14/XI 76.
Дорогой Алексей Иванович.
Очень возможно, что Ваше предположение насчет Гваренги и Белого Зала (в «Поэме» Ахматовой) правильно. Хотя все-таки, все-таки, все-таки нет в этом непреложности, обязательности. Но буду копать в этом направлении…
Люша читает верстку и очень счастлива
[549]. (Я счастлива за нее, а вообще-то равнодушна, как ко всему искалеченному. Но Люша и многие люди вложили в сборник памяти К. И. много труда, так что… пусть так. А я бы обменяла любые воспоминания о нем — и свои! — на его книги.)
410. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской
28.XI.76.
Дорогая Лидочка!
Радуюсь вместе с Люшей, с будущими читателями, что выйдет в этом году книга памяти К. И. Простите, но не понял я, на какие ЕГО КНИГИ Вы променяли бы эти воспоминания.
_____________________
Я еще раз перечитал «Поэму без героя». Если бы мне удалось побывать в этом Белом зале, скользнуть по нему взглядом и обнаружить там хоть что-нибудь от «Венеции дожей» — я бы мог поручиться за правильность моей догадки. А то, что помянут в примечаниях Гваренги, — ничего, конечно, не доказывает. Гваренги строил и Екатерининский институт РЯДОМ и Мариинскую больницу в тылу Фонтанного дома…
Но — что же венецианского в этом классицисте?!
411. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву
4/XII 76.
Дорогой Алексей Иванович.
Вы спрашиваете, за какие книги К. И. я отдала бы все воспоминания о нем, даже самые лучшие. За те, которые не переиздаются, которых не только на прилавках, но и в издательских планах нет. Ни единой книги его нет, а ведь он в них вложил свою жизнь: «От 2 до 5», «Современники», «Живой как жизнь», «Высокое искусство», «Чехов», «Уолт Уитмен», «Книга об Александре Блоке», «Рассказы о Некрасове», ранние статьи — словом, я променяла бы воспоминания о Чуковском (в том числе и свои) на книги Чуковского. Ведь это естественно, не так ли? Ведь вот я очень люблю книгу К. И. о Чехове, но если бы меня спросили: «что издавать: А. П. Чехова или книгу Чуковского о Чехове» — я ответила бы: конечно, Чехова; и что издавать — стихи Ахматовой или «Записки» Л. Чуковской об Ахматовой? Я ответила бы: стихи… Вот в этом смысле я и написала, что хоть и радуюсь сборнику воспоминаний о К. И. — более обрадовалась бы сборнику его статей или любой его книге…
Я думаю, что в этом предпочтении нет ничего обидного по отношению к тем любящим К. И. друзьям, которые с разной степенью ума, таланта и мастерства написали о нем свои воспоминания. Я от души люблю Ваши, затем Непомнящего, Петровой, Берестова, Паперного, Клары Израилевны и других. А сколько труда внесли в эту книгу ее составители!
_____________________
Вот Вам вариант Вашей «Буквы „Ты“».
Девочка пошла в школу.
Мама спрашивает: — Как зовут твою учительницу? — На вы. — Нет, а как ее имя? — На вы. — Ну, а если ты хочешь у нее спросить что-нибудь, ну например: где мыло? тогда как ты скажешь? — На мы.
412. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской
22.XII.76 г.
Дорогая Лидочка!
…Относительно Чехова и Чуковского — не знаю. Чехова я люблю, вероятно, не меньше Вашего, но если бы спросили: кого — Чехова или Чуковского? — я бы сказал:
— Чехова на книжных полках много, а прекрасную книгу Чуковского о Чехове знает не так много людей.
Почему Вы на эту тему заговорили — не понимаю; не помню, с чего начался разговор. Я бы не очень огорчился, если бы мои воспоминания о К. И. в сборнике «Советского Писателя» не пошли. Они не лучшее из того, что я писал о К. И. «Седовласый мальчик», как Вы знаете, не идет. Как не идут, вынутые мною из детгизовского сборника «Заметки о ремесле и мастерстве»
[550]. Статьи же К. И. — самого — там напечатаны. Первое меня не может не огорчать, второе — не может не радовать.
413. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской
Ленинград, 11.4.77.
Дорогая Лидочка!
Огорчил меня — и ужасно огорчил — Владимир Иосифович. К моему семидесятилетию Лендетгиз собирается выпустить сборник моих рассказов, спросили, кого бы я хотел видеть автором предисловия. Я назвал В. И. Глоцера. Знали бы Вы, каких трудностей стоило мне защитить его кандидатуру. «Не член союза», «не ленинградец», «никому не известный» — и еще похуже замечания приходилось мне многократно выслушивать и вычитывать. Я стоял твердо: или Глоцер, или не надо книги. Согласовали с Москвой и заключили договор с Глоцером. И тут была заковыка. От В. И. я узнал, что его «дискриминируют» — платят меньше, чем он заслуживает. Я добился, что ему дали высшую (для нелауреата) ставку. Было это полгода, если не больше, назад. Полгода он писал статью в один печатный лист. Я виделся с ним, писал ему и ни разу не спросил, как подвигаются его дела. Не хотел мешать ему, нервировать его. А он за эти полгода (за год, собственно, потому что начал готовиться к работе еще прошлой весной) не задал мне ни одного вопроса, ни о чем не посоветовался. Один раз я спросил: не надо ли подкинуть ему биографического материала?
— Нет, — ответил он. — Материала у меня достаточно. Мне важно донести до читателя мою концепцию.
И вот четыре дня назад наш милый Володя — без предупреждения — нагрянул к нам с готовой статьей. Скажу сразу: статья хорошая. На четверку во всяком случае. Немало страниц и на пятерку с плюсом. Но там есть вопиющие неточности биографического порядка. И неверно, неточно определена степень автобиографичности моих сочинений. «Ленька Пантелеев», оказывается, «сугубо автобиографическая повесть», а «Республика Шкид» — меньше. В то время как о своем герое Леньке я несколько раз публично заявлял, что это не автор, а «человек с очень похожей судьбой и с очень знакомым автору характером». «Республика Шкид», как Вы знаете, повесть-очерк. И все в таком духе. В «Букве Ты», оказывается, «еще меньше автобиографичного», а что там правда и что вымысел — «это навсегда останется писательской тайной».
— Почему? — спрашиваю. — Разве трудно выяснить, спросить у живого еще автора?
— Это не в моих правилах. Я держусь дистанции между собой и тем, о ком пишу.
Есть в этой статье ляпсусы вопиющие по своей фантастичности и неуважению к автору. «Вернулся Пантелеев в Ленинград в январе 1944 года, едва только отогнали врага». Так только враг и мог написать. Я приехал в блокированный Ленинград за неделю до начала решающих боев и самые горячие дни провел в городе. А уезжал из Ленинграда 27 января — в день, когда страна салютовала нашему освобожденному городу. Об этом узнать было просто, — проглядеть мои опубликованные дневники 1944 года.
Вообще-то таких ляпсусов немного — пять-шесть самое большее.
Говорил я с В. И. предельно спокойно (в этот, первый раз). Он выслушал меня, согласился, сказал, что все обдумает. На другой день я продиктовал ему по телефону точные справки биографического характера, он записал их, поблагодарил, а еще через день звонит и заявляет, что все, что я прошу убрать или изменить, ему «крайне важно», что это нужно для его «концепции», что я «не вижу, как рвется ткань с таким трудом сделанной вещи».
На следующий день Элико звонила к нему в гостиницу — он не подходил к телефону. Забеспокоившись, мы в воскресенье, по пути к Маше, заехали к нему в гостиницу, разбудили его. Он заявил, что все обдумал и — завтра расторгает договор. Рискуя опоздать к Маше, убеждали его, урезонивали. Я готов был предложить ему карт-бланш.
Пряча голову в подушку, он восклицал:
— Нет, нет, кончено! Да, конечно, убито пять месяцев жизни. Убито здоровье и т. д.
Я не выдержал и сказал, что ведет он себя не по-мужски.
Вечером Элико еще раз позвонила ему, не застала, просила соседа по номеру передать, что звонила и просила звонить Пантелеева. Он не позвонил.
Между прочим, еще год назад Элико предсказывала, что будет трудно и очень трудно. Я, конечно, тоже знал, что будет нелегко. И боролся за Глоцера, как Вы понимаете, лишь из желания ему услужить. В издательстве мне сказали, что статья Глоцера будет «пробным камнем», если она выйдет, ему закажут книгу…
Ужасно, ужасно оба мы огорчены. То, что он подводит и меня, и издательство я уж не говорю. Нарушаются, ломаются отношения с хорошим (но очень серьезно больным) человеком!
Что Вы подскажете? А что тут можно подсказать? Ничего ведь не подскажешь. А издательство его уговаривать не будет ни одной минуты.
Да, воспользоваться Вашим арбитражем я не могу — живем мы, увы, в разных городах, пока да что…
Простите, Лидочка, что заморочил Вам голову подробностями, но коротко написать не могу, нет времени.
PS. Сегодня утром, не дозвонившись к нему, послал телеграмму: прошу его не торопиться, не принимать решений сгоряча. И я, мол, подумаю. Мы, мол, продолжаем любить его. Просили позвонить. Он не позвонил и тут.
414. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской
Ленинград. 14.IV.77.
Дорогая Лидочка!
Пишу вдогонку своему позавчерашнему письму. Глоцер вчера объявился — с букетом роз, с растерянной улыбкой на губах и — с каким-то анонимным пригласительным билетом: на обложке нарисованы цветными карандашами какие-то куколки, а в письме детскими каракулями кто-то приглашает Владимира Иосифовича вечером 13-го апреля пожаловать к нам в гости. И он, Володя, видите ли, решил, что это рисовала и писала и приглашала — Элико Семеновна!..
Вообще-то я рад, конечно, что он пришел, но — ощущение беды, болезни не оставило меня.
За один вечер мы сделали все, что нужно было. Мы с Элико сделали все, чтобы ни самолюбие, ни тщеславие его не пострадали.
415. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской
23.V.77.
Дорогая Лидочка!
Писал Вам на днях и вот пишу опять. Неотложно требуется Ваш совет.
Ужасно у меня получилось с Володей. С огорчением должен сказать, что Владимир Иосифович ведет себя в этой ситуации не лучшим образом. Неожиданно для меня, он вдруг задирает нос, требует высшей ставки гонорара. Статью он пишет бесконечно долго, берет двухмесячную отсрочку. И вот привозит мне готовую рукопись.
Вы знаете, что было дальше. Но не знаете того, о чем я не говорил, скрыл и от Вас, и от Люши, и от самого В. И. Статья мне не понравилась, не могла понравиться. Она вялая, неинтересная и по жанру — совсем не то, что требуется. Однако — против обыкновения — я правды автору не сказал, статью в целом похвалил, попробовал только убрать фактические неточности. И это, как Вы знаете, вызвало истерику.
_____________________
Вчера мне звонила редактор
[551]:
— Неужели вам нравится эта статья?
Став на ложный путь, я вынужден и тут лукавить, говорю, что статья — хорошая.
— Там же ничего нового. Повторение сказанного другими. Статья примитивна. И т. д.
Говорит, что это мнение всех, кто читал статью. Мне остается долдонить, что меня, как автора, статья вполне устраивает.
Спрашиваю:
— Вы Владимиру Иосифовичу писали?
— Не написала еще.
— Пожалуйста, прошу вас — напишите помягче, поделикатнее. Он болен. Он был не в лучшей форме, когда писал…
— А я уже вторую неделю этим и занимаюсь, что ищу мягкий тон.
В. И. уверяет, что писал статью 8 месяцев. В гостинице «Октябрьская» он кричал — на меня и на Элико! — утверждая, что только из уважения ко мне взялся за эту неблагодарную работу. — Только для вас! Уверяю: только для вас! — кричал он.
То, что я оказался в дурацком положении — с этим я могу смириться. Бог с ним. Предвижу торжество Неуйминой, гл. редактора, которую я довольно резко пробирал за то, что она не знает такого автора, как Глоцер. Хуже, что я изменил своему правилу — из побуждений дружеских веду себя не совсем принципиально, даю завышенную оценку рукописи. Никогда со мной этого не бывало.
Но тут я даже не об этом думаю, а о Володе: что будет с ним?
Знаю, что он обвинит меня: в статье, мол, была концепция, ее не стало после поправок, внесенных по просьбе Пантелеева. Это будет несправедливо. Статья не стала ни хуже, ни лучше, просто в ней стало меньше фактических ошибок… А концепция!!! Объяснить, что это за концепция, он не мог. О том, что творчество Пантелеева автобиографично? Об этом писал и Корней Иванович и Вера Васильевна…
И все-таки. Что будет с Володей, как он перенесет этот удар.
Элико, которой статья тоже решительно не понравилась, говорит:
— В этом случае ты должен был слушаться меня.
Не очень глубоко вникая в существо литературных дел, она куда лучше понимает существо человеческих отношений. И — уважая, любя Володю, она предупреждала меня — не биться за его кандидатуру. Она предчувствовала и предсказывала — то, что в результате получилось.
Лидочка, милая, что делать?!
Еще раз: я не о себе говорю. Готов идти на любой стыд и поношение, готов видеть в конце или в начале книги недостаточно яркую, скучноватую статью, готов не видеть никакой статьи, но — как быть с Володей? Он не пишет, не звонит. Знаю — очень страдает. Он ведь болезненно тщеславен, обидчив, легко раним.
Я так хотел помочь ему. Хорошая книга сразу помогла бы ему в его трудной жизни. Хорошо, что договор заключили не на книгу, а на статью.
Мне больно думать, что я могу потерять, а может быть, уже и теряю такого друга.
Жду Вашего слова, Вашего совета.
416. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву
12/VI 77.
Дорогой Алексей Иванович, вернувшись домой, я застала Ваше письмо, полное тревоги о Володе. Я ее разделяю — но ничего толком сказать не могу. Нам он не звонит — ни мне, ни Люше. Я звоню по обоим телефонам: тщетно. Фине повезло — она снова встретила его на улице, на остановке троллейбуса, неподалеку от нас. Она силой дотащила его до нашего дома, поднялась одна наверх, достала сама Ваш подарок (ни меня, ни Люши не было) и вручила (всучила!) ему. Пыталась узнать, где он живет. «И там и сям» был ответ.
Пишу Вам это письмо, а одновременно посылаю ему по обоим адресам записочки с просьбой позвонить мне. И с уверениями, что никаких дел к нему у меня нет.
Вчера виделась с Дав. С. Самойловым, который только сейчас впервые прочел Ваш Ленинградский Дневник, Ваши воспоминания о Шварце и Маршаке. Он говорил о Вашей прозе восторженно. Человек он сухой — и потому его похвалы вдвойне обрадовали меня.
Кстати, в № 5 журнала «Дружба народов» — цикл его стихов.
417. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской
16.VI.77. Ленинград.
Дорогая Лидочка!
Вот уже — сколько и не знаю, — много дней прошло с тех пор, как мы распрощались с Вами на Фонтанке. Радуюсь, что повидал Вас, огорчен, что не мог проводить: в эти часы мы — у Маши.
Уже больше 8 месяцев она в клинике!
Нужно ли говорить, как мы чувствуем себя!
Ко всему прочему — еще Володя.
Не ответил редактору, не откликнулся на 2 моих письма, поставил меня в положение самое дурацкое: ведь я не только рекомендовал его, — я бился за него, за его кандидатуру, за высокий гонорар для него.
Меня спрашивают: почему он молчит? Не могу же я сказать, что он и мне не отвечает, этот человек, о котором я писал: «не знаю никого, кроме…»
И все-таки самое горькое — не судьба статьи, а судьба наших с ним отношений. Я писал ему оба раза с возможной кротостью, даже ласково… Не понимаю, как мог он не ответить на эти письма.
Я знаю, что Вам трудно что-нибудь подсказать. Ведь он, небось, и от Вас скрывается. Он болен, я не сомневаюсь в этом.
Что касается моего давнего письма о Михаиле Михайловиче, то как я уже говорил (и Вам, а еще раньше Корнею Ивановичу), я не возражаю, если оно будет процитировано в серьезной работе о Зощенке — в любом контексте, в любом объеме, без каких-либо купюр и аббревиаций с точным указанием автора и адресата
[552].
418. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской
19.VI.77.
Дорогая Лидочка!
Андрей Ливадный
Наши письма, как это не раз бывало, разминулись. Не успел я написать Вам, как пришло письмо, от Вас. Пришло (прилетело, примчалось) молниеносно: на следующий день после того как его опустили в ящик.
Первая Галактическая
А вчера наконец пришло огромное, увесистое, на 9 листах — письмо от Владимира Иосифовича.
Письмо это окончательно утвердило меня в мнении, что он тяжело болен.
ДАБОГ
Письмо — сплошной стон, сплошная жалоба — на судьбу, на врагов и недоброжелателей и — на друзей тоже. Никто никогда не спросит, как он живет, над чем работает!
Роман
На следующих двух листах подробно рассказано, как вечером на ул. Горького его ограбили три глухонемых парня. И как он безуспешно через милицию разыскивал их.
Пролог
Потом вдруг сообщает:
Группа пилотов, оживленно переговариваясь между собой, шла по длинному, изгибающемуся плавной дугой коридору космического корабля.
«Моя жизнь усложнилась еще больше, в конце апреля у меня произошло несчастье, о сути которого я не стану говорить ни сейчас, ни когда-либо потом».
Фосфоресцирующие надписи на стенах, — большие красные стрелы, указывающие в одном направлении, — повторяли одно и то же:
А двумя страницами ниже пишет:
«ВНИМАНИЕ! ВХОД В СТАРТОВЫЕ ОТСЕКИ! ПРОВЕРЬ УРОВЕНЬ ГЕРМЕТИЗАЦИИ!»
«На фоне беды меня почти не тронуло — другое происшествие».
— …Такая свинья, говорит мне: Майкл, твоя жизнь висит на волоске, и волосок тот протянут над вакуумным утилизатором крейсера, представляешь, какая сволочь?!
Что с ним случилось? Какая беда? Можно ли помочь? Как? Чем? Мы с Элико встревожены очень.
— …А что тебе говорили, отправляя сюда?
_____________________
— …Эти уроды с десятой палубы вчера в баре…
Узнать, что мои воспоминания о Маршаке и Шварце понравились Д. С. Самойлову, мне было приятно. Не знаю, какой он человек (Вы пишете — сухой), но поэт он большой. Недавно мы с Элико полтора часа слушали его по телевидению.
— …Эй, а кто–нибудь знает, что за операция предстоит?
419. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву
Последняя фраза обратила на себя внимание большинства членов растянувшейся по коридору группы.
28/VI 77.
Дорогой Алексей Иванович. Отвечаю сразу на два Ваши письма.
— Ты что, не понял, Рощин?! — Средь наступившей вдруг тишины хохотнул здоровенный темнокожий пилот, с нашивками лейтенанта на рукаве мягкого термопоглощающего костюма. — Дядя Хаммер решил усыновить еще одно блудное дитя, сечешь? Или ты смотришь на обзорные экраны только когда там показывают мультики?
Молодой светловолосый парень, голубоглазый, без намеков на смуглость, — прямо сама противоположность лейтенанту Сейчу, — молча проглотил замечание насчет своих пристрастий.
О Володе… Я рада все-таки, что он написал Вам. Самым ужасным мне казалось, если бы Вы потеряли друг друга. Но, конечно, и без этого — тревога за него большая. На мое письмецо с просьбой откликнуться («Где Вы? Что Вы? Позвоните!») он ответил записочкой, что очень занят, но скоро позвонит. Однажды позвонил Люше (меня не было); разговор был мирный, но тоже «занят», «не знаю, когда появлюсь» и пр. Кажется, в трехкомнатной прекрасной тихой и чистой квартире, которую оставили ему друзья, он все-таки не живет… Слышала про одну новенькую однокомнатную, от которой он тоже отказался. Значит, он в своей берлоге, среди злобы и неустройства — что же делать? Я опять звала его на дачу, где у нас простор и дивное благоухание — опять тщетно — т. е. на это место моей записки он не ответил. А история со статьей — стала ли ясней? Я думаю, в его попытке общения с издательствами и кроется основа разрушения нервов и пр. При этом я не думаю, что конкретно всегда не правы они, а он прав. Но ведь дело не в правоте или неправоте, а в хрупкости, при которой человек уже не выдерживает ни подлинной, ни мнимой неудачи. Я очень его люблю и очень в него верю и многим ему обязана. И не знаю, чем помочь: ведь он мне про всю историю с предисловием не рассказал, так что я и вмешаться не имею права.
— Его в тюрьму забрали прямо из роддома, — с наигранной укоризной в голосе весело заметил другой пилот, подмигнув лейтенанту. — Он не досмотрел в детстве, а ты смеешься!..
PS. Рада, что [письмо повреждено. — Е.Ч.] Самойлова. И сам [он] замечательно умен и замечательно образован. Много понимает и знает, один из лучших знатоков русской поэзии… Читали ли Вы Распутина? (прозу). Здесь много о нем говорят — и мне интересно Ваше мнение («Живи и помни», «Прощание с Матерой»).
— Ладно… — Пилот, к которому относились все эти колкости, казалось, не обратил на них должного внимания. — Я серьезно спрашиваю — куда летим?
420. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской
— Ну, знаешь, Рощин… — развел руками Сейч, подойдя к огромным створам ангара. — Тебе же ясно сказано — очередное поселение. Запихивать его будем, под задницу… то бишь под эгиду Всемирного правительства… — поправился лейтенант.
24.7.77.
— А они хотят? — Рощин посмотрел на командира механизированного взвода, который как раз вставлял карточку допуска в щель считывающего устройства.
Дорогая Лидочка!
— Еще как… — оскалился тот. — Думать–то надо головой, а не задницей, пилот! Упертые они все, эти колонисты… — с досадой констатировал он, получив назад свой пропуск. — Наши предки на них горбатились, строили колониальные транспорты, технику там разную, оборудование… А они что? Знать нас теперь не хотят?
Володя меня потихоньку добивает. Он прислал мне копию своего письма редактору Шнитниковой. Письмо едва ли не больше самой статьи. И написано оно с б
ольшим блеском, чем эта злополучная статья. Но сколько в этом письме гонора, высокомерия, петушиной заносчивости. Письма Шнитниковой я не видел, но по Володиным ответам вижу, что ни одно ее замечание нельзя назвать глупым, несправедливым или буквоедским.
Выступить арбитром в этом деле я не могу: ведь статья обо мне. Елико, возможно смягчая выражения, написал обо всем этом В. И., теперь жду и боюсь новой бури. Только этого испытания не хватало мне на старости лет.
— Ага… — поддержал лейтенанта другой пилот, с нашивками сержанта. — Свалили с Земли на девственные планеты, а теперь смотри — нос воротят. Чистенькие они.
Распутина я читал (и читали мы с Элико вслух) совсем сравнительно недавно.
— Конечно, чистенькие, — вступил в разговор еще один офицер, и его гогот затравленным эхом метнулся по коридору, — они же улетели, а в дерьме остались мы…
— Ну ты–то, допустим, не тогда родился! — поддела его единственная женщина из числа шагавших по коридору пилотов.
Пожалуй, это лучший из ныне живущих русских писателей. Во всяком случае, среди так называемых деревенщиков он — лучший.
— Знаешь, Делакруа, а мне плевать! — вдруг серьезно огрызнулся офицер. — Почему они не хотят подвинуться? Мало места на их планетах, что ли?
А то, что Вы написали о Д. Самойлове, я прочесть, к сожалению, не мог, так как начинали Вы писать этот постскриптум на бумаге, а заканчивали строку где-то за ее пределами — на столе, на книге, на другом каком-нибудь листе.
— Ну, у Всемирного правительства тоже места хватает, только они–то тоже не больно с нами делятся! — раздался чей–то голос из–за спины.
Был ли у Вас наконец Владимир Иосифович?
— Эй, я не понял, что за дебаты? — вдруг насупился Джон Сейч. — Дядю Хаммера решили помянуть? Смотрите, — предупредил он, окинув остановившуюся группу пилотов помрачневшим взглядом. — Кто нарвется за такие разговоры — вытаскивать не буду! Наше дело — зачистка территорий и овладение местностью. А думать будут другие. Вопросы есть?
421. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву
6/VIII 77.
Дураков не нашлось. Как только речь зашла о лояльности к Всемирному правительству Земного альянса, возглавлял который президент Джон Хаммер, разговор как–то зачах, словно ручеек, добежавший до песчаной осыпи и впитавшийся в нее.
Дорогой Алексей Иванович.
— Все. — Сейч отошел от открывшегося прохода. — Два часа на тестовые проверки машин, зарядку боекомплектов и прочую нудистику, — посмотрев на хронометр, подытожил он. — И не забудьте, — кто проявит себя в предстоящей операции лучшим образом, получит гарантированный вид на жительство на этом, как его там…
Я получила неслыханный дар: открытки К. И. к сестре и матери в Одессу из Лондона — 1901, 1903 годов и одну его открытку 1910 года, написанную им сестре, когда он возвращался с похорон Льва Толстого, из Ясной. Держу ее в руках и не верю глазам своим.
— Дабог, — подсказал ему сержант Петч, — тот, который прошелся по поводу тюрьмы и роддома, откуда якобы забрали Рощина.
Объявился Володя. Был у меня в прошлое воскресенье. Он немного бодрее и спокойнее, но постарел, погрузнел — плечи, брюшко. Мы с ним сосчитали, что не виделись 4 месяца… О Вас он молчит — и я не заговариваю. Он подарил мне прелестную книжку — «Дети рисуют, дети пишут стихи»
[553] (как-то так называется) — прислал он ее Вам?
— Вот именно, Дабог, — согласился с ним лейтенант. — Лично я собираюсь написать семье, чтобы собирали шмотки, — мрачновато усмехнулся он. — И запомните, — Сейч повысил голос. — Мне плевать на этих колонистов и не плевать на свою семью. Они хотят жить. Мне надоела убогая квартирка на макушке мегаполиса, и луны Юпитера тоже осточертели. А кто думает по–другому, можете писать рапорта. Ты, — он вдруг резко обернулся и посмотрел на Рощина, — отправишься в свою вонючую тюрьму, назад, к параше, а ты… — взгляд Майкла уперся в грудь Петча, — в криогенную капсулу, где принято держать таких недоносков… Продолжать?! — Он обвел взглядом помрачневшие лица и не встретил ни одного направленного ему в глаза взгляда.
Не может ли кто-нибудь из Ваших знакомых, живущих в Комарове, пройти на кладбище и поглядеть надпись на могиле Сильвы Соломоновны Гитович? Мне нужны даты ее рождения и смерти
[554]. И еще: не скажет ли Элико, какое грузинское имя соответствует русскому Арсений?
— Так–то. Каждый из вас получил шанс выбраться из бочки с дерьмом, и путь к светлому будущему для вас лежит через рубку управления серв–машиной. Так что меньше думайте — легче жить будет. Особенно это касается тебя, Рощин, — прищурился он. — Не люблю я таких, понял?
Читаю (бестолково, урывками) две замечательные книги: Анна Ахматова «О Пушкине» («Сов. Писатель», 1977) и том Лит. Наследства (87-й), где новые материалы — Чеховские, Гаршинские, Гончаровские. Особенно интересно письмо Гончарова о прозе
[555].
Андрей поднял взгляд и посмотрел на лейтенанта.
PS. Скоро в журнале «Театр» появятся воспоминания Каверина о Шварце.
— А я не прошу меня любить… — сквозь зубы процедил он.
422. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской
— Сэр, — напомнил ему Сейч. — Ты забыл добавить слово «сэр», пилот.
18.VIII.77. Ленинград.
Глаза Рощина сузились.
Дорогая Лидочка!
— Сэр… — с неохотой выдавил он.
Не могу сейчас выполнить Вашу просьбу: в Комарове нет никого из близких мне людей, кто бы мог сходить на кладбище. Ведь тамошнее кладбище от станции далеко, километра три, от дома же творчества еще дальше, а все наши сверстники, как Вы знаете, не очень-то ходоспособны. И сам я, всегда быстроходный, подвижный, вдруг захромал.
— Вот так. — Лейтенант с очевидным усилием разжал кулаки. — Выкинешь что–нибудь в бою — кончу тебя, мразь, — вдруг пообещал он и, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал по узкому проходу к тому месту, где коридор разветвлялся на три рукава.
Маше, слава Богу, чуть-чуть получше. Теперь ей назначили другие препараты.
«СКАФАНДРОВЫЙ ОТСЕК»
_____________________
«АНГАР БОЕВЫХ МАШИН»
Володя другая моя боль и беда. Еще совсем недавно я так радовался его письмам, теперь же пугаюсь, вздрагиваю, едва увижу тяжелый, большой конверт, надписанный его рукой. Сам я пишу ему как можно сдержаннее, каждое мое письмо проходит через контроль Элико.
«ПРЕДСТАРТОВЫЙ НАКОПИТЕЛЬ»
Огромные письма его пропитаны ядом, какой-то немужской злостью…
Так гласили надписи на указателях направлений.
О том же, что представляет из себя его злополучная статья, можно судить уже по тому, что за 4 месяца у меня ни разу не возникло желание перечитать ее! И потому, что она скучна, вяла, и потому, что кое-что там попросту гадко.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. АКЦИЯ УСТРАШЕНИЯ
У меня есть старый рассказ «Письмо к президенту». По совету К. И. я не включил его в Собрание сочинений, не вошел он и в тот сборник, к которому В. И. пишет предисловие. А В. И., из побуждений непонятных или, вернее, неожиданных для меня, счел нужным не только упомянуть, но и щедро процитировать этот мой опус. Я просил его не делать этого. Он заупрямился и лишь слегка сократил цитату.
А вот что он мне пишет теперь: «Мне этот рассказ, Алексей Иванович, простите, неприятен, я не считаю его благородным. И я бы никогда не взял его „на вооружение“. Мне неоткуда было знать, что Вы его отменили для себя»… Но он «подробнейшим образом описан и цитирован у Маршака»… И так далее. Без какой-либо логики.
В рассказе ничего «неблагородного» нет. Неблагородно примечание, вставленное рукой редактора в 1948 году. Но если считать рассказ неблагородным — благородно ли упоминать о нем, цитировать его?!
Простите, Лидочка! Мало того, что я свое время трачу на эту бесконечную, нудную, какую-то бабью тяжбу, я еще и Вас в нее втягиваю. Не буду!
В. И. пишет мне так:
«Вы подвергаете мои чувства к Вам нешуточным испытаниям».
Что это такое — эта фраза из милого старинного романа? Угроза?
Но я и сам знаю, что нашим отношениям, увы, не быть прежними. И все из-за того, что я хотел ПОМОЧЬ Володе, хотел достать ему работу, какую сейчас называют престижной. Теперь он пишет:
Глава 1
«Никогда бы не взялся за такую работу. Сделал это только для Вас!»
Из секретного доклада комиссии по переселениям:
«Адресовано: Джону Уинстону Хаммеру
Люша, спасибо ей, прислала мне сборник памяти Корнея Ивановича
[556]. Там много прекрасных воспоминаний: Клары Израилевны, Непомнящего, Паперного, Кузьмина, Благининой… Но так не хватает там «Повести о моем отце»! как бы она украсила сборник. Жаль, конечно, что нет там и моего «Седовласого мальчика»
[557]. Но о нем хоть Алигер в своей мемории вспоминает.
президенту Земного альянса.
423. Л. К. Чуковская — А. И. Пантелееву
Дата: 16 мая 2606 года.
6/IX 77.
Сэр!
Дорогой Алексей Иванович.
В ответ на ваш запрос о положении дел с миграцией населения докладываем, что нами, совместно с седьмым отделом Военно–космического флота, проведена детальная разведка звездных систем, находящихся в радиусе одного стандартного прыжка от границ Альянса.
Мне тоже очень жаль, что «Седовласого мальчика» в сборнике нет. Даже более жаль, чем своей работы — к своему отсутствию
Мне пристало повсюду отсутствовать[558] —
В результате обнаружено девятнадцать пригодных для освоения планет. Посадка на поверхность не осуществлялась. Результаты аэрофотосъемок с позиции дальних орбит, а также данные сканирования электромагнитных диапазонов показали, что все обнаруженные планеты заселены, предположительно потомками членов экипажей колониальных транспортов Первого рывка. Наличие спутников связи и метеорологического контроля на низких планетных орбитах указанных миров и некоторые характерные признаки, обнаруженные при аэрофотосъемке, как то: ночное освещение населенных пунктов, развитая инфраструктура дорог и т.д., позволяют прогнозировать высокий технический уровень развития обнаруженных колоний.
я уже как-то привыкла, а к Вашему и привыкать не хочу… А все-таки я рада, что сборник воспоминаний о К. И. вышел; и Вы там присутствуете, хоть и не в полную силу, и еще кое-кто ценный, и, сказать правду, главная радость: Люша освобождена! У нее уже все позади: и составление, и редактирование, и разговоры с издательством и добыча экземпляров и их рассылка. Теперь на ней осталась Чукоккала.
Особенно приходится выделить три мира. Из данных радиоперехватов и телепередач установлены их названия. Это планеты Дабог, Элио и Рори. По последней планете имеется дополнительная информация относительно безвоздушного спутника Стеллар, на котором обнаружены признаки герметичных подземных поселений…»
Между прочим, я только недавно вспомнила (в связи с Чукоккалой) одну стихотворную строчку:
Девятое июня 2607 года
…и в Манежный,
забыла… … …заходил
К седому мальчику с душою нежной…
Увы! и он меня не утолил.[559]
по летосчислению Земли. Планета Дабог. Раннее утро
_____________________
Вывеска на фасаде здания гласила:
Напишите мне поскорее, в больнице Вы или дома?
«НАЦИОНАЛЬНЫЙ МУЗЕЙ ИСТОРИИ ДАБОГА»
Володю я видела, он провел у меня целый вечер — неделю назад. Ни о Вас, ни о статье ни звука… И я молчу. Есть ли надежда, что Вы не потеряете друг друга, что все зарубцуется?
424. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской
Чтобы попасть ко входу в одноэтажную, приземистую постройку, которая издали казалась всего лишь вросшей в землю макушкой чего–то большего, скрытого от посторонних глаз в толще переплетенной корнями почвы, нужно было миновать высокий бетонный забор с неуклюжими охранными вышками по углам периметра, пройти по аллее небрежниц (такое название получили мутировавшие на Дабоге земные ивы), и только тогда окажешься перед тяжелыми, клепаными створами ворот, расположенных в конце аллеи.
8.IX.77.
Это, собственно, и был вход в Национальный музей истории Дабога.
Дорогая Лидочка!
Этим утром первая группа посетителей появилась сразу после девяти часов. Небо было безоблачным, воздух — звонким и ясным. Голоса ребят раздавались в тиши аллеи неестественно громко. Возглавлявшая группу учительница остановила детей перед угрюмыми бронированными створами древних ворот.
Я писал Вам, что нет молодых друзей, способных съездить в Комарово на кладбище. Такой друг нашелся. Он приезжал очень издалека, отпущенный навестить могилу отца. Не виделись мы с ним 8 ½ лет. Перед отъездом он позвонил Элико и сообщил даты рождения и смерти С. С. Гитович. На могильном камне высечено:
— Ребята… — Она подняла руку, требуя внимания. — Сейчас мы войдем в музей. Это будет вашим первым уроком истории. Здесь, в этом здании, все сохранено в том виде, каким оно было на заре освоения планеты. Тут вам покажут Дабог, каким его увидели наши далекие предки четыреста лет назад. А теперь пойдемте…
Сильва Левина-Гитович
1913–1974
(Александр Ильич — 1909–1966.)
Преподаватель — молодая, можно даже сказать юная, стройная девушка лет восемнадцати–девятнадцати, — не колеблясь, нажала кнопку, прятавшуюся в углублении стены, сбоку от ворот. Очевидно, что она уже не в первый раз приводила сюда группы учеников начальных классов, только приступавших к изучению курса истории и экзобиологии родной планеты. Для нее это была серьезная, увлекательная практика после окончания высшего учебного заведения.
Недавно я (в пятый, кажется, раз) перечитал Вашу «Туею» (и читал молодому другу — вслух). Вот кто мастер литературного портрета — Вы, дорогая Лидия Чуковская!
Дарья Дмитриевна Кречетова, вчерашняя выпускница государственного университета Дабога, поправила выбившуюся из–за уха прядку волос и улыбнулась кому–то из ребят.
425. А. И. Пантелеев — Л. К. Чуковской
Огромные, массивные створы ворот дрогнули и начали открываться, медленно расползаясь в стороны.
Ленинград. 28.IX.77.
Дети, которые несмотря на присутствие учителя возбужденно перешептывались между собой, невольно притихли, глядя на движение двух многотонных плит.
Дорогая Лидочка!
Помещение, которое открылось за ними, выглядело достаточно тесным.
Машу отпускают лишь на побывку — на 2–3, а бывает и на 4 дня. Читает немного. Но стихи — каждый день и помногу. И просит новых.
— А мы поместимся там? — забеспокоился кто–то из ребят.
— Не волнуйся, поместимся… — мягко успокоила его Даша, делая шаг вперед и подавая тем самым пример остальным.
Только сейчас я понял, как много зла сделала в Машиной судьбе школа. Она очень хорошо читает «Крестьянский грех» Некрасова. Но недавно призналась:
Класс вслед за ней послушно потянулся внутрь квадратного тамбура. Когда все вошли, тесно обступив единственного взрослого, ворота дрогнули и начали также медленно смыкаться, отсекая солнечный свет.
— Все-таки они занудливые, эти стихи.
Это оказалось и любопытно и жутковато одновременно. Кто–то из девочек взвизгнул…
Да, тенденция, которую всячески подчеркивали школьные учебники и школьная программа, — лезет для нее на первое место в этой прекрасной балладе.
Учительница улыбнулась, успокаивая детей.
Читает и второсортных и третьесортных поэтов. Но когда читает, скажем, Огарева, радуюсь, что это те стихи, которые любил Бунин (во вкусе ведь Вы ему не откажете). И из К. Р.
[560] читает не худшее.
— Сейчас мы с вами находимся в так называемом «шлюзе» — переходной камере, расположенной между внешним миром и внутренними помещениями бункера, — объяснила она притихшей детворе. — Несколько веков назад атмосфера нашей планеты хоть и содержала в себе достаточно кислорода для дыхания, но была опасна для человека из–за множества чуждых нам микроорганизмов. Поэтому наружу приходилось выходить в защитных костюмах и герметичных шлемах. Здесь, в этой камере, вернувшихся с поверхности людей ждала процедура дезинфекции…
С В. И. Глоцером мы поддерживаем переписку. По-другому не скажешь. Относительно же его статьи — вот что я недавно обнаружил: с апреля, т. е. почти полгода, я ни разу не перечитал эту статью. Не возникало желания.
Перед тем как я лег в больницу, мне звонила редактор Шнитникова (о ней В. И. в свое время сказал мне: умная, милая, интеллигентная). И вот что она мне сказала:
Словно в подтверждение ее слов под потолком вспыхнул резкий неприятно голубой свет ультрафиолетовых ламп, а из крошечных отверстий в стенах потянуло горячим, сухим, пахнущим медикаментами воздухом.
— А. И., я перечитала буквально все, что было написано о Вас, начиная с Чуковских, Горького и Маршака и кончая Путиловой, Сарновым и пр. И должна сказать, что нет второй такой скучной и неоригинальной работы, как статья Глоцера.
Ребята стояли, тесно прижавшись друг к другу, заинтригованные, озадаченные и немного испуганные. Все это было так непохоже на их родной Дабог… Неужели когда–то давно теплая, приветливая планета действительно была настолько враждебна к их предкам, что тем приходилось прятаться под землей, за оболочками из бетона и стали?! Трудно представить — чтобы выйти на улицу, нужно было надевать громоздкий скафандр со шлемом!.. Совсем как в космосе…