— И пошли они, солнцем палимые, — мрачно проговорил Князев, шагавший сзади. — Вот тебе и тройка — семерка — туз, вот тебе и забинтованная шея. И даже группа крови совпала…
Митин обернулся к нему:
— Между прочим, у меня кровь тоже третьей группы. А ведь не будь этой аварии в Новых Черемушках, пожалуй, взяли бы с вами этого Крикунова.
— А как же иначе! Все ложилось, как на полочку.
Князев подумал, что сейчас Сергей Петрович начнет длинный разговор о том, что закон очень острое оружие и обращаться с ним надо предельно осторожно, но тот сказал с легким вздохом:
— И сидел бы он сейчас в камере… А мы с вами вечером пошли бы в кино…
— На интересную картину, — в тон ему продолжил Князев, — про то, как злые люди осудили невиновного.
Глава восьмая
Неудача с Крикуновым не обескуражила следователя. «Все идет нормально, — думал он, возвращаясь в свой таксомоторный парк, — возникают и не подтверждаются одни подозрения, на смену им придут другие, которые, возможно, тоже окажутся несостоятельными. И это даже хорошо: по методу исключения чем их больше, тем ближе к истине».
Не может быть, чтобы этот ночной разбой был внесен в список нераскрытых дел. Особенно при таких благоприятных условиях, когда известны приметы грабителя и цифра из номерного знака его машины.
Так оно и оказалось: рабочий день уже закончился, когда Бабин, осматривая одну из машин, снятых диспетчером с липни, нашел в ней большую пластмассовую пуговицу. Она была серого цвета со светлыми прожилками, явно женская. Обнаружил он ее под передним сиденьем, когда освещал в кузове карманным фонарем каждую щелочку и уголок.
Он сразу подумал, что пуговица принадлежит жертве, оторвалась от ее пальто во время борьбы, и на ней должны быть следы пальцев Укладовой. Ведь пуговица — это такая деталь одежды, к которой люди чаще всего прикасаются пальцами. Его не нужно было учить осторожности: чтобы не повредить могущие быть на пуговице отпечатки, он раскрыл карманный нож, осторожно поднял лезвием драгоценную находку и бережно спрятал в спичечный коробок.
— Прошу, товарищи, обратить особое внимание. Это очень важно, — предупредил он понятых.
Митин немедленно примчался в шестой таксомоторный парк.
— Вот, под передним сиденьем нашел! — с довольным видом сообщил ему Бабин, показывая находку. — Вы видели ее пальто, такие на нем пуговицы?
— Кажется, такие… и цвет и форма.
— Говорили, что одна пуговица оторвана? Вот она, пожалуйста! Оторвалась, когда они боролись в машине.
Но следователь, казалось, не разделял его радости.
— Никогда нельзя что-то утверждать. — ворчливым тоном сказал он, продолжая рассматривать пуговицу. — Можно предполагать, но не утверждать. Мне тоже кажется, что эта пуговица от ее пальто. Кажется, понимаешь?
— Я уверен! Вот увидите.
— Буду очень рад. Но надо прежде проверить. Где машина? Кто на ней работал ночью?
— Работал какой-то Астахов. Его домашний адрес я взял.
Они прошли в гараж. Таксомотор № 62–27 ММТ был светло-серого цвета. Утром после ночной смены он прошел мойку, значит, все следы, какие могли быть снаружи, смыты и стерты старательными мойщицами. Молоток, о котором говорила Укладова, лежал в багажнике в щели между запасной покрышкой и крылом. Никаких следов на нем Бабин не нашел.
— Внутри осмотрел все, — сказал он.
Сергей Петрович все же вошел в кузов. Рука его привычно вынула из бокового кармана лупу, и он стал придирчиво водить ею по стеклам, стоикам, обшивке сидении.
— Все, говоришь, осмотрел, Алеша? А плафон на потолке? Иди сюда. — Он потеснился, давая Бабину место рядом с собой.
— И плафон осматривал, — сказал тот, тоже вынимая лупу. — Значит, не так смотрел. Вот тут, видишь?
Две лупы сблизились возле продолговатого матового плафона на потолке, закрывавшего крохотную лампочку. Через сильные стекла на его поверхности были чуть видны слабые, овальной формы следы, похожие на отпечатки пальцев.
— Н-да, — признал Бабин, — вроде похоже.
— Не похоже, а самые настоящие следы, уж поверь мне. И светить нужно не в лоб, а сбоку. Смотри…
Он передвинул фонарь в сторону, и отпечатки исчезли.
— Сергей Петрович, — взмолился Бабин, — ну зачем нам еще какие-то следы, если есть пуговица?! Зачем?! Если она от ее пальто, так что еще надо? Это же неопровержимая улика!
Митин достал сигарету.
— По-твоему, неопровержимая? — начал он. — А я вот другого мнения. Ну, хорошо, допустим, мы сличим пуговицы, и эта и по форме к по цвету будет такой же, какие на пальто Укладовой. Казалось бы, чего еще надо, верно?
— Безусловно! Раз одинаковые, — значит, все!
— А ты слушай дальше. К сожалению, это еще далеко не все, дорогой мой Алеша! Никогда не надо забывать, что речь идет о тяжком обвинении, о судьбе человека. Это не громкие слова, это надо всегда помнить. И не торопиться с выводами — это главное.
— Все это само собой! Ну, а пуговица-то? По-моему…
— Я тоже буду рад, если а ней есть отпечатки пальцев Укладовой. А если их нету? Несмотря на то, что ты поднял ее со всеми предосторожностями. Стерлись, смазались во время борьбы. Могло так быть?
Бабин кивнул.
— И тгда это будет просто обыкновенная пуговица, похожая на те, что пришиты на пальто Укладовой. Только похожая! Ведь точно такие же пуговицы наши швейные фабрики ставят еще на тысячи габардиновых пальто. Разнообразием, как ты знаешь, они не очень балуют. А разве не могла такая же пуговица оторваться от пальто любой другой гражданки, которая тоже, возможно, ехала в этом такси? Тем более, что на нем после Астахова еще другой шофер работал. Астахов на суде скажет: а вы докажите, что пуговица от пальто Укладовой! А нам и крыть нечем!
— Ну-у… — разочарованно протянул Бабин, — если так рассуждать, то тогда любую улику можно свести на нет.
— Почему любую? Есть улики и неопровержимые, и ты это хорошо знаешь. А рассуждать надо именно так, только так! А вот эту улику, то есть пуговицу твою, надо еще подкрепить, чтобы она стала неопровержимой. Да так, чтобы и подкопаться нельзя было. Дай-ка твой нож.
Он умело, одним поворотом лезвия, вынул плафон из гнезда, бережно завернул в листок бумаги.
— Обычный пассажир не будет без нужды трогать плафон руками, на кой он ему черт! А вот утопающий, говорят, даже за соломинку хватается. Когда тебя силой тащат из машины, не то что за плафон, за воздух будешь хвататься. Я тоже думаю, что это отпечатки Укладовой, но в то же время на всякий случай допускаю, что их мог оставить и рабочий, который на заводе ставил плафон, или водитель, когда менял, скажем, перегоревшую лампочку.
Оба вышли из машины. Митин захлопнул дверцу.
— Сделаем, Алексей, так: ты с пуговицей и плафоном поезжай в научно-технический отдел, я им передал мензурку с отпечатками пальцев Укладовой. Пусть сличат. II жди меня там. А я поеду в больницу, еще раз посмотрю на пуговицы и тоже приеду на Петровку. Ты не раздобыл фотографию этого Астахова?
— Поздно уже было. Все ушли, отдел кадров закрыт.
Сомнения, колебания, предположения… Часто неверные, ошибочные, они теснятся, обступают, уводят в сторону, на них надо тратить нервы и душевные силы. Сколько их приходится преодолевать и рассеивать! На смену одним приходят другие. II так без конца. Совсем как в сказке о стоглавой гидре, у которой вместо отрубленной головы вырастали две новые.
Но на этот раз все обошлось благополучно. Рассматривая в больнице заскорузлое от засохшей крови пальто, Митин с удовольствием отметил, что зрительная память его не подвела: пуговицы были точно такими, какую нашел Бабин, — серые, со светлыми прожилками. Теперь оставалось одно: идентичность отпечатков на мензурке и пуговице. И хорошо бы еще на плафоне…
Сергей Петрович стоял в коридоре возле камеры хранения, смотрел на пылающие огнем окна противоположного дома — в них отражался закат — и думал о том, как он был прав, когда еще на рассвете считал дело о грабеже легким. Таким оно и оказалось. Не прошло и суток, а машина уже найдена, и пока еще неизвестный Астахов будет легко уличен. Противореча сам себе, он сейчас отбрасывал мысль о том, что пуговица могла оторваться в машине у любой другой женщины. Вероятность такого совпадения ему самому уже казалась надуманной. Возможно, Алексей прав в своей категоричности. Не надо мудрить там, где все значительно проще. И в задержании преступника Сергей Петрович тоже уже не сомневался. Это было самым легким и простым, хотя он все еще, правда неохотно, допускал, что тот мог скрыться из города. Сейчас ему хотелось одного: немедленно поехать за Астаховым. В то же время не мешало бы навестить и Укладову — благо она была рядом — и задать ей несколько дополнительных вопросов. Но он отказался от этого и поехал на Петровку.
Бабин ждал его возле научно-технического отдела. Огромное здание Управления внутренних дел в этот час уже опустело; в коридорах, застланных ковровыми дорожками, лишь монотонно гудели пылесосы да бродили уборщицы с ведрами и тряпками. Алексей, увидев в конце коридора Митина, быстро пошел ему навстречу.
— И все-таки я был прав, Сергей Петрович! — воскликнул он. — Вот, читайте…
Митин взял у него заключение отдела дактилоскопии, быстро пробежал глазами. В нем говорилось, что следы на мензурке, пуговице, стеклянном плафоне и куске штукатурки оставлены пальцами рук человека; оттиски папиллярных линий на всех перечисленных предметах идентичны и, следовательно, принадлежат одному субъекту.
— Видали? Ай да мы! — Бабин не скрывал ликования. — Куда теперь этот Астахов денется? Неопровержимые доказательства, я так считаю, Сергей Петрович. Теперь-то уж никаких сомнений.
— Согласен, Алеша, согласен! Сейчас, пожалуй, доказательства и в самом деле неопровержимые. Что ж, поедем к Астахову?
Глава девятая
Астахов был дома, когда следователь, оперативник и двое понятых, случайных людей, приглашенных с улицы, поднялись по лестнице к его квартире на четвертом этаже.
После первого же звонка дверь открылась, и они увидели перед собой приземистого пожилого мужчину с лицом, украшенным пышными усами николаевских времен, и облаченного к тому же в женский передник с оборками. В руках он держал сковороду. Лестничную площадку тотчас наполнил запах подгорелой яичницы.
— Извините, гражданин Астахов здесь живет? Он дома?
— Я Астахов, — ответил мужчина, посматривая то на незнакомцев, то на яичницу. — Чем могу служить?
Митин нахмурился, чувствуя, как его охватывает растерянность. У Бабина лицо тоже выражало недоумение.
— Вы Астахов?! Нет, вероятно, вы не тот Астахов… Нам нужен Астахов Семен Афанасьич.
— А я и есть Семен Афанасьич, — последовал ответ. — Других здесь нету. А в чем, собственно, дело? Слушаю вас…
Вот так пассаж! Такого ни Митин, ни Бабин не ожидали: перед ними стоял человек, даже отдаленно не похожий на грабителя по приметам, какие дала Укладова. Тот, по ее словам, был молодым, высоким и худощавым. И уж, во всяком случае, без усов, да еще таких заметных. Что-что, а уж усы-то она бы обязательно запомнила. Нет, произошла какая-то несуразица, явная путаница…
— Позвольте, позвольте, — Митин вдруг рассердился, — вы работаете в шестом таксомоторном парке? Водителем такси?
— Так точно.
— А какой номер у вашей машины?
Бабин поставил пистолет на предохранитель и вынул руку из кармана. Оба замерли в ожидании ответа.
— Шестьдесят два — двадцать семь. Да кто вы такие? Что вам нужно? — недоумевал Астахов.
Митин беспомощно оглянулся на Алексея. Тот ответил растерянным взглядом и высоко поднял плечи. Понятые с интересом смотрели на всю эту сцену.
«Фу, как нехорошо! Глупость какая-то, — с отвращением подумал Сергей Петрович. — Представляю, как мы выглядим в глазах этих людей… Ничего не понимаю!»
— Извините нас, товарищи, тут произошла, вероятно, ошибка, — резко сказал он понятым. — Прошу прощения, что напрасно вас побеспокоили. Вы свободны. До свидания!
Астахов посмотрел на свою остывшую яичницу и приветливо улыбнулся. Усы у него зашевелились.
— Может, пройдете в комнату, товарищи? Не знаю, что у вас, но милости прошу!
Он отступил в коридор, как бы приглашая их следовать за собой.
Ошибка была бесспорная. Но как она могла произойти — оба не понимали. Все так аккуратно совпадало, и вдруг на тебе — усы! Неужели Укладова их не запомнила? Сотрясение мозга повлияло на память? Такое бывает. Но тогда забывается все. А пострадавшая помнит много мелких деталей и подробностей, вполне вменяема.
Оба прошли за Астаховым.
В большой светлой комнате было чисто и уютно, на видном месте у окна стояла новенькая, еще не застеленная детская кроватка.
— Мы из милиции, вот, пожалуйста. — Митин показал служебное удостоверение.
Усатый таксист, услышав про милицию, стал серьезным.
— Скажите, гражданин Астахов, в прошлую ночь вы работали? Именно на своей машине, шестьдесят два — двадцать семь?
— Да… работал.
Отвечая, Астахов чуть изменился в лице, взгляд его стал настороженным. Митин и Бабин это заметили.
— Всю ночь работали? До конца смены?
— Да… — опять не очень уверенно ответил тот и в свою очередь спросил с тревогой: — А что такое? Случилось что-нибудь?
— Случилось. — Сергей Петрович смотрел на него в упор. — В такси номер шестьдесят два — двадцать семь, в вашей машине, — подчеркнул он, — этой ночью была ограблена женщина. При этом сильно ранена. Ограбил шофер. Что вы на это скажете?
Кровь медленно отхлынула от лица Астахова. Усы на нем стали темнее и казались наклеенными. Он опустился на стул.
— Надо же такое! — почему-то шепотом произнес он, глядя на следователя округлившимися глазами. Затем так же тихо, с какой-то обреченностью сказал: — Под монастырь подвел…
— Кто?
— Степка! Кто же еще? Степан Воронов… Вот и верь людям после этого!
— Какой Степка? — быстро спросил Митин. — Почему под монастырь? Говорите, ну! — властно приказал он.
Астахов сорвался со стула, будто тот внезапно стал горячим. Лицо у него покраснело, усы топорщились.
— Так это же целая история! — завопил он. — Надо же такое… Я все расскажу, все! Ах ты боже мой! Жена у меня рожать собралась, понимаете? Возраст у меня, сами видите… А тут первый ребенок. И жена не так уж молодая. Я, конечно, волнуюсь…
— Вы что-то не о том говорите, гражданин, отвлекаетесь, — остановил его Митин. — Начали о Воронове, о нем и говорите.
— А я о чем? Тут понять надо, тут целая история. Я и говорю, жена рожать вроде бы собралась, а мне в ночь работать. Она говорит: «Иди», а я боюсь. Ну, все же вышел, катаюсь, вожу пассажиров, а на сердце беспокойно. Еще бы! С линии позвонил домой, и что вы думаете? Так и есть: жена в панике, схватки начались. И соседей, как назло, никого! Плюнул на все — и домой. Извините, во рту у меня пересохло…
Он взял с буфета графин с водой. Митин выжидательно молчал. Бабин шарил глазами по комнате.
— Волнуюсь я, — объяснил Астахов, опорожнив стакан. — Надо же такое дело! Так о чем я говорил? — Он на мгновение уставился на следователя пустыми глазами, потом вспомнил: — Ах, да! Ну вот, отвез жену в роддом, сдал там честь но чести. А дальше? Опять на линию? Не поверите, руки трясутся… аж самому смешно. Какая уж тут работа! А со Степкой Вороновым — он в нашей же колонне работает — мы соседи, через дом он живет. Дай, думаю, попрошу, может, заменит. Ведь у нас в парке как — лишь бы план дал!
Он вдруг замолчал, задумался, глядя в угол.
— Итак, Семен Афанасьевич, вы решили обратиться к Воронову? А он что?
— В начале одиннадцатого это было, рано еще, — очнулся тот. — Пришел я к нему, так и так, объяснил все. Парень он душевный, сразу вошел в положение. А к тому же отпуск у него, подумаешь, одну смену отработать! Я бы потом с ним рассчитался.
— Значит, прошлой ночью не вы, а Воронов на этой машине ездил? Так я вас понял? — спросил следователь.
— Так точно! Хотите — верьте, хотите — нет, как перед богом! А утром я у него машину взял и в парк отвел.
— А кто может подтвердить, что вы дали ему машину? Свидетели у вас есть?
— Нету! Как есть никого. Вот ведь как получилось…
Страх с новой силой овладел таксистом. Вероятно, он только сейчас осознал в полной мере опасность ситуации, в какой оказался. Он опять побледнел, глаза его метались. Вдруг он воскликнул:
— Он нет, есть свидетель! Старушка у них, соседка, она мне дверь открывала. Все мельтешила тут, пока мы с ним разговаривали. Да и разговор наш небось слышала. Ведь может она быть свидетельницей, может? Как я о ней забыл?!
— Ну вот, видите! Конечно, может. Если она подтвердит ваш приход, значит, все у вас в порядке, и волноваться не надо, — подбодрил его следователь. — У вас, вероятно, есть номер телефона родильного дома? Ведь вы звонили туда?
— Конечно, есть! Каждый час звонил… Еще бы!
— Разрешите от вас позвонить? Где у вас аппарат?
— В коридоре, направо.
Митин был убежден в непричастности Астахова к ограблению, но для порядка и формальности решил все же позвонить в родильный дом. Лишняя проверка никогда не мешает. Дежурная сестра в регистратуре подтвердила, что вчера около десяти часов вечера к ним поступила гражданка Астахова в предродовом состоянии. Затем, воспользовавшись случаем, он позвонил домой и предупредил жену, что задерживается на работе и вернется не скоро.
— Так вы, говорите, соседи с Вороновым? — спросил Митин, вернувшись в комнату. — Он близко живет? Придется вам проводить нас к нему.
— Рядом живет, через дом отсюда. Я сейчас… — заторопился таксист, снимая передник. — Неужто Степан откажется? Как же он в глаза мне смотреть будет?
Пока он переодевался, следователь присел к столу и стал заполнять бланк постановления о производстве обыска у Воронова.
— Вы не смогли бы описать внешность Воронова? — обратился к Астахову Бабин. — Какого он роста, цвет глаз — словом, приметы.
— Молодой он, глаза обыкновенные, карие. Сам высокий. Ну, что еще? Худой он… Не умею я приметы описывать.
— А не замечали, на шее у него не было никакой повязки? Может, забинтована или платком завязана?
— Вроде бы нет, — стал припоминать тот. — Не смотрел я. Да нет, ничего у него не было!
Бабин остался доволен. Получалось, что он был прав, когда в кабинете Владыкина высказал свое соображение о главной примете.
Перед уходом Астахов аккуратно провел маленькой щеточкой по усам. Лицо его впервые озарилось улыбкой.
— А у меня сын родился! — сообщил он. — Три кило восемьсот граммов. Представляете? Это в моем-то возрасте!
— Поздравляю вас! — улыбнулся ему Митин.
По дороге к дому, в каком жил Воронов, он обдумывал создавшееся положение. Сейчас его уже не поражал кинематографический поворот событий. Когда жена рожает, мужу полагается торчать в родильном доме, а не мотаться по городу, развозя беспечных пассажиров. И руки к тому же трясутся… А у Воронова, видимо, давно уже бродили преступные замыслы. А тут, выручив товарища, он вдруг обнаружил, что неожиданно для него сложилась исключительно благоприятная ситуация. В самом деле, человек в отпуске, в руках чужая машина, и в ней болтливая пассажирка с пухлым чемоданом. «Кто с Магадана — у тех денег мешок!», «Сделаю дело, а там ищи-свищи…» Вероятно, так должен был рассуждать Воронов, когда вез Укладову в гостиницу. Значит, преступление заранее не было обдумано, просто он соблазнился легкой добычей и решил воспользоваться подвернувшимся случаем.
Астахов показал, они вошли во двор и остановились возле большого серого дома.
— Будь другом, Алеша, сходи за понятыми.
Бабин ушел и вскоре вернулся с двумя дворниками. Женщины для такого случая надели белые фартуки.
Глава десятая
Степан Воронов жил в коммунальной квартире. Старушка в темном, низко повязанном платке провела неожиданных гостей по коридору и показала на дверь.
— Постучите, может, откроют. Мадам, кажись, дома, — пропела она елейным голосом.
Прежде чем уйти в свою комнату, она внимательно посмотрела на Астахова. «Вероятно, она будет свидетельницей, должно быть, она открывала дверь Астахову», — подумал следователь и тут же получил подтверждение: таксист показал ему глазами на старушку и зашептал:
— Она, она меня впустила… Ее спросите, она скажет.
Митин сделал знак, чтобы он молчал. Бабин постучал и сжал в кармане рукоятку пистолета.
Дверь сразу открылась. На пороге, закрыв собой вход, встала молодая статная женщина с пышными рыжими волосами. Слегка вздернутый короткий нос, широко расставленные смелые глаза с откровенно нарисованными уголками и полные, хорошего рисунка губы делали ее грубоватое лицо привлекательным. Одной рукой она придерживала на груди вылинявший халатик, другой уперлась в косяк. Красный лак на ее ногтях наполовину облупился.
На вопрос, дома ли Степан Воронов, она сухо ответила:
— Уехал.
— Куда?
— В Крым. Путевка у него в санаторий, вот и уехал.
Она отступила назад, намереваясь закрыть дверь, но Бабин успел просунуть вперед ногу. Женщина нахмурилась, но тут же все поняла — присутствие дворников, вероятно, объяснило ей, что это за люди.
— Мы из милиции, — сказал Митин и вынул удостоверение.
Она не стала смотреть. Слегка побледнев, прижалась к стене, молча пропустила всех в комнату. В коридоре опять показалась старушка в темном платке. Женщина увидела ее и с силой захлопнула дверь.
— Извините, гражданка, но придется произвести у вас обыск, вот в присутствии понятых, — показал Митин на дворников, стоявших у двери с напряженными лицами. — Кем вы приходитесь Воронову? Жена, сестра?
Женщина вдруг закричала:
— Что еще этот уголовник натворил? Ничего я не знаю. И не жена я ему! Хоть у кого спросите. Вместе живем, ну и что с того? А не жена. II прописана в другом месте. Я хоть сейчас отсюда смотаюсь, больно надо! Вон уж и так собралась, вещи сложила! — Она показала на стопку белья на столе. — В его делах я не участница. У меня в киоске полный порядок, хоть сейчас ревизия — пожалуйста! А за него я не ответчица!
— А чего вы, гражданка, собственно, раскричались? — строго остановил ее Митин. — Вас лично никто ни в чем не подозревает. Пришли мы к Воронову. Зачем же кричать? Мы ведь не кричим. — Он помолчал. — Так, значит, не жена? А кто же вы ему будете?
Вопрос следователя будто подхлестнул женщину: она обвела всех своими диковатыми подкрашенными глазами и с вызовом сказала, обращаясь почему-то не ко всем, а только к дворникам:
— Полюбовница, можете так считать! — Затем тут же смущенно усмехнулась и негромко сказала, глядя в сторону: — Не то я хотела… сгоряча сорвалось. Мы со Степаном хотели зарегистрироваться, понимаете? Ну, невеста, что ли… так приличнее будет.
— Именно приличнее, — сухо сказал Митин. — Вы садитесь, пожалуйста. Итак, ваша фамилия, имя и отчество?
— Зовут Зинаидой Павловной, фамилия Симукова. Работаю в киоске у Киевского вокзала. Знаете, галантерея разная, шпильки там, заколки, трикотаж тоже бывает. А прописана в другом месте. У меня своя комната. — Она помолчала, вздохнула: — И здесь, как видите, бываю. Ну и что? Как-никак, вроде условный, а все муж считается.
Женщины у двери осуждающе поджали губы.
— Эту ночь вы здесь провели? Вместе с Вороновым? — Нет, одна. Не ночевал он нынче.
— Это почему же? Ведь отпуск у него, кажется?
— А я почем знаю! Не ночевал — и все! Поругались мы вечером. Знаете, как бывает, он свое, я свое… У него принцип, и у меня. Почему это я должна уступать? А тут звонок в дверь, он пошел открывать…
— Это я звонил, я приходил! — торопливо вставил Астахов.
Митин укоризненно на него посмотрел и спросил у Симуковой:
— Вы знаете этого гражданина?
— Нет, в первый раз вижу. Ну, поговорил там Степан с кем-то, может, и с этим гражданином — не знаю, и вернулся вскоре. Я молчу, и он молчит. Взял куртку, смотрю. Ты куда? А он только дверью хлопнул. Вот и все, как на духу! Где был, с кем, что целую ночь делал — ничего не знаю. Спала, как убитая.
— В котором часу он вчера ушел?
— Часов в десять, может, в начале одиннадцатого.
— В начале одиннадцатого! — опять вставил Астахов.
Пока все совпадало с тем, что таксист говорил у себя дома, и Митин порадовался за него. Затем неожиданно и быстро спросил у женщины:
— У вас часы золотые? Воронов вам подарил или сами купили? Когда?
— Эти? — Симукова взглянула на свою руку, несколько секунд помедлила с ответом, словно не зная, что сказать, потом проговорила неохотно: — Его подарок. На Восьмое марта расщедрился.
— Разрешите посмотреть?
Она открыла на запястье запор тонкой металлической браслетки, подала ему часы.
— «Заря», — сказал Сергей Петрович Бабину и подумал, что если второпях их сдергивать с чужой руки, то от металлической браслетки может остаться ссадина.
— Так, говорите, на Восьмое марта подарил? Хороший подарок. Точно, на Восьмое?
Женщина вспыхнула, будто ее уличили во лжи.
— Говорю, на Восьмое, значит, на Восьмое! — грубо сказала она. — Мне ведь дарили, а не вам.
— Это верно, — согласился следователь. — Просто я подумал, что, может, не в женский праздник вы их получили, а позднее. Например, сегодня. Ведь сегодня, признайтесь! И учтите, что нам все известно. Иначе бы мы не пришли к вам…
Он не сводил с нее глаз. Она тоже не опускала ресницы. Словно в коротком молчаливом поединке каждый пытался прочитать в глазах другого его тайные мысли.
Прошло несколько секунд. У женщины чуть дрогнули полные губы, дрогнули даже не от усмешки, а скорее от легкого намека на нее. Вероятно, она догадалась, что на самом деле он ничего не знает о часах и лишь делает вид, что ему будто бы что-то известно. Сергей Петрович так и истолковал для себя это мимолетное изменение в ее лице.
Она откинулась на стуле, свободным движением положила ногу на ногу.
— Еще чего! — Теперь она усмехалась открыто. — Сегодня! Да я уже три месяца ношу их не снимая. А вы говорите — сегодня!
Сергей Петрович рассмеялся.
— Что я смешного сказала? — насторожилась она.
— Считайте: апрель, май, июнь, июль, август — получается пять месяцев, так? И это еще без марта. А вы часы три месяца носите не снимая. Куда же еще два месяца делись? Арифметика!
Дворники, сидевшие у двери, переглянулись.
— Ну и что с того? Считайте как хотите. Сказала, не подумавши, — без тени смущения заявила Симукова.
— Не подумавши? Что ж, бывает. В котором часу Воронов вернулся утром?
— Не посмотрела на часы. Солнце уже взошло, но рано еще было. Спать хотелось…
— И вы не встали, не приготовили ему завтрак?
— Это после вчерашнего-то? Как бы не так! Ему слово, а он тебе десять. Такого тут наговорил! Завтраки еще ему готовить… — Глаза ее опять стали гневными. — Уйду я от него к чертям собачьим! Отдам ключ старой ведьме — только тут меня и видели! Вон, вещи свои сложила, уходить собралась.
— И часто у вас с ним такие ссоры? — сочувственно спросил Сергей Петрович и подумал, что старой ведьмой она, вероятно, называет старушку в темном платке.
— Они каждый день ругаются, — сказала от двери одна из женщин.
— А ты помалкивай!
— Тише, товарищи! Значит, Воронов уехал в Крым? В какой санаторий?
— Куда-то возле Алупки. «Восход» называется.
— На поезде или самолетом? Проводили вы его?
— Больно надо! Перевернулась на другой бок, и все. Слышу, чемодан берет. Даже «прощай» не сказал.
— Ну, а все-таки, на поезде или самолетом?
— Вроде вечерним поездом хотел.
— А ушел утром?
— Получается так…
— Понятно. А скажите, вот вернулся он откуда-то, не спросили вы, где пропадал, что делал? Не видели, ничего он не принес с собой? Вещи какие-нибудь…
— Говорю, перевернулась на другой бок, будто сплю. Может, и принес. Не смотрела. А что Степан опять натворил?
— Да уж натворил… По следам хороших дел мы не ходим.
Бабин тяжко вздохнул и сказал:
— А может, начнем, Сергей Петрович?
Ему уже давно хотелось приступить к обыску. Человек с практическим складом ума, он больше надеялся на предметные, вещественные улики и доказательства, чем на словесный поединок, в котором подозреваемого припирают к стене хитро поставленными вопросами. Подозрение, что часы Симукова получила от своего сожителя, у него тоже все время укреплялось — женщина явно что-то утаивала, не хотела говорить правду. Поэтому весьма возможно, что, кроме золотых часов, в этой комнате могли быть и другие вещи, принадлежавшие Укладовой.
— Да-да. Сейчас начнем. Только пригласи сначала сюда ту старушку, что в коридоре была.
Сергею Петровичу не хотелось производить обыск в присутствии Астахова. Оперативник вышел и сразу же, буквально через несколько секунд, вернулся в сопровождении старушки. «Не иначе, у дверей подслушивала», — подумал о ней Сергей Петрович.
— Извините, гражданка, что побеспокоили вас, по нам нужна ваша помощь. Вот посмотрите на этого товарища, — показал он на Астахова, — знаете вы его? Посмотрите внимательно: знаком он вам?
Глаза у соседки и без того горели жадным любопытством. Она впилась ими в таксиста. Тот замер. «Как кролик перед удавом…» — подумал Сергей Петрович, наблюдая за ними, и сжал губы, чтобы не улыбнуться: сухонькую, похожую на стебелек старушку при всем желании нельзя было сравнить с грозным пресмыкающимся.
— Нет, не знаю.
Она покачала головой и отвернулась от Астахова. Тот вскочил:
— Мамаша, да как же?! Я же вчера приходил! Вы вспомните, вспомните! Дверь вы мне открывали. Я к Воронову приходил.
Сергей Петрович удивился. Он ждал, что соседка в темном платке узнает таксиста, подтвердит, что тот приходил. Ее отрицательный ответ сразу менял всю картину…
Лицо у Астахова стало несчастным, растерянным, руки бессильно опустились. Старушка пожала худенькими плечами и пропела:
— И вспоминать нечего. Склероза у меня еще нет. И дверь вам, гражданин хороший, открывала, и впустила вас, а вот знать вас — не знаю. Не имела чести… не знакомы мы.
Она с достоинством светской дамы поджала тонкие губы. «Вот вредная бабка», — подумал о ней Митин и сказал:
— Значит, видели его? Подтверждаете, что он вчера приходил к Воронову? Вот и хорошо. Больше нам от вас пока ничего не нужно. Вы свободны, можете идти. И вы, Семей Афанасьич, тоже идите домой. Я вас еще вызову для показаний. И не беспокойтесь, сами видите, все у вас будет хорошо.
Вещей в комнате было не много: простая кровать, видавший виды платяной шкаф, стол с ящиками, в углу фанерный ящик, наполненный всяким хламом. На видном месте хороший телевизор. Несколько книг, разбросанных где попало. Митин пересмотрел их: все, как одна, про шпионов. Обстановка в комнате была типичной для человека, семейная жизнь которого еще не была хорошо налажена. Видимо, Симукова говорила правду, что она не жена Воронову — присутствие женщины в комнате сказывалось мало: пудреница, несколько флаконов духов, одно — два платья и белье, сложенное в стопку на столе, вот и все, чем обходилась она, посещая своего «условного» мужа.
Методично передвигаясь от одного края комнаты к другому, следователь и оперативник перебирали каждую вещь, заглядывали во все сокровенные уголки. Но — увы! — ни одного предмета из тех, что берут с собой женщины, когда едут на курорт, обнаружено не было. Значит, вещи Укладовой преступник спрятал в другом месте. Митин теперь понимал, почему в другом: вряд ли Воронов стал бы посвящать в свои темные дела Симукову. Кто она ему? Жена не жена, так, случайная подруга, с которой к тому же, видимо, часто бывают ссоры.
А вот часы золотые — не удержался, подарил перед отъездом в санаторий. Подарил, чтобы загладить вчерашнюю ссору.
— Эту он надевал ночью? — Бабин показал Симуковой темную куртку спортивного покроя со сквозной застежкой — «молнией».
— Ее.
Он осмотрел куртку, приблизив ее к свету. Никаких подозрительных пятен на ней не было. «Не видно потому, что материал темный», — решил он и отложил в сторону, рассчитывая на более тщательную экспертизу в научно-техническом отделе.
— Взгляни-ка, — негромко сказал ему следователь и подал черные нечищенные ботинки. — Не похожи?
Бабин осмотрел каблуки. На глаз трудно было установить, они или не они оставили след на сырой земле возле канализационного люка, и поставил ботинки рядом с курткой. Потом они будут приложены к слепку, сделанному под аркой.
На подоконнике среди всякой мелочи на самом виду лежали поношенные мужские перчатки. Кожаные, с теплой подкладкой. Потом Сергей Петрович вспомнит о них, а сейчас он только скользнул по ним взглядом и подошел к платяному шкафу. В нижнем ящике поверх грязного белья лежал носовой платок. Он сразу привлек внимание следователя. Привлек своей формой, вернее, тем, как был смят: он был похож на длинный белый жгут, складки на нем расположились в одном направлении — по диагонали от угла к углу. Вероятно, им обматывали или обвязывали что-то круглое.
— Поди сюда, Алеша! — позвал Митин.
Наконец-то! Вот он, тот самый платок, о котором у них было столько разговоров и размышлений. Укладова верно запомнила самую важную улику.
Интересно, как Симукова будет реагировать? Митин взял платок за угол, показал женщине:
— Платок Воронова?
— А чей же? У меня, слава богу, шелковые.
Никакой особой реакции. Значит, не знает, какую роль платок сыграл во всей этой истории.
— Не помните, когда Воронов положил этот платок в грязное белье: сегодня утром или, может, раньше?
— Не знаю, не видела.
«Конечно, утром! Вернулся, снял с шеи и бросил в ящик. Вероятно, больше был не нужен. Надо спросить, что у него было с шеей, почему бинтовал. Сейчас спросить? Нет, позднее… Сначала отвлечь чем-нибудь внимание».
— Между прочим, почему вы в разговоре назвали Воронова уголовником? На каком основании?
— А как же! Ведь он уже сидел в тюрьме. Пять лет отгрохал. Полтора года всего как на свободе. И дружок у него, вместе они сидели в колонии, — вот уж бандит так бандит! Митька-Хобот. Все руки в наколках. Пришла вчера с работы, а они сидят пиво пьют…
«Бабенка перетрусила и, ничего еще не зная, чернит близкого человека как может. Вот дрянь! А что Воронов уже был в заключении? Это интересно. Полтора года всего выдержал и пошел по новой…»
— Как же это так, гражданка: живете с человеком под одной крышей, а он у вас и уголовник, и друзья его бандиты?
— К честному человеку с обыском не придут.
— Ну хорошо. А почему у него шея была забинтована?
— Забинтована? — удивилась та.
— Ну или платком обвязана?
— Впервые слышу. Ничего у него не было.
Не видела. Бабин, с интересом слушавший, бросил на Митина быстрый торжествующий взгляд.
«Ты смотри, значит, Алексей-то все-таки прав оказался! — тотчас подумал тот. — Ведь если Симукова действительно не видела у Воронова бинта на шее — а зачем ей, кстати, врать? — то тогда и впрямь получается, что он для нас надевал повязку. Ай да Воронов! В уме ему не откажешь. Сделать такой тонкий и хитрый ход, пожалуй, не всякий сумеет… Да, но в то же время прав и Владыкин, когда говорил, что мертвый не расскажет ни о каких приметах. Ему тоже не откажешь в логике… Фу черт, совсем запутался!»
Сергей Петрович подошел к окну, стал выдвигать ящики. В самом нижнем лежала тонкая пачка любительских фотографий, перетянутая резинкой. На всех снимках миловидная девушка в белом халате, окруженная детьми дошкольного возраста… На обороте одного снимка подпись: «Таня».
— Кто это?
— А кто ее знает! Это до меня еще… мало ли у него было.
Он отложил фотографии в сторону. Пригодятся.
— У вас нет снимков Воронова? Не подарил вам на память?
— Больно надо!
Митин был доволен результатами обыска: золотые часы и свернутый в жгут носовой платок могли сыграть существенную роль в изобличении преступника. Если бы еще каблуки его рабочих ботинок совпали с гипсовым оттиском…
— Эти вещи мы вынуждены у вас временно изъять, — показал он на платок, куртку и ботинки. — И часы тоже. В протоколе об этом будет записано.
Она пожала плечами.
— Я сейчас займусь протоколом, а вы, пожалуйста, оденьтесь. Поедете с нами.
— Куда? — встревожилась она. — Новое дело! А я тут при чем? Степан там чего-то натворил, с него и спрос. Ни сном ни духом…
— Вы не поняли. Поедем туда, где вы прописаны, на квартиру к вам. Ведь вы не только здесь живете. И у вас произведем обыск. К сожалению, это необходимо, понятно? Обстоятельства диктуют, — строго объяснил он. — Вы где прописаны?
Она с облегчением вздохнула.
— Ах, обыск! Вольно вам… Только время потеряете. В Зюзино я живу. Это я могу взять? — показала она на свои вещи на столе. — Не вернусь я сюда больше. Расстаться мы решили со Степаном.
В общем коридоре, куда все вышли после обыска, Митин опять увидел старушку в темном платке. Симукова подошла к ней, сунула ключ.
— Вот… отдайте Степану, если вернется.
Когда все скрылись за дверью, старушка задержала следователя, вцепившись в его рукав сухой сморщенной лапкой.
— Не верьте ей, сударь, ни одному слову не верьте! — зашептала она. — Все врет! Я сколько говорила Степану, брось ее, паскуду, брось. Другой ухажер к ней ходит, бесстыжая она… Если надо, пригласите меня как свидетельницу. Погубит она его! Намедни затеяла стирку, а у меня порошок «Новость» на полке. Мой порошок, а она…
— Хорошо, мамаша, хорошо, обязательно пригласим, — сказал он, высвобождая рукав. Потом нагнулся и прошептал ей в ухо: — А у дверей не подслушивайте. Грех!
Глава одиннадцатая
Симукова оказалась права: обыск у нее действительно был напрасной тратой времени. Он лишь подтвердил предположение следователя, что Симукова не знала о грабеже и что Воронов или спрятал вещи в какой-то тайник, или в ту же ночь успел спустить их скупщику краденого. Его связь с каким-то уголовником Митькой-Хоботом говорила о том, что он не порвал связь с преступным миром и, следовательно, мог знать каналы, по которым можно быстро ликвидировать «добро».
— Митька-Хобот… Тебе эта кличка ничего не говорит? — спросил Сергей Петрович.
— Нет, — вяло отозвался Бабин. — У меня в районе такого нету. Есть один, но не Хобот, а Митя-Сапожник. Карманник.
— Вчера Митька-Хобот был у Воронова, пиво пили. Накануне, понимаешь?
— Угу.
Оба замолчали. Время было позднее. Автобус, шедший из Зюзина вначале пустой, постепенно заполнялся модно одетыми молодыми людьми. «Проводили своих девушек и возвращаются по домам», — лениво подумал о них Митин. Усталость давила его, как непомерная тяжесть. От голода, хотя он давно уже его перетерпел, подташнивало, голова была тяжелой. Бабин сидел напротив и из последних сил боролся со сном — против воли веки у него опускались, закрывали потерявшие всякое выражение глаза. Он с усилием поднимал их, но они тотчас снова опускались. Чтобы подбодрить товарища, Сергей Петрович тронул его за плечо:
— Полетишь завтра в Крым?
— За Вороновым? — встрепенулся тот. — Я тоже об этом сейчас думал. Вы считаете, он в санатории?
— Если по-честному — не знаю, Алеша, что и думать: с одной стороны собирался вечерним поездом уехать, а ушел утром с чемоданом. Куда? С другой… да ну его к дьяволу, не хочу думать!
— Как это — куда? В Крым, конечно! Вот и поедем. Поедем вместе, а? На один день. Покупаемся в море, красота!