнего героя армии его величества!
— Кого?
Офицеры с радушным гвалтом повскакали с мест, браво вздымали бокалы, один в безудержности чувств грохнул кулаком по столу так, что задребезжала посуда. Горст поймал себя на том, что пригубляет из бокала. И улыбается. Хуже того, делает это не через силу, а даже в охотку. Лесть и низкопоклонство ему приятны.
— Моны. Дочки моей.
«Я сегодня в клочья рубил людей, которые не сделали мне ничего дурного. Полтора десятка, ни больше, ни меньше. И вот я стою здесь с человеком, который отхлестал моего единственного друга. Какие ужасы мне накликать на его голову? Почему я стою с улыбкой, хлебаю это дешевое пойло, выслушиваю поздравления этого сборища незнакомцев? Что я скажу Унгеру? Что ему не надо беспокоиться о боли и унижении? Что они не в счет, потому что его истязатель тепло отозвался о моей убийственной выходке? Последний герой короля… Ох, как хочется все это вытошнить». В эту минуту он поймал себя на том, что по-прежнему сжимает побелевшим кулаком клинок в ножнах. Попытка скрыть его за ногой ничем не увенчалась. «Я хочу выблевать собственную печень».
Мало кто знал, что у Дага есть жена и ребенок. Он их держал взаперти, в квартире наверху. Шляться по магазинам им было ни к чему, они ж и так сидели в магазине. Учила девочку мама, вроде бы, ну, так все думали. Я эту девчонку всего пару раз в жизни видел, она вся такая занятая была, шла куда-то, видать, приперло. Такая плоская, как доска, в очках с толстыми стеклами и рыжей челкой, которая эти очки наполовину скрывала.
— А, — говорю. — Моны?
– Безусловно, рассказ Фелнигга занимателен и даже берет за душу, – лениво говорил картежник, тасуя колоду. – Из всего, что за сегодня слышал, я б это дельце по храбрости вторым поставил.
— Ну, да. Доченьки моей.
– А первым что? Только чур: обед рационом его величества не в счет, – глумливо спросил кто-то, вызвав среди собутыльников пьяный смех.
— Ей наверное уже… сколько?
– Я вообще-то о дочери лорд-маршала. Лично я героям предпочитаю героинь, они выгоднее смотрятся на портретах.
— Четырнадцать.
– Вы о Финри дан Крой? – насторожился Горст. – Так она разве не у отца в ставке?
— Четырнадцать? — Я даже было заинтересовался, но тут припомнил это рыжее очкастое недоразумение. — Так чего ты от меня хочешь?
– Как, вы не слышали? – снова воспрял Фелнигг, дыша кислым перегаром. – Тут такое было, черт побери! Она была у Мида в той гостинице, когда вдруг откуда ни возьмись налетели северяне и порубили всех, нашего лорд-губернатора со свитой в том числе. Всех, прямо в зале! А ее взяли то ли в плен, то ли в заложники. Так вот, она выкрутилась, да еще и, представляете, выговорила освобождение шестидесяти раненых! Что скажете? Еще вина?
— Как раз собирался сказать. Так что, зайдешь?
Горст не знал что сказать, голова закружилась, бросило в жар. Не обратив внимания на предложенную бутылку, Горст повернулся и без слов вышел из палатки на холодный ночной воздух. Часовой тщетно пытался отскоблить себя дочиста. Он укоризненно взглянул на Горста, тот виновато отвел глаза, не находя смелости извиниться…
— Да мне и здесь нормально, пасиб. — Ни хуя мне не было нормально, если честно. Вам бы тоже стало хуево, если бы пришлось хрен знает сколько стоять с пачками сигарет, утрамбованными в трусы.
Она была вот она. Стояла у невысокой стены перед штабом маршала Кроя, в форменном плаще с чужого плеча, и уныло смотрела на долину, придерживая у горла воротник. Горст подошел. Его словно притягивало веревкой. «Веревка вокруг моего хера. Таскающая меня за мои инфантильные, саморазрушительные страсти по всяким гнусным, сбивающим с толку происшествиям, из одного в другое».
— Чайку попьем.
Финри повернула голову, и от вида ее покрасневших заплаканных глаз у Горста перехватило дыхание.
— Не, пасиб. Только что пил.
– Бремер дан Горст? Как вы здесь оказались?
— Ну, ладно, если не хочешь…
Она уже снова смотрела в другую сторону. Голос у нее был тусклым.
— Не-а.
«Да так, шел убить первого помощника твоего отца, но тот предложил мне пьяную похвалу, поэтому я выпил с ним за мой героизм. В этом есть что-то анекдотичное…»
— Ну, — говорит, — это немного… — Тут он просунул руку мне за спину и повесил на дверь табличку ЗАКРЫТО, а потом опустил жалюзи. — Она стала уходить. В город, типа того. Я не могу ее контролировать, Ройстон. Ты уверен, что не хочешь чаю?
— Все путем.
Горст поймал себя на том, что пристально смотрит на ее лицо. Смотрит и взгляд не может отвести. Фонарь очерчивал ее профиль золотом, в том числе и пушок над верхней губой. Ужас: а вдруг она возьмет и обернется. И увидит, как он пялится. Разве можно вот так таращиться на женские губы? Губы замужней женщины. Красивой-прекрасивой, но замужней. А и пусть смотрит. Он этого даже хочет. Пускай повернется и увидит. Но она, конечно, этого не сделает. «С чего бы женщине вообще на меня смотреть? Я люблю тебя. Люблю так, что мне больно. Больнее всех ударов, что я сегодня получил. И даже тех, которые нанес. Я люблю тебя так, что обосраться. Ну скажи мне это. В смысле, не насчет «обосраться», а это, первое. Ну чего тебе стоит? Скажи, и будь ты проклята!»
— Мне сейчас за счастье, если я вообще ее вижу. Нет, не так. Ни хрена это не счастье, если дочь трясет с тебя бабки. Пятерку тут, десятку там. Она меня обирает до нитки. Повадилась таскать с полок продукты. Только посмотри. Такого голяка у меня с открытия магазина не бывало. Ворует деньги из кассы. А я ничего не могу поделать. Ройстон, она попросту меня разоряет.
– Я слышал, что… – произнес он едва ли не шепотом.
– Да, – сказала она.
Я не привык, чтобы меня столько раз называли по имени за такое короткое время. Я хотел сказать, чтобы он называл меня Блэйком, как все остальные в Манджеле, меня так звали, зовут и будут звать, блин. Только сначала надо было задать более важный вопрос.
Деликатно-неловкая пауза.
— Но, Даг, — говорю, — плохо, канеш, что у тебя дочка такая, все дела, только все равно не дорубаюсь, при чем тут я.
– А вы…
— Я как раз собирался сказать, Ройстон. Мне нужна твоя помощь. Бог свидетель, мне нужна помощь. А ты для этого лучше всего подходишь, я так думаю.
– Да. Продолжайте, вы все можете мне высказать. Что я прежде всего не должна была там оказаться. Давайте же, говорите.
Мне пришло в голову, что это ваще забавно. Последний раз, когда мы виделись, он совсем другое говорил. Судя по тому, что он говорил тогда, я вообще ни хуя ни на что не гожусь. Ну, если, конечно, не нужно сделать какую-нить грязную работенку.
Снова пауза, еще более неловкая. Одолеть бездну между умом и устами было для него чем-то немыслимым, свыше сил. И смелости. А у нее это выходило так легко, что дух захватывает.
— Понимаешь, нужно, чтобы ты кое-что сделал. Такое, типа деликатное дело.
– Вы привели обратно людей, – удалось ему кое-как промямлить. – Спасли жизни. Вы должны гордиться…
— Да ну?
– О да, уж и впрямь героиня. Все так гордятся, просто деваться некуда. Вам знакома Ализ дан Бринт?
— Ага.
– Нет.
— И это…
– Я тоже, собственно, толком ее не знала. Если честно, считала ее за глупышку. Она была со мной. Вон там, – Финри кивком указала в сторону непроглядной долины. – И она там по-прежнему. Как вы думаете, что с ней происходит, пока мы с вами стоим здесь и разговариваем?
Он оглянулся. Отодвинул жалюзи и позыркал по сторонам. Опять оглянулся.
– Ничего хорошего, – проронил Горст, не успев осмыслить этих слов.
— Нужно разобраться с одним чуваком.
Она удостоила его взгляда искоса.
— Разобраться?
– Что ж. По крайней мере, вы говорите то, что на самом деле думаете.
— Ну, да. Решить вопрос.
И, повернувшись спиной, медленно пошла вверх по склону к штабу отца, оставляя его стоять, как всегда, с приоткрытым ртом, из которого так и не вылетят слова, не предназначенные ни для чьих ушей.
— Вопрос?
«О да, я всегда говорю то, что на самом деле думаю. Я вот подумал, а конец ты у меня пососать не желаешь? Ну пожалуйста! Или язычок в рот? Да какое там – обняться, и то было бы достаточно».
— Ну, сам понимаешь. Уделать.
Финри исчезла под низкой притолокой амбара; дверь закрылась, а с ней и излившийся наружу свет.
«Ну хотя бы взяться за руки? Нет? Эй, ну хоть кто-нибудь?»
Снова зарядил дождь.
Глава 3
«Ну хоть кто-нибудь…»
Волна преступлений нарастает. Стив Доуи, отдел криминальной хроники
Моя земля
За вчерашние сутки произошло семь ограблений, одиннадцать угонов машин, шесть разбойных нападений и два вооруженных ограбления — разгул преступности нарастает. Все свидетели утверждают, что преступники — молодые люди, действующие в одиночку или парами, лишь в одном из вооруженных ограблений нападавших было четверо.
Я побеседовал с Бобом Громером, владельцем магазина “Вина и табак Громера” на Катлер-роуд.
Кальдер неприкаянно брел в ночи на огни за Клейловой стеной, потрескивающие и пошипывающие под взвесью дождя. Опасность грозила ему давно, и никогда еще не подходила так близко, но губы ему, как ни странно, по-прежнему кривила дерзкая ухмылка.
— Ну да, — проговорил он, потирая лысину, — это были пацаны. Четверо, все в масках. Самый высокий наставил на меня обрез. Очень напоминает прежние дни, когда тут орудовал Томми Мантон.
Отец мертв. Брат тоже. Старый друг Зобатый и тот против него. Интриги ни к чему хорошему не привели. Все заботливо посеянные семена не дали никакого, пусть даже самого плохонького, самого хилого всхода. Из-за своего неусидчивого нрава и некоторой лишки дешевой выпивки Мелкого он совершил нынче большую, ужас какую большую ошибку, и поплатится за нее жизнью. Скоро. Самым жутким образом.
Я спросил, не заметил ли он в грабителях чего-нибудь странного.
Но было и ощущение силы. Свободен. Уже не младший сын, не младший брат. Не коварный, вынужденный лгать и изворачиваться, трусишка. Пульсирующая боль в том месте, где он ободрал костяшки о кольчугу Тенвейза, ему даже нравилась. Впервые в жизни он ощущал себя… храбрым.
— Чего-чего? Это еще че такое? А ну-ка, как ты сказал, кто ты такой?
– Что там наверху стряслось? – грянул из темени голос Глубокого.
Я показал документы и повторил вопрос. Не было ли в их глазах ничего необычного?
Несмотря на то, что прозвучал он со всей внезапностью из-за спины, Кальдер не только не вздрогнул, но и ухом не повел.
— Да мне это как-то без надобности. Мне другое вот интересно, откуда у тринадцатилетних пацанов дробовик? Манджел не такой город, чтобы у всех были стволы. Обычно грабитель напяливает чулок на морду, заваливается сюда и орет как ненормальный. И я знаю, что с этим делать. Я б не стоял за прилавком тридцать лет, если б не знал, как справиться с грабителем и его угрозами. Для этого у меня есть вот что…
– Я совершил ошибку, – ответил он со вздохом.
Мистер Громер достал из-под прилавка что-то напоминающее крикетную биту, в которую было забито десять-двенадцатъ четырехдюймовых гвоздей. Конец биты, точно штык, увенчивал гвоздь острием наружу. Он взмахнул битой, и острый гвоздь просвистел в дюйме от моего носа.
– Ну тогда впредь не совершай другую, что бы ты ни делал, – вставил откуда-то справа Мелкий.
— О да, как только меня ни пытались грабить. Пусть приходят, — говорю я. — Пусть приходят и познакомятся с моей Бетти. — Он ткнул битой мне в ногу. Я вскрикнул — гвоздь проткнул ткань моих синтетических брюк. — Ну че, небось гордишься собой, типа, ручка у тебя и все эти бумажонки? Ну иди, иди, вот мой инструмент. Ну-ка пройди мимо нас с Бетти.
А за ним Глубокий:
Ваш покорный слуга извинился и ушел, пытаясь вспомнить, когда ему в последний раз делали прививку от столбняка.
– Ты же, я так понимаю, не думаешь завтра участвовать в сражении?
Записавшись к врачу, я сидел в приемной больницы. Справа от меня сидел пожилой господин, и я поинтересовался, что он думает о разгуле преступности в городе. Может, его дом тоже ограбили? Или посреди бела дня напали трусливые подростки?
– Ну почему. Подумываю.
— Отъебись и не лезь в чужие дела, — ответствовал тот. Я повернулся к парнишке, который сидел слева, на вид от силы лет шестнадцати. Может, от него мне удастся узнать о давлении на современную молодежь, результатом которого становятся все эти преступления? Может, он и сам преступник?
В ответ пара тревожно-изумленных вздохов.
– Прямо-таки сражаться? – переспросил Глубокий.
Он поднял пепельно-бледное лицо и посмотрел на меня. Его глаза поблескивали, как пыльные лампочки в верхних комнатах заколоченного дома. Я попробовал найти в них что-нибудь странное — то, что видели две пожилых леди, хотя и не смогли описать на словах. Но в его глазах ничего не было. Вообще ничего.
– И именно ты? – углубил вопрос Мелкий.
— Я стал кровью ссать, — сказал он, ухмыляясь. И вдруг нахмурился. — Одолжи десятку, а?
– Лучше давай делай ноги, и до восхода мы будем в десятке миль отсюда. Нет никакого резона, чтобы…
В этом Даг совершенно прав. Если нужно кого-то уделать — лучше меня не найти. Ну да, да, ладно. Это правда — я крупно слажал не так давно, и пара ублюдков уделала меня, но у них были пушки, бензопила, и хуй знает что еще, а как по мне — это просто нечестно.
– Нет, – сказал Кальдер.
Чего-чего? Не, и думать забудьте. Я больше эту историю не рассказываю. Я ее уже до хрена раз рассказывал — полиции в особенности, — так что меня от нее уже тошнит. Если хотите услышать про пушки и бензопилу, спросите кого-нибудь еще. Тут вам любой расскажет. Так вот, блядь, на чем я остановился?
Тут и думать не о чем. Бежать он не может. Кальдер десятилетней давности – тот, кто, не задумываясь, приказал убить Форли Слабейшего, – уже скакал бы во весь опор на первой же лошади, которую успел бы украсть. Однако теперь у него была Сефф и нерожденный ребенок. Если он, Кальдер, останется платить за собственную глупость, то Доу может удовлетвориться тем, что растерзает его перед гогочущей толпой, но Сефф не тронет, чтобы Коул Ричи чувствовал себя ему обязанным. Если же бежать, то Доу непременно ее повесит, а этого допустить нельзя. Такое просто немыслимо.
Ах да, вот. Если надо кого-то уделать, лучше меня не найти. Я невьебенно хорош. Последнее время я стал чаще ходить в качалку, так что был просто в идеальной форме — двадцать с лишним стоунов
[2] каменных мышц.
– Ох, не советую я тебе, – вздохнул из темноты Глубокий. – Битвы никогда не были хорошей затеей.
— А с чего ты взял, что я ради тебя буду кого-то уделывать? — сказал я Дагу. — Ты че, намекаешь, что я отморозок?
Мелкий солидарно поцокал языком.
Он собирался было что-то возразить, но промолчал. Видно было, что он думает. Наконец он заговорил:
– Если ты хочешь кого-то убить, то, именем мертвых, делай это, пока он смотрит в сторону.
— Я и не думал называть тебя отморозком, ничего такого. Просто я знаю, что ты здоровый пацан и можещь навешать кому угодно. Я уже говорил, Ройстон, и я еще раз повторю: в городе вроде Манджела спрятаться невозможно. Никому. Человек совершает затяжной прыжок из пизды в могилу… Ну, не буду больше тебя грузить. Я уверен, ты сможешь мне помочь, если захочешь. Вопрос в том, захочешь ли ты?
– Всецело с этим согласен, – сказал Глубокий. – Особенно в отношении тебя.
Мне хотелось сделать очень много всяких жестов руками и ногами. Но я не мог, мешали даговские продукты. Поэтому я постарался выразить все только с помощью голоса.
– Я так прежде и поступал, – пожал плечами Кальдер, – но все меняется.
— Может быть.
Кем бы он ни был, он все же последний сын Бетода. Его отец был великим человеком, и нечего придавать его истории трусливое окончание. Скейл, возможно, и дурачина, но у него хватило достоинства погибнуть в сражении. Лучше уж последовать его примеру, чем тоскливо дожидаться, когда тебя загонят в какой-нибудь медвежий угол Севера, чтобы ты там трясся за свою бесполезную, ничего не стоящую шкуру. Но еще Кальдер не мог бежать из-за… Драть их всех. Тенвейза с Золотым, и Железноголового в придачу. Язви его, Черного Доу. Да и Керндена Зобатого с ними за компанию. Опостылело быть посмешищем, зваться трусом. Обрыдло им являться.
— “Может быть” значит, что тебе нужен хороший стимул, я прав?
– С битвами мы далеко не уедем, – печально заявил Мелкий.
— Че?
– Тем более что в них мы не сможем за тобой приглядеть, – добавил Глубокий.
— Ладно, я тебе кое-что покажу. Пошли. — Он рысью рванул в подсобку. Я глубоко вздохнул и двинулся за ним, не рысью, правда.
– А я этого от вас и не ждал.
В подсобке, было не так стремно, как можно было себе представить. По крайней мере, когда он включил свет. Оказывается, там был склад, только кроме пустых коробок ничего на этом складе не лежало. Рядом с ободранным креслом в углу притулился маленький стол. На нем работал портативный телевизор, только без звука. Похоже, показывали войну, хотя, в те дни нельзя было сказать точно. На полу посреди комнаты лежала куча чего-то, накрытая грязной тряпкой.
— Ну, вот, — сказал Даг, снимая тряпку.
И Кальдер оставил их в темноте, а сам, не оборачиваясь, вышел на тропу к Клейловой стене и пошел мимо людей, штопающих рубахи, чистящих оружие, обсуждающих расклад на завтрашний день – по общему мнению, не ахти какой. Поставив ногу на каменный выступ, он радушно улыбнулся печально поникшему по соседству чучелу.
Там было на что посмотреть, вот что я скажу. Не знаю, сколько там лежало банок, но явно хватит на то, чтобы надолго обеспечить кого-нить пивом. — Здесь четыре сотни, — сказал он, так что считать не пришлось. Он стоял позади меня, скрестив на груди тощие руки.
Я взял упаковку из четырех банок и стал изучать. Хуй знает, что я там искал, но глуп тот чувак, который не совершает никаких телодвижений. И оказалось, мне сильно повезло, что я посмотрел.
– Взбодрись, – сказал он. – Я никуда не собираюсь. Это все мои люди. Моя земля.
— Это еще че? — спросил я, показывая на дно банки. — Оно ж просроченное.
– Чтоб меня, если это не Кальдер Голая Костяшка, принц, расквашивающий носы! – Из темноты вразвалку вышел Бледноснег. – Наш знаменитый вождь вернулся! А я уж думал, мы тебя потеряли.
— Только на четыре дня. Разницы никакой.
Возможность этого его, по-видимому, не сильно смущала.
— Все равно просроченное, ебаный в рот. Ты натянуть меня хочешь, что ли?
– Да вот, была тут мыслишка дать деру в сторону холмов.
— Его еще полгода можно пить. Вкус такой же, Ройстон. На самом деле, даже лучше — это пиво со временем только лучше становится.
Кальдер пошевелил в сапожке пальцами, наслаждаясь этим ощущением. Отчего-то у него нынче восторг вызывали разные мелочи. Может, такое происходит, когда видишь, что на тебя надвигается смерть.
— Хуйня.
– Да только в это время года там что-то холодно.
— Так что, не надо тебе?
– Ну, тогда погода на нашей стороне.
– Вот и посмотрим. Спасибо, что обнажил за меня меч. Я, честно говоря, не думал, что ты из тех, кто ставит не на фаворита.
Я открыл банку и влил где-то половину себе в глотку, пытаясь не слишком высоко поднимать локоть.
– Я и сам так думал. Да только ты на секунду напомнил мне твоего отца. – Бледноснег поставил ногу на стену рядом с Кальдером. – Вспомнилось, каково оно когда-то было, следовать за человеком, которым восторгаешься.
— Я этого не говорил, — сказал я. — Просто думаю, этого недостаточно за такую работу. — Я высосал из банки остатки пива и рыгнул так, что лампочка замигала. — Я вот про что, не может же пацан пить и при этом не курить.
Кальдер фыркнул.
Даг посмотрел на меня. Я открыл вторую банку. Пиво, и правда, было вполне себе. Может, Даг и не напиздел про то, что оно чем старше, тем лучше. Со мной ведь такая же фигня. Так, может, и с пивом? Мне очень хотелось провести эксперимент, если только эти четыреста банок успеют у меня состариться.
– Ого. Мне такое отношение не очень привычно.
— Вот, в довесок, — сказал он, положив сверху два блока беников
[3], это, стало быть, четыреста сигарет.
– Не волнуйся, оно уже прошло.
Я помотал головой.
– В таком случае, я использую каждую оставшуюся мне минуту на то, чтобы его вернуть.
— На хера мне беники? Я курю “Номер Первый”.
Кальдер вскочил на стену, раскинув руки в попытке удержать равновесие – один непрочный камень вывернулся из-под ноги – и встал, пристально вглядываясь в поля около Старого моста. Там пунктиром горели факелы застав Союза, а другие переливались живой лавиной там, где солдаты переходили реку. Завтра с утра они готовы будут хлынуть через поля и через эту полуразрушенную стенку, сея гибель и глумливо растаптывая память о Бетоде, какой бы она ни была.
— “Эмбасси” единица у меня кончились. Либо “Бенсон”, либо ничего. Где-то еще “Консульские” завалялись, если хочешь.
Кальдер прищурился, ладонью прикрывая глаза от света костров. Похоже, неприятель воткнул два флага на высоких флагштоках. Они колышутся на ветру, слабо поблескивает золотая тесьма. Странно, насколько они отсюда хорошо видны. Только тут до него дошло, что это сделано специально. Некая демонстрация, нарочитый показ своей силы.
Я снова помотал головой. “Консульские” — бабское курево. Когда-то я нормально курил беники, ну, значит, буду снова курить. К тому же четыреста штук — не так уж и много. — Этого мне хватит дней на десять всего, — говорю. — Нужно б добавить. — Я поставил пустые банки на пол. — Хорошее пиво, кстати.
– Именем мертвых, – пробормотал он и прыснул со смеху.
Он снова уставился на меня, жуя губу. Я принялся за очередную банку. Какого хуя терять время, так ведь?
Отец, помнится, говорил, что враг обычно предстает в двух видах. Первый – это непреклонная, неудержимая в своей грозности сила, которую можно только бояться и нельзя постичь. Или же это неповоротливая колода, что не мыслит, не движется, а являет собой тупую мишень, в которую тебе остается лишь выстреливать задуманный план действий. На самом же деле враг – ни то ни другое. Представь, что он – это ты; что он не так уж отличается от тебя ни по уму, ни по глупости, ни по трусости, ни по геройству. Если ты сможешь это представить, твои ошибки будут сравнительно невелики. Враг – это всего лишь горстка людей. И осознание этого облегчает войну. Но оно же ее и усложняет.
— Возьмешь то, что я предлагаю, — вдруг сказал он.
Есть надежда, что генерал Миттерик со товарищи не уступают по уму самому Кальдеру. То есть идиоты, каких поискать.
Я остановился посередь глотка и уставился на него, че-то мне его голос совсем не понравился.
– Ты видел те чертовы флаги? – спросил он.
— Возьмешь, — продолжал он, — и провернешь это дело. В конце концов, не такое уж оно сложное. В Манджеле невозможно спрятаться. Тебе нужно только проследить за Моной, когда она потащится в город, и посмотреть, с кем она якшается. А когда ты его найдешь, не сомневаюсь, ты С ним разберешься.
– Союза-то? – Бледноснег пожал плечами. – А чего на них смотреть.
Я рыгнул и открыл рот.