— Неплохой денек, верно?
— Хотя могло бы и поливать.
— Думаю, не польет. Время обеда. Я тут подумал, не пригласить ли вас прогуляться. Вместе с Сандрой, конечно.
— Сандры нет дома. Она нанялась убрать несколько съемных квартир в Уэллсе. Готовятся к наплыву гостей.
— А что насчет вас?
Она отлипла от дверного косяка.
— Заходите. — Оглядела свои джинсы и хмыкнула. — Пожалуй, стоит обратиться к фее-крестной, а?
— Ну, особо наряжаться не стоит… Я думал, мы заглянем в паб…
— Дайте мне пять минут.
Когда она вернулась, на ней были другие джинсы, линялые, но чистые, и белая рубашка с расстегнутым воротом. Волосы она расчесала и распустила, теперь они волной ниспадали на плечи и спускались по спине до лопаток. В солнечном свете рыжина казалась текучей, что ли. Ральфу сразу вспомнился цвет кремового шерри, который друзья его отца, мучаясь чувством вины, позволяли себе пригубить каждое Рождество. «Мне всего полбокала, мистер Элдред, спасибо». Он взял в руки прядь ее волос, пропустил сквозь пальцы. Эми стояла неподвижно, точно послушное животное.
— Простите. Кое-что вспомнилось.
— Хорошее, надеюсь?
— Скорее печальное.
Поехали вдоль побережья. За Бранкастером показалось море, серая линия которого неуклонно разрасталась. Остановились у отельчика, в котором Ральфу доводилось бывать; окна здания выходили на болота и на заросли тростника. Выяснилось, что в ресторане они сегодня первые. Официантка принесла меню.
— Что будете пить?
— Мне виски, — решительно сказала миссис Гласс.
Принесли два стакана, предусмотрительно поставили рядом друг с дружкой. В сложенном из камней очаге горели дрова, и пламя выводило свою негромкую песню; в середине бледный огонь едва тлел, зато по краям поленья обуглились до седины: дерево превращалось в пыль. На соседнем столике стояла ваза с тюльпанами: стебли клонились вниз, яркие головки словно парили в воздухе, как бы норовя оказаться подальше от сосуда.
— Есть лобстеры, — заметил Ральф, заглянув в меню. — Хотите?
— Спасибо, конечно, но я к ним даже прикасаться боюсь. У меня врожденная неприязнь ко всему с раковинами. Мой муж был краболовом, работал в Шерингеме. Правда, давно это было. Я не видел его уже шестнадцать лет.
— Значит, Сандре было тогда сколько? Два года?
Миссис Гласс кивнула.
— Но Сандре он не отец. — Она взглянула Ральфу в лицо. — Я вас шокировала?
— Бросьте, Эми. Нужно что-то посерьезнее этого, чтобы меня всерьез шокировать. Я вовсе не живу затворником, как вам известно.
— Когда Сандра рассказала мне о вас, я сперва решила, что вы затворник и есть. Спросила у нее, чем отец Джулиана зарабатывает на жизнь. А она ответила — творит, мол, добрые дела. Я решила, что вы церковник.
— Я мог бы им стать, полагаю, сложись обстоятельства чуть иначе. Мои родители были бы чрезвычайно довольны. Но в молодости я не слишком-то рвался доставлять им удовольствие.
— Вы ведь были миссионером, правильно? Лишнее доказательство моего невежества — пока Джулиан мне не растолковал, я думала, что все миссионеры непременно священники.
— Нет, ни в коем случае. Врачи, ученые — все, кто может оказаться хоть в чем-то полезным. Мы занимаемся вовсе не тем, что обращаем людей в свою веру.
— Насколько я понимаю, там и не требовалось никого обращать.
— В целом да. Но мы отличались от тех миссионеров, которых рисуют карикатуристы. Никто не таскал с собой складной орган и не вопил: «Восславим Господа!»
— Рада, что я не видела этих картинок. — Ее улыбка увяла. — А еще Джулиан рассказал, что вам пришлось посидеть в тюрьме.
Теперь кивнул уже Ральф.
— Это был пустяк, — сказал он, отгоняя назойливые воспоминания о втором, после отца, главном страхе своей жизни.
— Джулиан вами гордится.
— Вот как? Мы никогда с ним на эту тему не говорили.
— Ну да, он считает, что вам неприятно об этом вспоминать.
— Мы с Анной стараемся забыть этот период нашей совместной жизни. Образно выражаясь, загоняем под спуд.
— Пока вы были в тюрьме, с вами плохо обращались?
— Нет. Говорю же, ерунда полная. Будь все плохо, мы немедленно вернулись бы домой, как только нас освободили, а вместо того мы двинулись на север, в Бечуаналенд. И задержались там.
— Для Джулиана тут кроется некая тайная. Он не понимает, почему вы не хотите рассказывать детям. Строит всякие домыслы.
— Наша дочь Кит пережила тот этап, через который проходят все дети — когда видишь в родителях героев. Она тоже не могла понять, почему я не укрылся в болотах, не присоединился к борцам с апартеидом, не сидел на улице перед воротами посольства ЮАР.
— А почему, кстати?
— Потому что все гораздо сложнее, чем кажется этим недоумкам, которые болтаются вокруг посольства со своими транспарантами. Честно сказать, мне надоело, что они вечно прикрываются Южной Африкой, чтобы показать, какие сами замечательные. Все такие сердобольные, такие озабоченные, хотя никто из них в жизни не был в этой стране и знать ничего не знает о тамошнем народе. Можно подумать, сами все из себя безгрешные, ангелочки прямо!
— Извините, я не хотела вас расстроить.
Ральф покачал головой:
— Это вы простите, что я сорвался. Обычно сдерживаюсь, но — накипело… Понятно, детям такое не объяснишь.
— Смотрю, вы не склонны с ними откровенничать?
— Нет.
Ральф взял стакан, залпом осушил и попросил принести еще виски.
Подали ветчину, цыпленка и печеный картофель. Ральф сменил тему, перевел беседу с прошлого на настоящее, на отношения родителей и детей. Ему хотелось расспросить Эми о ее жизни, но он не ждал, что она станет делиться подробностями, тем более что сам продемонстрировал явное нежелание вспоминать собственную молодость. На десерт был шоколадный мусс, кофе и еще виски, а потом Эми сказала:
— Думаю, пора и честь знать.
Он отвез миссис Гласс домой. На повороте с холма к дому им встретилась полицейская машина. Двое офицеров в салоне — лица старательно равнодушные — одновременно уставились на спутницу Ральфа. Затем один что-то сказал другому. Ральф притормозил, дожидаясь, пока полицейские уедут.
— Хорошо, что у меня нет оружия, — как бы вскользь заметила Эми, — иначе я давно пристрелила бы эту парочку. Вечно тут шныряют, что-то вынюхивают. Всячески дают понять, что они тебя запомнили.
— Это из-за тех неприятностей с налогами?
Она покосилась на него.
— Я не поблагодарила вас за деньги, Ральф. Спасибо.
— Что? Нет, я не… Только не подумайте, что я напрашиваюсь…
— Дело в том, что мы с Сандрой регулярно ездим на рынки. А эти полицейские считают, что мы торгуем краденым. Что воры приносят нам свою добычу, а мы ее продаем.
— А вы и вправду этим промышляете?
— Думаете, я призналась бы?
— Ну, мне просто хочется знать.
— О сыне заботитесь. — Эми побарабанила пальцами по приборной доске. — Это я могу понять. Не волнуйтесь, Ральф, не придумывайте себе невесть чего. Или я похожа на тупицу? Я ведь знаю, что они следят за мной. По-вашему, я сплю и вижу, как Сандру увезут в тюрьму прямо из зала суда?
— Простите, — извинился Ральф.
— Я не желаю отправляться в тюрьму. Я не такая, как вы. Ваша Анна, должно быть, очень мужественная женщина. Я бы, наверное, билась головой о прутья, пока бы меня не отпустили — или пока бы не покончила с собой.
— Если полицейские продолжат вас донимать, сообщите мне. Я подам жалобу.
— А где вы будете, когда жалоба вернется в местный участок для проверки? — Эми улыбнулась, смягчая резкость своих слов. — Заходите, я сварю нам кофе.
— Нет, мне пора, к сожалению.
Скажи она — да ладно, заходите, это всего на пять минут, он бы, пожалуй, поддался на уговоры. Он хотел, чтобы его упросили. Однако миссис Гласс сказала: «Ясно. У вас небось дел по горло, да?», и открыла дверцу со своей стороны.
— Мне понравилось, честно. Приятное разнообразие. Вообще-то раньше меня никто никуда не возил. — Она наклонилась, поцеловала его в щеку. — Спасибо, Ральф.
Он промолчал. Развернулся. Уехал.
Минуло три недели, на протяжении которых он изредка возвращался. И всякий раз предварительно убеждался, что его старший сын в этот день к Глассам не приедет.
Десять утра. Ветер. У задней двери торчит Дэниел Палмер. Он не любит приходить без приглашения, чувствовать себя незваным гостем, но этим утром подыскал удобный предлог.
— Привет, Кит. Значит, ты вернулась совсем?
— Только на лето, — уточнила она.
— Как экзамены?
Кит пожала плечами. Дэниел следом за ней прошел на кухню.
— Мы с Джулом только-только поставили чайник, — обронила Кит таким тоном, чтобы до гостя дошло: никто не собирается перед ним стелиться и рассыпаться в любезностях
— Как дела, Джулиан? — Брат Кит молча кивнул, и Дэниел принялся разоблачаться, снимать новую куртку для верховой езды, со множеством клапанов, пряжек и карманов, причем в самых неожиданных местах. — Ездил в Вуд-Доллинг, смотрел амбар под переделку. Думаю, получится дом на четыре кровати.
— Тебе виднее, — отозвался Джулиан.
Кит вопросительно изогнула бровь.
— Они пробивают окна там, где не должно быть окон, и прорезают двери там, где не должно быть дверей, — пояснил Джулиан.
— А чего ты ждал? — удивилась Кит. — Чтобы люди ходили через ворота, в которые раньше заезжали подводы? И чтобы жили в темноте?
— Еще бы ты не согласилась со своим бойфрендом.
— Он мне не бойфренд.
— Послушайте, — вклинился в семейный разговор Дэниел, — я принимаю вашу точку зрения, но если амбар не переделывать, он попросту развалится.
— Это будет честно, по крайней мере.
— Не понимаю я этого почтения к оригиналам, — задумчиво сказал Дэниел. — Амбар-то не подлинный. Я знаю, изучил его историю. Свод крыши полностью изменили в восемьсот восьмидесятых. Наверное, именно тогда он и начал разрушаться. И за последнюю сотню лет его неоднократно чинили.
Джулиан вообразил себе амбар, о котором шла речь, его крышу — поросшую мхом, словно вздыбленную, дающую густую тень в солнечный денек.
— Это еще не повод все сносить. Он простоял в таком виде ровно столько, сколько я себя помню.
— Сдается мне, мы склонны переоценивать древность, — заметила Кит. — Взять хотя бы эту куртку Дэниела…
— Берись за нужные пуговицы, сестренка, не перепутай.
— Джулиан, ты что, решил организовать дозор за амбарами? Тоже дело.
— Вроде того. — Джулиан повернулся к сестре. — Я поехал к Сандре.
— Куда же еще! — фыркнула Кит.
Когда Джулиан ушел, Дэниел сказал:
— Похоже, твой брат от меня, мягко говоря, не в восторге.
— Чепуха, — отмахнулась Кит. — Он, конечно, считает тебя бестолковым и невежественным делягой, жадным до денег, но ты ему нравишься. Еще кофе? Или печенья с имбирем? — Она протянула Дэниелу жестяную коробку, буквально ткнула в нос. — Не принимай близко к сердцу. У нас сейчас этакая скромная семейная войнушка. Джулиан настаивает на том, чтобы каждый день отвозить Бекки в школу и забирать после занятий. Втемяшил себе в голову, что кругом похитители детей.
— Похитители? Киднепперы? Значит, в округе завелась мафия? — Дэниел усмехнулся. — И за чем они охотятся? За пеналом Бекки?
— Никто пока не смог его разубедить. Бекки вне себя от злости. Именует его машину «так называемым авто» и говорит, что уж лучше бы он напялил на нее те помочи, на которых малышню гулять выводят. Постоянно требует от мамы с папой, чтобы те прикрикнули на Джулиана, а они не хотят. Чем громче она плачется, тем они равнодушнее становятся. Мы с Робином вообще думаем, что родители крупно повздорили по какому-то поводу, но понять не можем, из-за чего именно — при нас они не скандалили ни разу в жизни.
— Все пары ругаются. Это аксиома.
— В журналах еще не то напишут, читай больше. Мои родители — это исключение из правила, даже если такое правило существует. Отец почти святой, от его святости уже тошнить начинает, но дело в том, что он такой и есть. У мамы бывают приступы раздражения, но обычно все быстро проходит. Вот только что, кажется, она готова была затопать ногами — а смотришь, уже улыбается и тоже святее святых.
— Как же вы с ними уживаетесь? — ужаснулся Дэниел.
— То-то и оно. Сама себя спрашиваю.
— Поэтому ты такая дерганая?
— А я дерганая? Наверное, да.
— Не решила еще, как дальше быть? Куда уехать?
— Нет. — Кит поставила кружку на стол. — Я становлюсь похожей на Джулиана. Manana. Не могу выбрать. Не хочу.
— Меня вполне устроит, если ты тут задержишься, — сказал Дэниел. — Ты это отлично знаешь.
Он ждал суровой отповеди, чего-нибудь в духе: я сюда приехала не ради того, чтобы ты за мной увивался, — а вместо этого Кит спросила:
— Слушай, а может… Может, мне податься в Африку? Я попросила прислать бланки заявки…
— По стопам родителей?
— Да, но только не в компании церковников.
— Слишком много обязательств?
— Ага. И потом, я ни во что не верю.
— Ясно. Значит, до сих пор притворялась?
Кит откинула волосы со лба, повела плечами, замялась, подбирая нужные слова.
— Признаваться причины не было. А без причины зачем делать другим больно?
— Не хочешь, получается, играть в открытую?
— Публично записываться в атеисты? Тоже мне, привилегия! Уж лучше амбары спасать, как Джулиан. Больше проку будет.
— Согласен. Но ведь можно поехать волонтером.
— О том и речь. Но мне могут отказать. Насколько я знаю, там нужны квалифицированные специалисты, инженеры, строители и так далее. А я могу разве что английский преподавать.
— Раньше ты об этом даже не заикалась.
— Нет. — Кит с вызовом посмотрела на собеседника. — Между прочим, я озвучиваю далеко не всякую мысль, что приходит мне в голову.
— С родителями уже обсуждала?
— С тобой первым обсуждаю. А, нет, еще с Робином говорила. Правда, он в тот момент корчил рожи перед зеркалом в шкафу, практиковался принимать бесстрастный вид. Полагаю, он меня не слушал.
Дэниел усмехнулся, пригладил рукой волосы.
— Робин у вас — особая статья.
— Все равно полезно бывает потолковать с ним напрямую. Поделиться мыслями. Озвучить их, в конце концов. Самой оценить, насколько они безрассудны, прежде чем ставить в известность все человечество.
— Как по мне, ничего безрассудного в этой идее нет. Хотя, рассуждая эгоистически… я бы не… Погоди, объясни, зачем ты хочешь уехать?
— Потому что Африка мне снится, — ответила Кит. — Очень часто. Извини, если прозвучало глупо. Но никакой другой причины у меня нет.
Дэниел нахмурился:
— Сны хорошие? Или кошмары?
— Ни то, ни другое. Только ощущения, никакой картинки, никаких событий. У тебя бывают такие сны?
— Не готов ответить, — солгал Дэниел. — Я редко запоминаю сны.
— Вот они, мужчины! — патетически воскликнула Кит. — Это вы низшая форма жизни. Живете в настоящем, как собаки с кошками.
— Ладно, ладно. Мне пора идти. — Дэниел сдвинулся на краешек стула и принялся возиться с пряжками и клапанами своей куртки.
— Ну разумеется! Не медли, о дитя фортуны, тебя ждет очередная бесценная консультация! Женщина, можно сказать, душу ему изливает, а он, естественно, удрать намылился!
Дэниел робко улыбнулся, встал, чуть поклонился у двери.
— Могу я навестить вас снова, мисс Кэтрин?
Кит тряхнула головой, отчего волосы взметнулись над плечами, о негромко зарычала. Дэниел поспешил захлопнуть дверь. Кит опустилась на стул и замерла, обхватив себя руками за локти. Она чувствовала, что слезы подступили вплотную. И не понимала, с чем это связано.
К тому времени Кит провела дома уже добрый десяток дней. Поначалу все шло как обычно: Эмма встретила ее на железнодорожном вокзале Нориджа. Обязательный чай у тетушки был неплохим способом снова влиться в семью. Но на сей раз Эмма выглядела какой-то отстраненной, поглощенной собственными мыслями и пребывала в дурном настроении.
— Что случилось? — спросила Кит. Наверное, тоскует по Феликсу, подумалось ей, чувствует себя одинокой.
Едва она ступила на порог Ред-хауса, на нее обрушилась тяжесть семейной атмосферы. Хотя нет, не обрушилась и не тяжесть; правильнее было бы сказать, что эта атмосфера мгновенно запустила в нее свои щупальца. Стылая пелена растерянности и отчаяния… Ей сразу почудилось, что в доме происходит что-то плохое и глупое, наступает медленно, неотвратимо, что-то такое, чего домашние не в силах постичь.
Эта атмосфера высасывала силы; Кит ощущала себя уставшей, смертельно уставшей. Из Лондона она уезжала относительно здоровой и крепкой, разве что присутствовало опустошение, вполне обычное после экзаменов. Строишь планы, думаешь, вот получу бумаги и учиню то и это — а потом не делаешь ничего. Превращаешься в ракушку, внутри которой мышцы, утомленные усилиями. Ожидаешь наслаждения свободой, а понимаешь, что заперта в привычном теле и вынуждена подчиняться привычной рутине; ждешь облегчения и счастья, а получаешь повседневную скуку, беспросветную хандру, извращенную тоску по тем дням, когда корпела с утра до вечера над книгами, делала выписки и засиживалась до рассвета.
Но дома это стандартное, типовое разочарование сменилось полным изнеможением, которое заставляло руки и ноги дрожать от любого усилия, душевного или физического. Кит стала находить неожиданное, непостижимое, болезненное удовольствие в том, чтобы ложиться спать засветло. Свою кровать она развернула так, чтобы лежать лицом к окну. Добыла себе две дополнительные подушки и, подложив всю гору под голову, лежала с открытыми глазами, наблюдая, как бегут по небу облака, как кружат в воздухе птицы.
Анна приносила ей еду на подносе — вареные яйца, дольки аккуратно очищенного апельсина, тонкие печенья с корицей, теплые, прямиком из духовки. «Не надо, — попросила Кит. — Не надо, мама, хорошо?» Она обрела странное утешение в осознании того факта, что больше не голодна; с самого детства никто не назвал бы ее худышкой, а потому опасности зачахнуть от недоедания не существовало.
Впрочем, ей доставляла удовольствие фантазия довести ситуацию до крайности. Она воображала, как умирает. Видела себя постаревшей, очень слабой, совсем обессилевшей. Жизнь вытекала из нее, но она знала, что успела многое познать. Ни о чем не сожалела, завещание составила заблаговременно, незаконченных дел не имела. Умирала так, как положено умирать святым. А длить земное бытие становилось все труднее, словно накатило утомление за все годы жизни, и веки норовили смежиться сами собой… «Быть может, — думала она, — у меня железистая лихорадка, такая особая болезнь, которая подведет итог моему сроку…»
Потом она заснула — и была разбужена доносившимися снизу звуками: дом готовился к ежевечерней программе — звонил телефон, шуршали автомобильные шины у входа, хлопали двери, звенели кастрюли, грохотал уголь, который засыпали в устье печи, Робин с топотом промчался по лестнице в свою комнату, за ним прошел Джулиан, а с кухни слышался звонкий голос Сандры Гласс, вопрошавшей: «Анна, почистить морковку?»
Семейная жизнь, чтоб ее. Сандра была первой, кого Кит встретила, когда тетушка Эмма высадила ее у калитки. Девушка держала в руках бельевую корзину. Когда Кит вылезла из машины, Сандра, привстав на цыпочки, накинула на веревку белую ночную сорочку — новенькую, нераспакованную до отъезда, — которую Дэниел подарил Кит на прошлое Рождество. Щеки Сандры разрумянились от усердия и от ветра, и она выглядела настоящей красавицей.
— Твоя мама мне одолжила, — объяснила она. — Я у вас ночевала. Надеюсь, ты не против? Я ее поглажу, и она будет такой же, какой ты ее оставила. Я хорошо глажу.
Кит сдвинула брови.
— Оставь себе, если хочешь. Это очередной бзик Дэниела с его старомодными вкусами.
Она втащила в дом свой багаж, а потом целый час просидела на кухне, вяло отбиваясь от попыток Сандры поухаживать за нею, приготовить ей яичницу, отнести наверх сумки; не стала греть себе чай, не сходила в уборную, не смыла с лица копоть лондонской подземки. Просто сидела, не в состоянии перебросить мостик от прошлой жизни к той, которая ее отныне ожидала.
Минуло несколько дней; она ощущала, что угасает от неведомой, безымянной хвори. Ее словно окружало безликое белое пространство, пустота, расползавшаяся во все стороны. Она сознавала, что только ей суждено поставить диагноз и исцелить ту болезнь, которая поразила дом, восстановить этот внезапный дефицит счастья, обуздать мнимо неумолимое схождение во мрак.
Чуть погодя — Кит не сомневалась, что так оно и будет, — ее отец улучил возможность поговорить. Он искал разговора, а она не знала, что ему сказать. Но вскоре предстояло решить, вернется ли она в Лондон, согласится ли поработать в фонде. Жить в хостеле, проникаться духом демократии, соприкасаться со всеми слоями общества, забыть о старомодных бзиках. Самое главное — не судить других.
— Не хочу на тебя наседать, — начал отец. — Джулиану мы предоставили полную свободу, и не хотелось бы, чтобы ты подумала, что тебя мы в отместку пытаемся каким-то образом ущемить. Но, видишь ли, у меня куча заявлений от людей, которые ищут работу, которым нужна практика, прежде чем поступать на курсы социальных работников…
— Понятно, папа, — перебила Кит. — Я веду себя как эгоистка. — Она провела пятерней по волосам. Ральфу сразу вспомнилось, как приглаживала волосы Эмма — в Норидже, много лет назад. — Все дело в том, что до определенного момента жизнь кажется простой. Ходишь в школу. Поступаешь в университет. Думать ни о чем не надо, все решено заранее. Поступаешь так, как от тебя ждут. А затем тебе предлагают сделать выбор, и ты… ну, не знаю… застреваешь, что ли… Я и застряла. — Она принялась заплетать косу, не слишком туго, не слишком плотно. — Я как изношенный механизм, папа.
— Кризис ценностей. — Ральф понимающе кивнул.
— Так и знала, что должно быть какое-то умное обозначение.
— Извини. Но так и есть.
— А с тобой подобное бывало?
— Еще как бывало, милая, и не раз. Первый случился, когда мне было лет семнадцать…
— Это когда ты поссорился с бабушкой и дедушкой?
— Откуда… Ах да, вы же знаете. Многие месяцы после этого я чувствовал себя так, будто бреду куда-то в тумане, не разбирая дороги. Хочешь, назови депрессией. Я словно задыхался и пребывал в полном смятении. Раз я не мог принимать решения самостоятельно, другие люди принимали их за меня. Именно тогда я подался в преподаватели, хотя, видит бог, совершенно не годился для этого ремесла по своему характеру.
— Разве? Я всегда считала, что ты был хорошим учителем.
— Увы. Учителям необходимо многое знать наверняка и верить в свое знание.
Кит недоверчиво уставилась на отца, пораженная его словами.
— Хочешь сказать, что ты не веришь?
— Господи боже, девочка, я что, похож на человека, который верит во что-то нерушимо?
— Ну, такое впечатление ты производишь. Кажется, что ты веришь, например, в свою работу. А еще — в семейные ценности, в Бога, в лейбористов. В общем, много во что.
— Много во что, — повторил Ральф и задумался. — Не стану отрицать, что мой отец, твой дедушка, действительно много во что верил. Но, смею надеяться, его вера была глупее моей.
Кит усмехнулась:
— Ну да, быть креационистом и устраивать дома скандалы из-за теории Дарвина — это и вправду глупо. Очень по-викториански.
— Мне тоже так казалось. Даже тогда. Но здесь, в Норфолке, мы всегда изрядно отставали от жизни.
— Тебе стоило бы настоять на своем.
— Не все так просто, Кит. Меня могли наказать, причем сурово. В те дни люди не чурались унижать других.
Этими уклончивыми словами отец явно давал понять, что ей самой опасаться нечего — во всяком случае, с его стороны.
— Отдыхай, — сказал он. — А когда отдохнешь, поразмысли на досуге. И ты поймешь, чего хочешь добиться в своей жизни.
Она не стала заводить разговор об Африке. Лучше не надо, твердила она себе, не надо затрагивать темы, чреватые малоприятными последствиями. Но как-то ночью, бродя по сонному дому, она наткнулась на Робина, одиноко сидевшего в холодной гостиной перед мерцавшим экраном телевизора.
— Показывали основные события отборочного матча, — объяснил брат. — Только что кончилось. Уже иду спать. Кофе хочешь?
Кит кивнула, села на стул, бездумно подергала чехол и сказала:
— Между прочим, любая другая семья давно вынесла бы этот стул на поживу мусорщикам.
— Никогда не обращал внимания, — откликнулся Робин.
— Ты прямо как твой отец! Неужели ты не видишь, какое тут все убогое? Как бедно мы живем?
— Мы вовсе не бедствуем, — возмутился Робин. — Вот миссис Гласс и Сандра — да, они бедные. Бек потешается над Сандрой, когда та хвастается, что отыскала новую юбку в благотворительной лавке.
— Бек просто дурочка, пока мало что понимает. В ее возрасте думаешь, что ты уже взрослая и разумная, я хорошо это помню. А на самом деле разумности и отзывчивости в тебе — как в вышибале из ночного клуба.
— Тебе-то откуда знать про ночные клубы?
— Я знаю ровно столько, сколько положено дочери двух святых. — Кит огляделась по сторонам. — Так что там насчет кофе?
Когда Робин принес напиток — современный кофе, серый, чуть теплый, без сахара, — Кит спросила брата:
— Ты ведь меня понимаешь, да? Мама старается изо всех сил, следит за домом, за нашей прожорливой печкой, за развалюхой, которая у нас вместо стиральной машинки, за треклятым антикварным пылесосом. А отец привозит домой громоздкие вешалки из Ярмута, улыбается, точно Иегова, и пребывает в полной уверенности, что исполняет свой родительский долг. Ты никогда не задумывался, почему мы обязаны все время быть хорошими и добрыми, почему считается, что у нас обостренная совестливость, почему каждое лето нас донимают гости?
— Кстати, скоро подвезут новую порцию гостей, — сообщил Робин. — Морлоки, йеху, шлюхи и содомиты.
— Вот скажи, почему мы не можем жить нормально, как все? Жить для себя?
Робин уставился в мерцающий экран телевизора.
— Хейнс сделал 184 рана, — произнес он задумчиво. — Носился по площадке как демон. А Вив Ричардс сделал 145. Боже, храни Англию. Честно, Кит, не знаю. Если хочешь разбогатеть, почему ты не вышла замуж за Дэниела?
— Во-первых, он не звал, а во‐вторых, я не хочу замуж. И потом, замужество — не карьера. Как по-твоему, в какое время мы живем — в эпоху Уилли Грейса
[31], что ли?
— Хотел бы я жить тогда. — Робин вздохнул. — Ну, так что ты намерена делать дальше? Продолжишь бродить по дому и действовать всем на нервы?
— Я что, и вправду всех извожу?
— Бывает, конечно. Но ты учти, что есть еще Джулиан со своими сельскими бреднями и Бек, которая застряла в развитии на семилетнем возрасте. Я единственный среди вас, кто видит хоть какой-то смысл в жизни.
— Ты у нас вообще герой, — фыркнула Кит. — Ходячая добродетель с хоккейной клюшкой. Или с крикетной битой. Ты бы еще записался в школьную секцию бокса, получил бы шлем с подкладкой. Тогда бы с тебя и вовсе портреты писать начали.
Посидели в молчании — Робин на диване, Кит на стуле, подобрав под себя ноги. Ночная сорочка из сетевого магазина одежды жала под мышками, но в остальном была в самый раз — не чересчур короткая и не слишком длинная.
— Знаешь, Робин, а ведь мы с тобой впервые разговариваем серьезно.
— Разве? По-моему, ты меня просто шпыняешь.
— Брось. Ты же видишь, что творится, верно?
— Допустим, вижу.
— И что думаешь?
— Думаю, почему мы вдруг стали такими несчастными, такими трепетными. Почему носимся с Джулианом и с его блажью.
— А ты ждал, что отец прилюдно его высмеет?
— Что-то я не замечал за папой склонности высмеивать других. — Робин снова уставился в экран. — Вест-Индия — 518 очков. — Он скривился. — Только дождь может нас спасти. Что ты там говорила на днях, что намылилась в Африку?
— Да, хочу туда поехать.
— Повторить путь родителей, все такое?
— Может быть.
— С чего вдруг? Решила подражать?
— Почему сразу «подражать»? И как я могу им подражать, если даже не знаю толком, что там с ними было? Ну да, их посадили в тюрьму, но и Эмма избегает разговоров на эту тему, остается лишь гадать, что с ними произошло и…
— Пытали их или нет, — докончил Робин.
Кит внимательно посмотрела на брата.
— Я никогда не могла произнести это слово, даже мысленно.
— Нужна закалка. Я тренировался.
— Но я не перестаю спрашивать себя — с какой стати их вообще туда понесло? На мой взгляд, от этих миссий попахивает колониализмом. Как-то спросила папу, но он ответил, что тогда это казалось правильным поступком. Я знаю, он добрый человек, в чем-то практичный и действительно помогает людям; мне нравится, что он это делает. А вот от меня самой какой прок?
— Если ты в самом деле сбежишь в Африку, то не ради того, чтобы сделать что-то для своей страны, сестра. Ты сбежишь ради себя.
— Сказать, что сильнее всего меня бесит? — справилась Кит. — Что я родилась там, в Бечуаналенде — сегодня это Ботсвана, — но ровным счетом ничего не помню.
Размышляя об Африке, она воображала бескрайние просторы, свежий воздух и яркий свет, палящее солнце, зной которого стерилизовал все вокруг, выжигал всякую скверну. Когда ей попадались на глаза фотографии несчастных детишек, жалобно смотревших с плакатов, что призывали бороться с голодом, она ощущала, что эти снимки противоречат картине, созданной воображением. И не знала, что думать, когда видела фото из Южной Африки: суровые мужчины в костюмах и шляпах, железнодорожные пути, дым, тянущийся в серое, как гранит, небо.
— Хотя нет, кое-что я помню. Первое воспоминание — это ощущение жары.
— Неожиданно, — саркастически прокомментировал Робин.
— Ну да, кто бы мог подумать. Но могут ли быть у тела собственные воспоминания, о которых разум и не подозревает? — Кит подумалось, что африканская жара буквально въелась в ее поры, словно солнце прожгло ее насквозь. — По сей день я сильно удивляюсь, когда начинаю мерзнуть. Кажется, что так не может, просто не должно быть. — Она помолчала, глядя на брата, будто проверяя, следит ли тот за ходом ее мыслей. — А еще есть другое воспоминание. У нас была няня. Мама говорит, ее звали Фелисия. Она носила меня привязанной к спине. Помню, как прижималась щекой к ее телу между лопатками, помню жар ее кожи через платье. Забавно, правда? Я была тогда совсем крохотной, но вот запомнила. И Джулиана помню. Видимо, уже позже меня на спине таскать перестали, а его как раз носили — головка повернута вбок, пухлые ручки и ножки болтаются… Я точно знала, что он чувствует — чужая кожа под щекой, чужая кость упирается, — Кит запнулась, — упирается тебе в висок, хотя, конечно, ты и слов таких-то не знаешь, ощущаешь все костяшки няниного позвоночника, а ее платье — всего-навсего прослойка между двумя кожами…
— Странно, — согласился Робин.
— А я о чем?
— Другое странно. Джулиан родился не в Африке.
— Ты ошибаешься. Я видела его своими глазами.
— Это ты ошибаешься. Посчитай на пальцах, если так не получается. Джулиан родился уже после того как мама с папой вернулись в Англию.
— Кого же я тогда видела? Кого запомнила?
Брат не ответил. Оба задумались, кем мог быть этот младенец. Кит твердила себе: я помню Фелисию, ее кожа пахла луком и дешевым мылом.
— Наверное, ты что-то напутала, — сказал Робин. — Ты сама была еще маленькой. Может, нафантазировала и приняла за воспоминание.
Кит покачала головой:
— Нет, я ничего не путаю. Может, это был соседский младенец? Звучит логично, но сразу встает другой вопрос: каких именно соседей? Я спрашивала родителей, каково было жить там. Они оба говорили, что тяжелее всего было одиночество, мол, вокруг никого, только мы.
— Уверена, что они тебя не обманывали? — Робин зевнул, потянулся, но Кит видела, что завладела вниманием брата, тот слушал ее, ловя каждое слово, а это его потягивание, этот зевок были не более чем позой, игрой в умудренного опытом циника. — Может, это был ребенок самой Фелисии?
— Нет, — твердо возразила Кит. — Как могла Фелисия родить белого ребенка? Это был Джулиан, зуб даю.
Снова наступило молчание. Затем Робин встал, сходил на кухню, сделал еще кофе на двоих и принес кружки. Напиток был таким же холодным и безвкусным, как и предыдущий.
— А ты помнишь Джоан? — спросила Кит. — Ту женщину, которая порезала себе запястья у нас на кухне?
— Нет. Давно это было?
— Тебе было то ли шесть, то ли семь.
— Нет. Кстати! — Робин многозначительно покивал. — Я вроде должен помнить, но не помню. Память — штука странная, ненадежная, работает, как ей вздумается.
— Наверное, тебе просто не рассказывали. А сам ты играл на улице и ничего не видел.
— Что конкретно произошло?
— Я ее перевязала. Потом она пропала — собрала вещи и ушла. Я часто прикидывала, куда она могла податься.
— Отец наверняка знает.
— Угу. — Кит вздохнула. — Мы живем в его тени. Кажется, что-то такое я пыталась втолковать Дэниелу.
Они просидели в гостиной до трех и почти задеревенели от холода. Кит размышляла о своем, Робин тоже о чем-то думал. Потом, не обменявшись ни словом, зашевелились, потянулись, встали.
Наверху лестницы Кит сказала:
— Робин, вот тебе еще загадка. Больное сердце. Мамино больное сердце, от которого она якобы страдает. Я долго гадала, почему, если у нее слабое сердце, она выглядит вполне здоровой. Может, это просто образное выражение. Ну, вроде разбитого сердца, на которое столько жалуются?
Робин поежился — явно не от холода.
— Это плохо, да?
— Не то чтобы совсем плохо, — ответила Кит, — но где-то близко.
Робин поцеловал сестру в щеку. Они молча разошлись, нырнули в холодные постели и мгновенно заснули.
День: на пляже Бранкастера Ральф протянул руку Эми Гласс, как если бы без его поддержки та унеслась бы по ветру осенним листом.
— Я водила сюда Билли, — сказала Эми. — Своего пса.
Галька проседала под ногами и отползала в стороны при каждом шаге.
Лето было в разгаре. Небо походило на перевернутую вверх дном чашу из ляпис-лазури. Поодаль от моря, в стороне от дюн и песчаного тростника, ютились за переносными загородками редкие отдыхающие. При них скучали собаки, выдрессированные, приученные к повиновению, но явно томимые желанием побегать по камням, порезвиться на солнышке и сунуть лапы в воду.
— А ведь когда-то море было теплым, — поведал Ральф, привлекая Эми ближе. — Как в тропиках. Но тогда не было людей, чтобы насладиться этим теплом.
На пляже Кромера обнаружили кости бизона, рога дикого оленя, останки диких лошадей. В Ист-Рантоне водились слоны, в Оверстрэнде — медведи, в Вест-Рантоне бродили дикие кабаны. Вспомните об этом, — прибавил Ральф, — когда смотрите на фургоны кемперов, когда ловите запах жареного лука от прибрежных ларьков с хот-догами.
Я нашел кое-что, когда был мальчишкой, — признался он. Эми прижалась к нему, чтобы расслышать, что он говорит. — Грифею.
— Что это?
Ральф провел пальцем по ее ладони, как бы рисуя очертания. Не стал повторять название, слетевшее давным-давно с уст мужчины в балаклаве: еще не хватало, чтобы между ним и Эми влез дьявол.
— Раковина? Древняя? — Ее светлые глаза завораживали. — А сегодня мы такую не найдем?
— Я отыскал свою не здесь, а возле Уитби. И с тех пор не находил ничего столь же любопытного.
— Повезло, значит.
Эми вложила свою руку в его ладонь. Он ощутил, как обручальное кольцо на ее пальце трется о его кожу. Сын Ральфа, Джулиан, смастерил воздушного змея и запустил его на выходных на пустоши под Холтом; он дал этому змею имя «Сандра Гласс». Но Сандра еще совсем юная, этакие мелочи ее радуют, а взрослой женщине не подаришь деревяшки с полотном, взрослую женщину не вдохновишь полетом змея над волнами. Эми принадлежала этому побережью, в бриллиантах которого числились яшма, моховой агат и халцедон. Такой, как она, следовало бы прыгать с прибрежных утесов и носить не обручальное, а поминальное кольцо, в память о былой, утраченной жизни. И не забыть еще янтарь: его вымывает на берег близ Марша, он ждет счастливчиков, способных углядеть тусклый блеск в путанице водорослей на облизанной волнами гальке.
— Все, хватит. — Эми обхватила себя руками за плечи, словно пародируя спортсмена, страдающего от боли. — Я нагулялась.
Она выпрямилась, откинула волосы со лба, кое-как собрала их в наспех завязанный хвост. Ральф взял ее за руку. Они повернулись, и ветер ударил им в лица. Теплый ветер, моментально запорошивший кожу песком. Сквозь прищуренные глаза они видели, как песок клубится впереди, точно дым. Порой приходилось останавливаться, заслоняться ладонями. Песок забивался в рот, скрежетал на зубах. Казалось, ты вынужден грызть мелкие бриллианты.