Как-то раз Клод, быстро покончив со своим скудным обедом, первым принялся за работу, надеясь хоть этим заглушить голод. Остальные арестанты еще продолжали весело есть. Вдруг какой-то молодой узник, бледный и слабый, подошел к Клоду. В руках он держал нож и свою порцию, до которой еще не дотрагивался. Он встал около Клода с таким видом, будто хочет, но не решается с ним заговорить. Вид этого человека, его хлеб и мясо – все было неприятно Клоду.

— Именно так я ему и сказал.

— И как он к этому отнесся?

– Что тебе надо? – резко спросил он.

— Сказал, что ему нечего скрывать и он готов встретиться с вами.

— Он придет сюда?

– Окажи мне услугу, – робко попросил его юноша.

— Лишь при условии, что на него не набросятся газетчики и фоторепортеры. К тому же он опасается, что на первом же углу его схватят полицейские.

Луи говорил медленно, взвешивая каждое слово, и не спускал глаз с лица Мегрэ.

— Можно устроить эту встречу сейчас? — спросил комиссар.

– Что ты хочешь? – повторил Клод.

Он посмотрел на часы. Было около полудня, а это самое спокойное время на набережной Орфевр — с двенадцати до двух часов дня. Коридоры и кабинеты пустовали. Именно такое время Мегрэ выбирал, приступая к наиболее важным и щекотливым допросам.

— Тогда слушайте меня внимательно. Думаю, что немного денег у него есть. Пусть возьмет такси и приедет на набережную Орлож. Там его будет ждать один из моих инспекторов, который и проводит его ко мне через Дворец правосудия.

– Помоги мне съесть мою порцию. Мне этого слишком много.

Луи встал, еще раз внимательно посмотрел на комиссара Мегрэ:

— Я верю вам, — сказал он, словно выдохнув. — Самое большее через полчаса он будет здесь.

Слезы выступили на гордых глазах Клода. Он достал нож, разрезал паек на две равные части, взял себе половину и принялся за еду.

Когда Луи вышел, комиссар позвонил в пивную «Дофин» и попросил, чтобы ему принесли наверх чего-нибудь поесть.

— На двоих. И четыре пива.

– Спасибо, – сказал молодой арестант. – Если ты хочешь, мы будем так делать всегда.

Потом он позвонил жене, чтобы она не ждала его к обеду.

– Как тебя зовут? – спросил Клод Ге.

Затем, движимый профессиональной совестью, прошел в кабинет шефа и поставил его в известность об эксперименте, который собирался провести.

— Вы считаете, что он невиновен?

– Альбеном.

— Против него нет никаких доказательств. Если бы он был виновен, ему вовсе не надо было видеться со мной. Или же у него необычайно сильный характер.

— Значит, профессор?

– За что ты попал сюда?

— Не знаю. Ничего пока не знаю.

– За кражу.

— Вы говорили с ним?

— Нет. Жанвье беседовал с ним несколько минут.

– Я – тоже, – сказал Клод.

Шеф полиции чувствовал, что сейчас бесполезно задавать комиссару вопросы. Вид у Мегрэ был мрачный, и на набережной все хорошо знали, что в такое время он становится еще более немногословным.

С этого времени они стали делить свою еду ежедневно. Клоду Ге было тридцать шесть лет, но порой ему можно было дать все пятьдесят, настолько он был серьезен. Альбену же было двадцать, но ему обыкновенно давали не больше семнадцати, так простодушно наивен был взгляд этого вора. Между ними завязалась тесная дружба; скорее дружба отца с сыном, чем брата с братом. Ведь Альбен был почти ребенком, а Клод – почти стариком.

— Девочка была беременна, — сказал комиссар, словно это что-то объясняло.

Мегрэ вернулся в комнату инспекторов. Люка еще не ушел обедать.

Они работали в одной мастерской, спали под одной крышей, вместе гуляли на тюремном дворе, ели один и тот же хлеб. Каждый был для другого целым миром. Казалось, они были счастливы.

— Ты не нашел еще шофера, который отвозил профессора домой?

— Вечером не повезло, патрон. А сейчас ночные таксисты отсыпаются.

— Хорошо бы поискать водителей обоих такси.

Мы уже говорили о начальнике мастерских. Заключенные ненавидели его, и потому нередко, чтобы заставить их слушаться, ему приходилось обращаться за помощью к Клоду Ге, который был любим всеми. Не раз, когда нужно было предупредить какую-нибудь вспышку недовольства или бунт, неписанная власть Клода Ге помогала официальной власти старшего надзирателя. И действительно, десять слов Клода скорее могли обуздать арестантов, нежели десять жандармов. Клод неоднократно оказывал подобные услуги своему надзирателю. Поэтому последний и возненавидел его всем сердцем. Он завидовал этому вору. В нем родилась глубокая, тайная, неумолимая ненависть к Клоду, ненависть законного правителя к правителю фактическому, ненависть власти мирской к власти Духовной.

— Не понял, патрон.

Нет ничего ужаснее подобной ненависти!

— Вполне возможно, что профессор не одном приехал около десяти вечера на авеню Карно, а потом вернулся в больницу уже на другом такси.

— Я велю проверить.

Но Клод очень любил Альбена, а о старшем надзирателе и не думал.

Мегрэ окинул взглядом инспекторов, прикидывая, кому поручить встречу Пьеро, и выбрал молодого Лапуэнта.

— Пойди на улицу и постой перед Дворцом правосудия. Подъедет такси, и из машины выйдет человек. Это Пьеро-саксофонист.

Однажды утром, когда тюремные сторожа переводили попарно арестантов из камер в мастерские, один из тюремщиков подозвал к себе Альбена, шедшего рядом с Клодом, и сообщил ему, что его требует к себе старший надзиратель.

— Приход с повинной?

– Зачем ты ему понадобился? – удивился Клод.

— Нет. Он приедет побеседовать со мной. Обходись с ним вежливо и не старайся запугать. Проведешь его в мой кабинет через Дворец правосудия. Я обещал оградить его от встреч с журналистами.

– Не знаю, – ответил Альбен.

Когда Мегрэ вернулся в кабинет, пиво и бутерброды уже стояли на столе. Комиссар выпил пиво, но бутербродов не тронул, а с четверть часа стоял у окна, вглядываясь в плывшие по серой воде кораблики.

Тюремщик увел Альбена.

Наконец послышались шаги, комиссар открыл дверь и дал Лапуэнту знак удалиться.

Прошло утро, Альбен не вернулся в мастерскую. Когда наступил час отдыха, Клод решил, что встретит Альбена на тюремном дворе. Но и во дворе Альбена не оказалось. Возвратились в мастерскую, Альбен так и не появился. Прошел день. Вечером, когда арестантов разводили по камерам, Клод всюду искал глазами Альбена, но его нигде не было видно. Вероятно, Клод очень страдал, потому что заговорил с тюремщиком, чего раньше никогда не делал.

— Пожалуйста, входите, Пьеро.

– Уж не захворал ли Альбен? – спросил его Клод.

Бледное лицо музыканта, темные круги под глазами говорили о сильном волнении. Так же, как и его приятель, он поначалу испуганно огляделся, словно человек, ожидающий ловушки.

– Нет, – ответил тюремщик.

— Мы одни в комнате, лишь вы и я, — успокоил его Мегрэ. — Можете снять пальто. Давайте его сюда. - И комиссар повесил пальто на спинку стула.

– Почему же он не вернулся? – продолжал Клод.

— Выпьете?

– Его перевели в другое отделение, – небрежно ответил сторож.

Комиссар подал музыканту стакан пива, взяв себе второй.

— Садитесь. Я ожидал, что вы придете.

Свидетели, которые впоследствии давали на суде показания, говорили, что они заметили, как в этот миг дрогнула рука Клода, державшая зажженную свечу. Тем не менее он спокойно спросил:

— Почему?

Голос Пьеро был охрипшим, словно он провел бессонную ночь и при этом курил не переставая. Два пальца правой руки у него пожелтели от табака. Лицо его обросло щетиной, видимо, там, где он скрывался, не было возможности побриться.

– Кто дал этот приказ?

— Вы ели что-нибудь сегодня?

— Я не голоден.

Тюремщик ответил.

Он выглядел моложе своих лет и вел себя так нервозно, что далее смотреть на него было больно. Он весь дрожал и, даже сев, никак не мог успокоиться.

– Господин Д.

— Вы обещали… — начал он.

Так звали старшего надзирателя мастерских.

— И сдержу свое слово.

Следующий день прошел так же, как и предыдущий, – без Альбена.

— Я пришел добровольно.

Вечером, после окончания работ, старший надзиратель мастерских г-н Д. делал свой ежедневный обход. Клод, еще издали заметив его, снял свой колпак из грубой шерсти и тщательно застегнул серую куртку – печальную одежду арестанта, ибо в тюрьме считается проявлением особого почтения к начальству, когда куртка арестанта аккуратно застегнута на все пуговицы, и встал с колпаком в руке около своей скамьи, поджидая прохода старшего надзирателя. Надзиратель прошел мимо.

— Правильно сделали.

— Я не убивал Лулу.

– Господин старший надзиратель! – обратился к нему Клод.

И совершенно неожиданно, когда Мегрэ меньше всего ожидал этого, он вдруг разрыдался. Наверняка это с ним случилось впервые с того времени, как он узнал о смерти своей подружки. Пьеро плакал как ребенок, закрыв лицо руками, и комиссар ждал, когда пройдет этот приступ. Ведь Пьеро с того момента, как прочитал в газете о смерти Лулу, не имел ни секунды, чтобы подумать о ней, ему приходилось заботиться лишь о спасении собственной шкуры.

Надзиратель остановился и слегка повернулся к Клоду.

И теперь здесь, на набережной Орфевр, лицом к лицу с представителем полицейской власти, которая представлялась ему столь кошмарной, он внезапно почувствовал облегчение.

– Господин старший надзиратель, – повторил Клод, – правда ли, что Альбена перевели в другое отделение?

— Клянусь вам, что я не убивал ее, — повторил он.

– Да, – ответил тот.

Мегрэ верил ему. Ни поведение этого человека, ни его голос не говорили о том, что он виновен. Луи оказался прав, говоря накануне о своем друге как о человеке слабом и лишь притворявшимся сильным.

– Сударь, – продолжал Клод, – я жить не могу без Альбена.

Ясноглазый блондин с почти кукольным лицом, он не походил на приказчика из мясной лавки, а напоминал, скорее, мелкого чиновника, из тех, что по воскресеньям прогуливаются по Елисейским полям рядом со своими женами.

— Вы действительно считали, что это я?

И прибавил:

— Нет.

– Вы же знаете, что мне нехватает моего пайка и что Альбен делился со мной хлебом.

— Тогда почему вы сказали это журналистам?

– Это его дело, – сказал начальник.

— Ничего я им не сказал. Они пишут, что хотят. А обстоятельства указывали на…

– Неужели никак нельзя вернуть Альбена в нашу мастерскую?

— Я не убивал ее.

— Успокойтесь. Можете закурить, если хотите. - Рука, в которой Пьеро держал зажженную сигарету, еще дрожала.

– Невозможно. Так решено.

— Прежде всего, я должен задать вам один вопрос. Когда вы вечером в понедельник пришли на авеню Карно, Луиза была еще жива?

Пьеро, сверкнув глазами, выкрикнул:

– Кем?

— Ясное дело!

Скорее всего, это соответствовало истине, иначе какой ему был смысл тянуть с бегством до появления сообщения в газете.

– Мною.

— Когда Лулу позвонила в «Грело», вы догадались, о чем она хочет с вами поговорить?

— Понятия не имел. Она была страшно взволнована и хотела срочно со мной увидеться.

– Господин Д., для меня это вопрос жизни и смерти, и все зависит от вас.

— О чем вы подумали?

— Что она приняла решение.

– Я никогда не меняю своих решений.

— Какое?

– Сударь, разве я чем-нибудь провинился перед вами?

— Оставить этого старика.

– Нет.

— Вы просили ее об этом?

– Так почему же вы разлучаете нас с Альбеном? – спросил Клод.

— Два года я умолял ее жить со мной, — и добавил, словно бросая вызов комиссару, да и всему миру: — Я люблю ее!

– Потому… – ответил надзиратель.

— Вы действительно не хотите есть?

И дав такое объяснение, он прошел дальше.

На этот раз Пьеро машинально взял один бутерброд, Мегрэ — второй. Хорошо, что так получилось, они ели оба, и напряжение понемногу спадало.

Клод опустил голову и ничего не возразил. Бедный лев в клетке, у которого отняли его друга – щенка!

В соседних комнатах царила тишина, только где-то далеко стрекотала пишущая машинка.

— Бывало уже, что Лулу звонила вам на работу с авеню Карно?

Приходится все же сказать, что горе, причиненное этой разлукой, нисколько не уменьшило невероятного, пожалуй даже болезненного, аппетита арестанта. Впрочем, никаких видимых изменений в нем, казалось, не произошло. Ни с кем из товарищей он не говорил об Альбене. Только на прогулке шагал теперь один по тюремному двору и всегда был голоден. Больше ничего.

— Нет. С авеню Карно никогда. Раз как-то, когда еще жила на улице Лафайет и почувствовала себя плохо, отравилась чем-то… Она всегда боялась смерти…

Произнесенные слова, по-видимому, столько в нем воскресили, что на глазах его выступили слезы. Лишь спустя какое-то время он успокоился и вновь принялся за бутерброд.

Однако те, кто хорошо знал его, замечали, как все мрачнее и тревожнее становилось выражение его лица. Впрочем, никогда он не был так кроток.

— Что Лулу сказала вам в понедельник вечером? Минуточку. Прежде чем ответите, скажите: у вас есть ключ от ее квартиры?

— Нет.

Многие предлагали делиться с ним своим пайком, но он с улыбкой отказывался.

— Почему?

— Не знаю. Просто так получилось. Я редко ее посещал, и всегда она открывала дверь сама.

Каждый вечер, с тех пор как он впервые объяснился с начальником, он позволял себе одну и ту же странную выходку, удивительную для такого серьезного человека.

— Значит, вы позвонили, и Лулу вам открыла?

Когда надзиратель в урочное время проходил, совершая свой обычный обход, мимо Клода, тот поднимал глаза и, пристально глядя на надзирателя, голосом полным тоски и гнева, в котором звучали одновременно и мольба и угроза, произносил следующие слова:

– Как же с Альбеном?

Начальник делал вид, будто ничего не слышит, или уходил, пожимая плечами.

— Мне не надо было звонить. Она ждала меня у двери и открыла ее, как только я вышел из лифта.

Напрасно он пожимал плечами, так как для всех, кто видел эти странные сцены, было очевидно, что Клод Ге что-то задумал. Вся тюрьма с беспокойством ждала, чем же кончится борьба между упрямством и твердо принятым решением.

— Я думал, что в это время она была уже в постели.

Однажды слышали, как Клод сказал надзирателю:

— Вероятно, она уже легла и звонила мне, лежа в постели. Встала незадолго до моего прихода и была в халате.

– Послушайте, сударь, верните моего товарища. Вы поступите благоразумно, уверяю вас. Заметьте, что я вас предупредил.

— Она вела себя как обычно?

В другой раз, дело было в воскресенье, Клод просидел неподвижно, не меняя положения, несколько часов во дворе на камне, упершись локтями о колена и положит голову на руки. Один из арестантов, по имени Файет, подошел к нему и, смеясь, крикнул:

— Нет.

– Клод, какого чорта ты здесь делаешь?

— Почему?

Тогда Клод медленно повернулся к нему лицом и мрачно ответил:

— Мне это трудно объяснить. Она выглядела так, словно долго над чем-то размышляла, и как раз в этот момент должна была принять окончательное решение. Я даже испугался немного, видя ее в таком состоянии.

– Выношу приговор.

— Почему?

Наконец вечером 25 октября 1831 года, в то время, когда старший надзиратель мастерских производил обход, Клод с треском раздавил ногой стекло от часов, найденное им утром в коридоре. Начальник спросил, что за шум,

Пьеро замялся.

— Делать нечего, скажу, — тихо пробормотал он. — Я испугался за старика.

– Пустяки, – сказал Клод, – это сделал я. Господин старший надзиратель, верните моего товарища.

— Полагаю, так вы называете профессора?

– Невозможно, – ответил тот.

— Да. Я все время боялся, что он разойдется с женой, чтобы жениться на Лулу.

— Об этом шла речь?

– Однако это необходимо, – тихо, но решительно заявил Клод и, глядя прямо в лицо начальнику, прибавил: – Подумайте хорошенько. Сегодня двадцать пятое октября. Даю вам срок до четвертого ноября.

— Если даже и шла, она мне об этом не говорила.

— А Лулу хотела, чтобы профессор на ней женился?

Тюремный сторож обратил внимание г-на Д. на то, что Клод угрожает ему и что за это полагается карцер.

— Не знаю. Кажется, нет.

— Она любила вас?

– Обойдемся без карцера, – с презрительной усмешкой возразил старший надзиратель, – с этим народом следует поступать по-хорошему.

— Я так думаю.

— Вы в этом не уверены?

— Думаю, что женщины в таких вопросах ведут себя по-иному, чем мужчины.

На следующий день арестант Перно подошел к Клоду, который задумчиво расхаживал один по двору в стороне от остальных арестантов, столпившихся на противоположном конце двора, на небольшой площадке, залитой лучами солнца.

— Что вы этим хотите сказать?

Пожалуй, Пьеро не мог более точно выразить свою мысль — он только пожал плечами.

– О чем ты все думаешь, Клод? Почему такой грустный?

— Она была бедной девушкой, — пробормотал он.

— Куда Лулу села, когда вы вошли в квартиру?

– Боюсь, как бы с нашим добрым начальником, господином Д., не случилось бы вскоре несчастия, – ответил Клод.

— Она вообще не стала садиться — была слишком взволнованной. Лулу взад и вперед расхаживала по комнате и внезапно сказала, не глядя на меня: «Хочу сказать тебе что-то очень важное». А затем быстро добавила, словно желая избавиться от гнетущего ее груза: «Я беременна».

— В ее голосе звучала радость?

— Ни радости, ни огорчения.

От 25 октября по 4 ноября целых девять дней. И все эти девять дней Клод Ге неизменно повторял г-ну Д., что он все сильней и сильней страдает из-за разлуки с Альбеном. Надзиратель, которому это надоело, отправил его на сутки в карцер, – просьба Клода уж слишком походила на требование. Больше ничего Клод не мог добиться.

— Вы считали, что ребенок ваш?

Пьеро не осмелился ответить, но его поведение ясно указывало на то, что для него это очевидно.

— И как вы среагировали?

Наступило четвертое ноября. В то утро Клод проснулся с таким спокойным лицом, какого у него не видели с тех пор, как по решению г-на Д. он был разлучен со своим другом. Поднявшись с постели, он начал рыться в простом деревянном сундучке, стоявшем в ногах его койки. Там хранился весь его жалкий скарб. Он достал оттуда небольшие ножницы. Эти ножницы и разрозненный томик «Эмиля»[1] было все, что осталось ему от любимой им женщины – матери его ребенка, от его прежнего счастливого семейного очага. Эти вещи были совершенно не нужны Клоду. Ножницы могли пригодиться только женщине, умеющей шить, а книга – человеку грамотному. Клод же не умел ни шить, ни читать.

— Молчал. Как-то странно себя чувствовал. Мне хотелось прижать ее к груди.

— Она вам это позволила?

— Нет. Она продолжала расхаживать по комнате, говоря что-то вроде того: «Думаю о том, что я должна сделать. Это все меняет. Это может иметь огромное значение. Если я скажу ему об этом…»

Проходя по старой монастырской галлерее, выбеленной известью, которая зимою служила местом прогулки для заключенных, он подошел к арестанту Феррари, стоявшему у окна и внимательно рассматривавшему толстую железную решетку. Клод держал в руках небольшие ножницы; он показал их Феррари и сказал:

— Она имела в виду профессора?

— Да. Она не могла решиться — говорить ему об этом или нет. Не знала, как старик отреагирует.

– Сегодня вечером я перережу решетку вот этими ножницами.

И Пьеро, доев свой бутерброд, тяжело вздохнул:

— Не знаю, как вам это объяснить. Я вспоминаю какие-то незначительные детали, а главное ускользает. Никогда не думал, что все так кончится.

— На что вы надеялись?

Феррари недоверчиво засмеялся, засмеялся и Клод.

— Думал, что она бросится мне на шею и скажет, что решила вернуться ко мне.

— А разве эта идея не приходила ей в голову раньше?

В это утро Клод работал еще усерднее, чем обычно. Никогда еще дело так не спорилось в его руках. Он как будто задался целью во что бы то ни стало закончить до полудня соломенную шляпу, которую ему заказал и за которую ему уплатил вперед один честный гражданин города Труа, по фамилии Бресье.

— Может быть, и приходила. Я почти уверен, что приходила. Она хотела этого. С самого начала, как только вышла из больницы, она убеждала себя, что обязана ему жизнью, и жила, с ним из чувства признательности.

Незадолго до полудня Клод под каким-то предлогом спустился в столярную мастерскую, помещавшуюся этажом ниже.

— Она считала, что связью с профессором оплачивает свой долг?

Клод редко туда заглядывал, хотя и там его любили, как и повсюду.

— Он спас ей жизнь. Думаю, что ни одному из своих больных он не посвящал столько времени, сколько ей.

– Смотрите-ка, пришел Клод!

— Вы поверили в это?

— Во что?

Все окружили его. Его приход был для всех праздником.

— Поверили, что это из благодарности?

— Я сказал Лулу, что ее никто не заставляет оставаться любовницей профессора. У него достаточно других женщин.

Клод быстро оглядел мастерскую, никого из надзирателей там не оказалось. Он спросил:

— Думаете, он был в нее влюблен?

— Чувствовалось, что она ему нужна. Думаю, что его тянуло к ней.

– Кто одолжит мне топор?

— А вас к ней тянуло?

— Я ее любил.

– Зачем тебе? – удивились заключенные. Клод ответил:

— Почему же тогда она позвала вас к себе?

— Я тоже часто об этом думал.

– Чтобы сегодня вечером убить старшего надзирателя мастерских.

— В тот день около половины шестого врач с улицы Дам совершенно определенно установил, что Лулу беременна. Могла она тогда зайти к вам?

— Конечно. Она знала, где я обедаю перед тем, как пойти на работу в кафе.

Ему предложили на выбор несколько штук. Он взял самый маленький, хорошо наточенный топорик, заткнул его за пояс штанов и вышел. В мастерской в этот момент находилось двадцать семь арестантов. И несмотря на то, что Клод никого из них не просил хранить это дело в тайне, ни один из них не проговорился. Даже между собою они об этом не разговаривали. Каждый молча ждал развязки. Дело было слишком страшное, но правое и для всех понятное. Оно не допускало никакого вмешательства. Мыслимо ли было отговорить Клода, мыслимо ли было донести на него.

— Она вернулась домой. С половины восьмого у неё был какое-то время профессор.

— Она мне говорила об этом.

Час спустя, подойдя к шестнадцатилетнему арестанту, зевавшему во время прогулки, Клод посоветовал ему выучиться читать. В это время другой арестант, Файет, подошел к Клоду и спросил его:

— А не говорила она вам, что сообщила новость и профессору?

— Ни слова не сказала.

— Значит, она поужинала и легла. Скорее всего, не уснула, а около девяти позвонила вам.

– Что ты там прячешь за поясом? Клод ответил:

— Да. Я тоже долго размышлял обо всем этом, стараясь понять. Но до сих пор не могу ни к чему прийти. Уверен только в одном — я ее не убивал.

— Пьеро, скажите откровенно: если бы в понедельник вечером Лулу заявила вам, что не желает больше с вами жить, вы бы убили ее?

– Топор, чтобы убить вечером г-на Д. И прибавил:

Музыкант посмотрел на комиссара с какой-то печальной улыбкой.

– А что, разве заметно?

— Вы хотите, чтобы я собственными руками затянул веревку у себя на шее?

– Немного, – ответил Файет.

— Вы можете не отвечать, если хотите.

— Может быть, и убил бы. Но, во-первых, она мне этого не сказала. Во-вторых, у меня не было револьвера.

День закончился, как обычно. В семь часов вечера заключенных заперли в мастерских, где они работали; надзиратели, как всегда, ушли, чтобы вернуться после обхода своего начальника.

— Но ведь когда вас задержали последний раз, при вас было оружие.

— Это произошло несколько лет назад, и полиция мне его не вернула. С того времени у меня нет револьвера. Могу еще сказать, что не стал бы убивать ее подобным образом.

— А как?

Клода Ге вместе с товарищами тоже заперли в мастерской.

— Сам не знаю. Скорее всего ударил бы или задушил. - Он уперся взглядом в пол и, помолчав немного, добавил тихо и невыразительно:

— А может быть, я вообще бы ничего не сделал. Есть вещи, о которых думаешь перед сном, но никогда не приведешь их в исполнение.

И вот тогда-то и разыгралась в этой мастерской необычайная сцена, сцена полная трагизма и величия, единственная и неповторимая.

— И приходилось вам думать перед сном о том, чтобы убить Лулу?

— Да.

Там в это время находилось, как было установлено позднее судебным следствием, восемьдесят два человека, осужденных за кражу, в том числе и Клод.

— Вы ревновали ее к Гуэну?

Пьеро еще раз пожал плечами, словно давая понять, что словами порой не всегда можно выразить мысли, а правда жизни значительно сложнее.

Как только надзиратели вышли, Клод вскочил на скамью и во всеуслышание заявил, что он хочет что-то сказать. Наступило молчание.

— Если не ошибаюсь, вы были приятелем Луизы Филон еще до ее знакомства с профессором Гуэном и не возражали против того, что она занимается проституцией.

— Это другое дело.

Клод начал громким голосом:

Мегрэ старался нащупать истину, хотя и понимал, что абсолютная истина ускользает от него.

— Вы никогда не пользовались деньгами профессора?

– Все вы знаете, что Альбен был мне братом. Мне мало той еды, которую я здесь получаю. Даже когда я прикупаю хлеба на свои заработанные гроши, мне все равно нехватает. Альбен делился со мной своей порцией. Сперва я полюбил его за то, что он кормил меня, а потом за то, что он любил меня. Старший надзиратель господин Д. разлучил нас. То, что мы были вместе, нисколько ему не мешало, но он злой человек, и ему доставляет удовольствие мучить других. Много раз я просил его вернуть Альбена. Все вы знаете, что он отказался выполнить мою просьбу. Я дал ему срок до четвертого ноября.

— Никогда! — резко поднял голову музыкант.

— А подарки от Луизы вы получали?