– Никакого братика нет.
– Показать тебе мои новые марки? Самая красивая – с попугаем. Хочешь ее увидеть?
Она кивнула и вытащила из кармана носовой платок.
– Не надо говорить папе, что я плакала. Он будет волноваться. Я выкурю сигарету и посмотрю твои новые марки.
Мама через силу улыбнулась и потрепала его по руке. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, Монти задумался, откуда она узнала, что ребенка нет. Может, в письме прочитала? Теперь ей приходит много писем. Читая, он улыбается и говорит: «Еще новости от тети Элизабет!» Порой она получает два письма от тети в один день.
Монти вытащил из-под кровати альбом с марками. Марка с попугаем точно поднимет маме настроение. Она яркая, разноцветная и пришла издалека. Он перелистал альбом и нашел марку, закрепленную в самом центре чистой страницы дополнительными петлями. Присмотревшись внимательнее, Монти окаменел. Ему показалось, что в глазах попугая, пронзительных и молящих, он увидел глаза человека. И не просто человека, а конкретного мужчины. Доктора Гросса, с его золотисто-желтыми волосами и блестящими голубыми глазами.
Монти осторожно вытащил марку с попугаем из кляссера и спрятал под ковер. Сегодня он покажет маме только английские марки. А если она спросит, где марка с попугаем, то покажет ей набор марок с другими птицами – малиновкой, зябликом, коноплянкой, овсянкой и трясогузкой. Они не так красочны, как щеголь-попугай, но все равно прекрасны.
Глава 23
Эрнест
Услышав стук в дверь, Эрнест предположил, что миссис Бэббит принесла чай. Фрида всегда входила без стука, а дети и вовсе боялись приходить в его кабинет, когда он работал. И правильно: отец должен пользоваться авторитетом и внушать уважение.
Взгляд Эрнеста остановился на фотографии жены, которую он держал на камине в отполированной рамке красного дерева. Фрида приехала из Мюнхена буквально искрящаяся, и ему стало грустно. Выходит, немецкий климат и немецкая пища подходят ей гораздо больше, чем английские. Спасибо, хоть за ягодицы хватать перестала. Видимо, Элизабет, получившая образование в университете Гейдельберга, убедила ее, что четвертый ребенок будет роковой ошибкой.
Стук раздался вновь, на этот раз чуточку громче. Миссис Бэббит всегда стучала гораздо более решительно.
– Папа, можно войти?
– Монти? – Приятно удивленный, Эрнест повернулся к двери. – Молодец, что пришел. У меня есть для тебя новые марки, а я совсем забыл. Мне дал их вчера профессор Киппинг. Из самой Америки.
– Спасибо, папа. Мама завтра уезжает в Германию.
Монти стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу.
– Да, хочет навестить Элизабет. Твоя тетя немного приболела. Заходи, посмотришь марки.
Эрнест поманил сына в кабинет. Мальчик выглядел бледным и расстроенным, и Эрнест вновь задумался, не слишком ли Монти привязан к матери. Он уже предупреждал Фриду, что мальчиков, которые не могут за себя постоять, травят в школе, а маменькины сынки становятся гомосексуалистами. Он знал такие случаи, и ни к чему хорошему это не приводило.
– По-моему, мы не должны отпускать маму к тете Элизабет.
Монти опустил глаза на свои ботинки, посмотрел на отца и вновь отвел взгляд.
– Почему же?
Хотелось обнять сына, тем не менее Эрнест сложил руки на груди и сухо кашлянул.
– Она может заразиться от тети Элизабет.
– Твоя мама сильна как бык. И она едет всего на неделю. – Эрнест ободряюще кивнул. – Не забывай, что Германия – мамина родина, и мы не имеем права запрещать ей ездить, куда она хочет.
– Папа, путешествовать опасно. Вдруг встретится кто-нибудь, кто…
Голос Монти прервался от волнения. Он поднес ко рту большой палец и начал грызть ноготь.
– Кого-нибудь, кто… что?
Эрнест посмотрел на Монти непонимающим взглядом. Сын вел себя чрезвычайно странно. Какая-то болезненная привязанность к матери.
– Кто хочет ис-коренить отцов!
Монти уставился на Эрнеста широко распахнутыми глазами и покраснел.
Эрнест нахмурился.
– Не волнуйся, Монти, она поедет в первом классе. Возьми марки и вставь в свой альбом.
Сын ушел, и Эрнест попытался вернуться к работе. Перед ним лежало двадцать студенческих сочинений, а он никак не мог сосредоточиться. Перед глазами стояло бледное, испуганное личико Монти, а когда оно исчезало, его сменяло лицо Фриды, румяное и сияющее. Внезапно где-то на задворках сознания начала формироваться мысль, зачаточная и темная. Нет, не может быть. Слишком неприятно и тревожно об этом думать. Он оттолкнул эту мысль. Монти чересчур много читает, у него излишне развитое воображение, он чрезмерно привязан к матери. Пожалуй, стоит проводить больше времени с сыном, играть в спортивные игры или рыбачить. Вот только времени нет. Если он хочет, чтобы Фрида была счастлива, носила модные платья и шляпки, имела прислугу, нужно больше работать.
Взгляд Эрнеста вновь скользнул к фотографии жены с маленьким Монти на руках. Сейчас она была так же красива, как семь лет назад. Немного раздалась после родов, но ему это нравилось. В Кембридже ей было бы лучше. Если поднапрячься, ему вот-вот предложат место в Кембриджском университете. Фриде там понравится: спокойнее, более образованные люди, нет черных промышленных миазмов, нависших над Ноттингемом. А когда он закончит свой фундаментальный труд по этимологии, появятся деньги на отпуск.
Эрнест вернулся к проверке работ, однако строчки извивались, как змеи, и смысл ускользал. Он набил трубку и попытался сосредоточиться на умиротворяющем ощущении гладкой трубки в руке, мундштука между губами, ароматного дыма во рту. Но тревожные мысли проползали назад, захватывали его изнутри, будто плесень, проникшая в отсыревшую стену. Он отодвинул бумаги и встал, хрустнув коленями. Надо найти Фриду, предложить помощь со сборами, возможно, поговорить о Монти.
Эрнест поднялся в комнату Фриды.
Жена стояла перед кроватью, склонив голову набок, и смотрела на платья и шляпы, разбросанные по кружевному покрывалу.
– Не могу решить, что взять, Эрнест. Желтое атласное или бледно-лиловое муслиновое?
– Я предпочитаю желтый. Он подходит к твоему солнечному нраву, мой снежный цветок.
Он вдруг вспомнил: Фрида потребовала не называть ее снежным цветком. Странно, что не окрысилась на него, как тогда. При воспоминании о неприятной стычке перед отъездом жены в Германию у него кольнуло под ребрами. Она раздраженным тоном потребовала найти другое прозвище, больше соответствующее ее характеру. Эрнеста это настолько ошарашило, что мозг будто заволокло туманом. На ум не приходило ничего, кроме гвоздики. Когда он предложил гвоздику, она так тяжело и мучительно вздохнула, что стало ясно: опять не то. И он вернулся к снежному цветку. В конце концов, он называл ее так почти девять лет. Слова приятно ложились на язык, и ему это нравилось.
– Если ты так считаешь, я возьму это.
Она обошла вокруг кровати, подняла желтое платье и бросила в дорожный сундук.
– У тебя хорошее настроение, любовь моя.
– Ты ведь знаешь, как я обожаю ездить в Германию, Эрнест. Даже если придется ухаживать за больной сестрой.
– Монти волнуется. Видимо, читает сейчас какую-то очень страшную книгу.
Эрнест смотрел на жену, посасывая трубку. Она сделала вид, что рассматривает шляпку.
– Ты ведь знаешь Монти. – Фрида уложила шляпу в коробку и возилась с тесемкой. – У него чрезвычайно богатое воображение. Наверное, он станет великим поэтом.
– Да, возможно.
– Не дыми, пожалуйста, в спальне. Ты закончил работу?
Фрида подошла к нему и поцеловала в щеку, как будто на прощание, лишь бы отделаться.
Эрнест кашлянул, посмотрел под ноги. Он хотел сказать жене, что любит ее, но слова застряли на языке.
– Мы будем по тебе скучать, – сдавленно пробормотал он.
Даже эта дежурная фраза прозвучала странно и высокопарно, как чужая, как будто он вычитал ее из книги. Почему он не может сказать собственной жене, что любит ее?
– Знаю, глупенький. – Фрида похлопала его по груди. – Я еду всего на неделю, а вы раздули из этого целую историю.
Эрнест выпрямился.
– Извини, что не могу дать тебе больше. Я возлагаю большие надежды на Кембридж. Как только закончу книгу.
Ему захотелось обнять жену, крепко прижать к себе. Но стоял день, внизу крутились миссис Бэббит и горничная, дети. Фрида тем временем отошла к комоду и начала бросать в чемодан нижнее белье.
– Да-да. Иди, работай. Заканчивай свою книгу.
Эрнест повернулся и пошел к двери. И вдруг заметил странную вещь, заставившую его на секунду замедлить шаг. На туалетном столике лежала беспорядочная стопка писем, перевязанная фиолетовой шелковой ленточкой. Наверное, это его любовные письма девятилетней давности. Или от сестер. Или от матери. Присмотревшись внимательнее, он убедился бы, успокоил трепещущее сердце. Однако внутренний голос велел идти дальше, вернуться в кабинет и продолжить работу. Кембридж! Надо отвезти Фриду в Кембридж.
Он стер эти письма из памяти одним быстрым движением, как мел с доски. И ушел.
Глава 24
Монти
– Mutti сегодня приезжает, папа?
Монти аккуратно намазывал масло на тост, чтобы оно доходило до самой корочки.
Отец отложил книгу и вздохнул.
– Могу сказать то же самое, что вчера, и позавчера, и накануне. Она приезжает завтра.
– А открытка сегодня будет, папа?
Монти разрезал тост на пять длинных кусочков и выстроил их рядом с вареным яйцом. Он надеялся, что миссис Бэббит как следует доварила белок. Монти не любил, когда на поджаренных солдатиков попадает недоваренный белок.
– Я не ясновидящий, Монти. Тебе придется дождаться почтальона.
Папа вновь поднял книгу. Монти окунул тост в яйцо. Мама всегда посылала им открытки, когда уезжала, а на этот раз – ни открытки, ни письма, ни телеграммы. Ничегошеньки.
– Тете Элизабет лучше?
Монти окунул тост в яйцо и внимательно обследовал, нет ли на нем сырого белка. Нет, только желток, темно-желтый и жидкий, правильный. Он откусил кусочек и начал сосредоточенно жевать.
– Этого я тоже не знаю.
Отец закрыл книгу и искоса посмотрел на него.
– Скоро наступит время, когда ты не будешь видеть маму в течение длительного времени, Монти. Я решил отправить тебя в школу-пансион.
Монти завертелся на стуле, как на горячей сковородке.
– А я не могу ходить в школу в Ноттингеме?
– Думаю, пансион пойдет тебе на пользу, поможет стать мужчиной.
– А как мальчик становится мужчиной?
Он заглянул в яичную скорлупу: не осталось ли на дне желтка.
– В свое время ты вырастешь. И встретишь девушку, которая тебе понравится.
Отец нетерпеливо поерзал в кресле, и Монти понял: он сердится, что миссис Бэббит не несет кофе.
– А во сколько лет мне начнут нравиться девушки?
Отец удивленно вытаращил глаза.
– У всех по-разному… А, мой кофе! Спасибо, миссис Бэббит.
Миссис Бэббит поставила кофейник на подставку, взяла со стола салфетку, вытерла чашку с блюдцем и отполировала кофейник, так что все заблестело. Отец вновь открыл книгу. От страниц пахнуло плесенью, а с переплета упала чешуйница и заскользила по скатерти.
– Мне будут нравиться все девушки?
На мгновение воцарилась тишина, затем отец сказал:
– Нет, только одна.
– И она остается с тобой навсегда?
Монти задумчиво дожевал последний кусочек тоста. Хлеб остыл, и он пожалел, что не положил на него больше джема.
– Верно, Монти. Это называется брак.
Отец вернулся к книге и начал читать, водя глазами по странице. Теперь Монти стало немного легче, хотя он не понимал почему. Может, потому что его живот был набит тостами с яйцом. В следующий миг он невольно содрогнулся: перед глазами вдруг встало лицо доктора Гросса. Пронзительный взгляд голубых глаз, растрепанные вихры рыжих волос, чудные разговоры об искоренении отцов и жизни в раю. Он услышал внезапный стук испачканного маслом ножа, упавшего на деревянный пол, затем звон пашотницы и чайной ложки, которые тоже упали на пол и заскользили, крутясь, к персидскому ковру.
– Боже мой, Монти! Что ты делаешь? Миссис Бэббит! – Отец вскочил с места, сердито тряся головой. – В этом доме невозможно спокойно позавтракать!
Монти отодвинул стул и оглядел пол. На паркете лежали скорлупки. По ковру размазались нити яичного белка. Опальная ложка с пятнами желтка прокрутилась через всю комнату и улеглась перед дверью. В глазах закипали горячие слезы.
– Все нормально. Ничего не разбилось. – Отец поднял пашотницу и поднес к свету. – Даже не треснула.
Монти облегченно вздохнул, посмотрев на испачканный желтком фарфор, и вдруг заметил краем глаза, что отец наблюдает за ним со странным выражением. Ему показалось, что папина рука дернулась к нему, но затем изменила направление и потянулась к ножу для масла. В горле застрял ком.
– Пойди подыши воздухом.
Хотя отец произнес это негромко и спокойно, лицо Монти пылало от стыда, а ком в горле не давал дышать. Он повернулся и побежал в свою комнату, сдавленно крикнув:
– Марки!
Он бежал, боясь оглянуться, чтобы папа не подумал, что он еще маленький.
Глава 25
Фрида
Поезд в Ноттингем мчался через леса и поля, горящие бронзой, медью и золотом. Деревья переливались алым, янтарным, горчично-желтым, а высокое октябрьское небо сияло такой яркой синевой, что у Фриды закружилась голова. Она опустила глаза и посмотрела на свои руки, сложенные на коленях, на ноги, на дребезжащий пол купе. Ее терзало чувство потери. Как будто что-то драгоценное выскользнуло из пальцев и разлетелось на тысячи осколков.
Она влюбилась в Амстердам. С какой вызывающей откровенностью город грелся на осеннем солнце! Яркие листья кружили над мостами и улицами, плыли, как старое золото, по каналам, собирались хрустящей ржавчиной в водосточных желобах. Ей нравилось мерцание фонарей на поверхности воды, бесконечные изогнутые мосты, узкие разноцветные домики со ступенчатыми фронтонами, острый и пряный запах маринованной сельди, поднимавшийся от тележек с рыбой. Но не все было так радужно.
В Амстердаме Фрида узнала, что Элизабет разорвала отношения с Отто и нашла другого любовника. Теперь ей казалось, что Отто достался ей по наследству от сестры, которая бросила его, как надоевшую игрушку или сломанное украшение. «Она получила ребенка, которого так хотела я, а самого Отто бросила мне, – думала Фрида. – Как наш отец бросал кости собакам».
Теперь Аскона виделась ей призрачным сном, и не только потому, что Элизабет отказалась от Отто. Фрида поняла, что сестра права: Отто ужасно безответственный. За неделю в Амстердаме он показал себя с худшей стороны. Потерял ключи от отеля, забыл, где ее встретить, оставил у канала свои туфли, уснул на полуслове за завтраком, постоянно твердил о предательстве Элизабет – даже в постели, и сочинял длинные письма доктору Фрейду, которые затем сжигал в пепельнице.
Вдобавок он остался без средств – отец от него отрекся. В Амстердаме Фрида наконец поняла, что Аскона с ее головокружительными обещаниями свободы и приключений требует денег, без которых никакая идиллия невозможна. Летом дети еще могут плескаться нагими в пруду вместе с утками, лебедями и радужной форелью. А зимой им нужна одежда. И горячая еда. И огонь. Безденежье и непостоянство Отто показали, что мечтам о богемной жизни суждено остаться мечтами.
Ближе к Ноттингему пейзаж изменился. Вспаханные поля сменились черными дымящимися ямами, каменоломнями, фабричными трубами, вонзающимися в небо, словно грозящие пальцы. Фрида подумала о том, что ждет ее дома. Эрнест с зажатой в зубах трубкой вечно шуршит своими книгами, кашляет и поучает, как принято вести себя в Англии. Смеется над ее попытками поговорить о философии или поэзии. Педантично поправляет пряди волос на отполированной лысине.
Благодаря Отто – его телу, его любви, его идеям – она отреклась от ноттингемской Фриды, потерянной и одинокой. Вспомнила себя прежнюю и создала свой новый образ. Как сохранить это в Ноттингеме? Миссис Уикли… В Германии она была баронессой, ее имя имело вес, значение, историю. В Англии она никто.
– Миссис Уикли, – пробормотала Фрида, ломая пальцы. Чужое, незнакомое имя. – Снежный цветок Эрнеста Уикли, – насмешливо фыркнула она.
Внезапно ей страстно захотелось вновь стать самой собой, баронессой фон Рихтхофен. Перед глазами встало лицо Фанни, графини цу Ревентлоу. Фанни терпеть не могла суфражисток, испытывала стойкое отвращение к браку и хранила непоколебимую веру в сексуальную свободу женщин. Она жила, как считала нужным, и никогда не изменяла своим убеждениям. Фриду потянуло стать такой же, но она провела рукой по лицу, стирая Фанни вместе с крапинками копоти на щеках. Зачем? Она теперь мать Монти, Эльзы и Барби. Надо найти способ быть собой, не отказываясь от роли матери.
Не следовало идти в кафе «Стефани». Наверное, витавший там дух свободы сломал засовы и решетки ее жизни в Ноттингеме. Нет, неправда. Мюнхенские знакомства лишь подчеркнули одиночество и бессмысленность ее английской жизни. Фрида вспомнила, как впервые пришла в кафе и внезапно испытала ощущение, что ступила в яркую полосу жизни. Она повернулась к окну, посмотрела на черные поля и зловонные каналы, подняла взгляд к небу – высокому и безупречному.
Когда она приехала домой, Эрнест резал жареную свинину и раздавал детям тарелки. Барби и Эльза обняли ее и быстро вернулись к столу. Монти не отрывался от нее целую минуту, а когда наконец отстранился, она увидела, что у него в глазах стоят слезы. «Мои прекрасные дети, – сказала она себе. – Я должна попытаться найти свое предназначение в них».
– Тете Элизабет лучше? – спросила Эльза.
– Да. У нее был всего лишь легкий грипп. Ничего серьезного.
Как легко, непринужденно слетела с губ ложь. Фриде стало стыдно, но она тут же разозлилась на себя. Несправедливо, что ее сестры могут делать все, что заблагорассудится, а ей приходится унижаться враньем.
– Так зачем ты тогда ездила?
Эльза устремила на нее пристальный взгляд.
Фриду вновь охватило чувство вины. Эльза знает. Догадывается. Нет, чушь, ей пять лет!.. Фриду бросило в жар. Подмышки вспотели. Отто. Внезапно она почувствовала на себе его запах, словно приглушенный аромат старых духов. Она отвернулась от стола. Наклонилась. Притворилась, что уронила носовой платок. Нужно взять себя в руки. Она в Англии. Здесь ее семья.
– К нам приходил мой крестный! – сообщила через стол Барби. – Он принес мне подарок.
– Мистер Доусон?
Фрида поймала на себе влюбленный взгляд Монти и на секунду задумалась, не прав ли Эрнест. Возможно, Монти слишком к ней привязан… Или сын знает, что она лжет?
– Что подарил тебе мистер Доусон, моя дорогая?
– Ягненка из настоящей овечьей шерсти, – пропищала Барби.
– Меня не было дома. Его принимали Ида и миссис Бэббит. – Эрнест осмотрел лезвие разделочного ножа и положил его рядом с сочащимися остатками свиной рульки. – И кто же развлекал мистера Доусона? Вы ведь не оставили его на милость Иды и миссис Бэббит?
– Я, я! – воскликнула Барби. – Я нарвала цветов для миссис Доусон, потому что она вывихнула ногу. Я сама.
– Умница.
Фрида отправила в рот вилку с кусочком мяса, желая успокоиться и отвлечься, но при мысли об Отто мясо превратилось в безвкусный картон. Она с натянутой улыбкой обвела взглядом свою семью. Дети и Эрнест сидели с прямыми, как палки, спинами. Все в комнате казалось застывшим, бесцветным, неправильным.
– Нам надо сделать ремонт, – сказала она, отодвинув тарелку. – Придумать что-то поярче. Здесь слишком темно и душно.
– Не переусердствуй. Мы не хотим напрягать глаза, – сказал Эрнест.
Она посмотрела через стол на мужа, отметив основательность, с которой он ел и одевался. Галстук с идеальным узлом. Начищенные до блеска запонки. Крахмальный воротничок и манжеты. Неизменно холоден и сдержан. От лысой макушки до туфель из лакированной кожи. Она задумалась, всегда ли он был таким. Эрнест как будто выбрал роль английского джентльмена и со спокойной решимостью вживался в этот образ. Фрида позавидовала его устремленности.
Она растроганно посмотрела на детей, однако Эльза бросила на нее сердитый взгляд, Барби гоняла по тарелке горошек, а Монти методично отделял картофель от моркови.
В ушах жизнеутверждающей фугой звенели слова Отто. «Не позволяй им тебя уничтожить. Не дай себе умереть. Ты – женщина будущего». Она взглянула на Монти, надеясь, что он улыбнется. Мальчик выглядел тихим и задумчивым, как будто отражал ее собственные чувства. Затем сын одарил ее ангельской улыбкой, и она заговорщически подмигнула.
– Сядь прямо и ешь с закрытым ртом, Монти, – сказал Эрнест и неторопливо обернулся к Фриде. – Сомневаюсь, что миссис Бэббит пустит тебя к себе на кухню, мой снежный цветок. В твое отсутствие она полностью захватила кухню, кладовую и буфетную.
– К себе на кухню? Это моя кухня!
Впрочем, думала Фрида вовсе не о кухне и не о миссис Бэббит. Она думала о письмах, обещанных Отто. Когда они придут? Эти письма стали для нее спасательным кругом. Письма Отто и дети. Больше у нее ничего не осталось.
Кафе «Стефани»
Амалиенштрассе, Мюнхен
Моя дорогая Фрида!
Ты должна срочно завести любовника. Не медли, иначе будет поздно. Отбрось все эти глупости с верностью. Решись ради меня. Это поднимет твой дух и будет напоминать о грядущей революции. Смерть моногамии! Найди кого-нибудь, кому можешь доверять. Кто поможет тебе выжить. Ты нужна мне живой, Фрида. Никогда не забывай, что ты – женщина будущего, а моногамия – орудие патриархата.
Твой любящий и преданный Отто
Часть IV
Ноттингем, 1908
Перед нами встает важный вопрос: «Что есть наше истинное я?» Разумеется, оно сильно отличается от наших представлений о том, кто мы и кем должны быть.
ДЭВИД ГЕРБЕРТ ЛОУРЕНС, «ПРОПАВШАЯ ДЕВУШКА»
Глава 26
Эрнест
Эрнест сидел за письменным столом и смотрел в окно. Недавно распустившиеся в саду нарциссы покачивали желтыми головками на ветру. Ближе к земле виднелись желто-лиловые короны крокусов, а на некоторых деревьях уже можно было разглядеть крошечные пушистые почки. Хорошо, что пришла весна. Зима выдалась долгая и холодная, дети беспрестанно простужались. Фрида делала вид, что все хорошо, но Эрнест видел: она чем-то обеспокоена. Наверное, волнуется за детей – и за Элизабет, которая родила в декабре третьего ребенка и всю зиму писала Фриде письма. Он видел в корзине для бумаг конверты, хотя понятия не имел, куда девались сами письма.
Эрнест потянулся через стол за трубкой и нечаянно задел рукопись своего опуса по этимологии. Это напомнило о необходимости придумать название. Оно должно выражать его страсть к словам, к их языковым корням, истории. Жаль, что люди так мало интересуются происхождением слов. Невероятное богатство значений, историческое разнообразие, искрометный юмор лежит в корнях даже самых общеупотребительных слов и названий. Его книга воскресит язык, разбудит у людей интерес к словам, которые порой кажутся заурядными и скучными. Эрнест улыбнулся, покачал головой и добавил в трубку еще одну щепотку табака. Он пробьется в Кембриджский университет, и Фрида расцветет, как нарциссы в саду. Взгляд упал на пустой титульный лист рукописи. Надо попросить Фриду помочь с названием. Поделиться с ней идеями, познакомить со своей работой. Да, как только она вернется с прогулки с мистером Доусоном.
Заголовок… Нужно название… Эрнест сосредоточил все свои мысли на пустой странице, выбросив из головы остальное. Где-то на задворках мозга начало формироваться название – медленно, словно призрак, выходящий из мрака. Романтика… слова… Да, он назовет свою книгу «Романтика слов»!
Кафе «Стефани»
Амалиенштрассе, Мюнхен
Дорогая моя Фрида!
Я очень рад, что у тебя есть любовник. Оставайся с ним ради меня. Теперь ты должна сделать то же самое для своего подавленного мужа, пока невыносимый груз нравственной ответственности не привел его к какой-нибудь неизлечимой болезни. Ты должна отучить его от тиранической власти моногамии. Он, как и многие другие, – жертва патриархата, и ты, освободившись сама, просто обязана способствовать его освобождению. Если он не поддастся, найди какую-нибудь женщину, которая покажет ему преобразующую силу эротики. Лишь тогда он поймет новый мир, который мы хотим создать, и ты навсегда освободишься от его собственнической хватки.
И тогда ты придешь ко мне.
Отто
Глава 27
Фрида
Она сложила последнее письмо Отто и сунула в вырез. Элизабет написала ей, что Отто страдает от кокаиновой зависимости, и она начала замечать это по письмам. Порой они были совершенно невразумительными – многословные рассуждения о том, что его бросила Элизабет, написанные дикими неразборчивыми каракулями, настолько трудными для расшифровки, что начинали болеть глаза. Или же заумные послания о типах невропатической конституции и патологических последствиях властных структур, с дырками и помятостями в тех местах, где стержень карандаша проткнул бумагу насквозь. В других письмах говорилось только о ней: Отто превозносил ее страсть и великолепие, смелость и красоту. Письма напоминали Фриде не только о радости, которую он принес в ее жизнь, но и о том, кем она стала.
Сейчас она более чем когда-либо чувствовала себя другим, новым человеком. Она знала, что в ней растет новая Фрида, но ей казалось, что старая – миссис Уикли, респектабельная профессорская жена, – подталкивает ее к скрытому неповиновению супругу. Недавно она сделала предложение мистеру Доусону, крестному отцу Барби и другу Эрнеста. Конечно, только новая, освобожденная Фрида могла небрежно положить руку ему на колено и заявить, что больше не верит в моногамию, а лишенный страсти брак ее медленно убивает. Тот ответил с неожиданным энтузиазмом. Когда они впервые поцеловались в его машине, у Фриды возникло странное чувство, что миссис Уикли смотрит на нее с глубоким восхищением. И она целовала мистера Доусона с еще большим рвением, будто хвастаясь перед собой прежней. Пока они с мистером Доусоном торопливо срывали друг с друга одежду, у нее в ушах звучали ликующие слова: «Я – новая Ева!»
Ей нравилось выражение «женщина будущего», но это было определение Отто, его мечта.
– Я – новая Ева, – вновь и вновь шептала она, пока внутри содрогался мистер Доусон.
Фриду заинтриговало предложение Отто вылечить Эрнеста. Она постоянно думала об этом, читая, ходя по магазинам, играя с Монти в домино или помогая Эльзе с вышивкой. А больше всего – глядя на Эрнеста. Как он сжимает ложку, когда ест малиновый пудинг с заварным кремом, так что вздуваются белыми гребнями сухожилия на руке. Как напрягает челюсть, читая молитву перед воскресным обедом! А однажды он ненароком поднял с пола ее менструальную тряпочку, затем уронил, словно тлеющий уголек, и с красным лицом убежал в кабинет.
Фрида понимала, что не в силах ему помочь. Видит Бог, она пыталась: однажды несмело предложила заниматься любовью обнаженными, без ночных рубашек. Она до сих пор помнила потрясенное выражение, с которым отпрянул от нее Эрнест – как от чумной. Да, Отто прав. Ни один смертный не выдержит такого напряжения.
Но примет ли он помощь от кого-то другого? Чужая, незнакомая женщина, не законная супруга, не его снежный цветок? Она слышала рассказы об английских аристократах, которые предпочитали женам горничных или проституток. Способен ли на это Эрнест? Сможет ли кто-то освободить его от неподъемного груза? Вспомнилось, как искусно лишил ее Отто остатков приличия; в силах ли кто-нибудь сделать это для Эрнеста?
Неделю спустя, лежа с мистером Доусоном в колокольчиках в Шервудском лесу, Фрида вновь подумала об идее Отто. Ее одолевали вопросы. Можно ли освободить Эрнеста от его сдержанности? Способен ли он стать счастливым?
– Как ты думаешь, Эрнеста могла бы соблазнить другая женщина?
Фрида посмотрела сквозь раскидистые ветви дуба на молодые зеленые листочки и жемчужное небо в вышине. Воздух наполнял аромат колокольчиков, стрекотали кузнечики. Она попыталась представить, что рядом лежит Эрнест, однако изображение рвалось и расплывалось. Нет, он не способен наслаждаться ощущением влажной травы на спине или солнечного луча на коже. Если его не освободить.
Мистер Доусон хрюкнул от смеха.
– Надеюсь, ты не имеешь в виду миссис Доусон?
– Ты против? – вздохнула Фрида. – Почему для женщин одни правила, а для мужчин другие?
– Есть у меня на примете одна особа. Миссис Глэдис Брэдли. А ты уверена, что Эрнест из тех, кого можно соблазнить? Я всегда думал, что он без ума от тебя.
– Он меня совсем не знает. Он видит во мне другого человека.
Фрида закрыла глаза. На веки упал бархатный свет. Приятный ветерок ласково обдувал тело, перебирал волосы. Как хорошо сидеть с поднятыми юбками и чувствовать кожей приятную прохладу. В следующий раз она снимет с себя все. Придет сюда одна и будет загорать обнаженной среди танцующих колокольчиков.
Солнце поблескивало сквозь бледные облака, и они переливались, будто серебряные цветы на сверкающем драгоценном камне. Фрида любила смотреть на небо. Это давало ощущение свободы. Иногда ее одолевало стремление бежать. Сколько можно притворяться перед Эрнестом, перед детьми, перед соседями! Да, надо помочь освобождению Эрнеста, и тогда он ее поймет.
– Каким же образом ты собираешься организовать соблазнение Эрнеста?
Доусон сел и предложил ей сигарету.
– Скорее исцеление. Эта женщина, Глэдис Брэдли, должна навестить его, когда меня не будет дома.
– Вряд ли Эрнест пойдет на это в присутствии детей и прислуги.
Доусон затянулся и выпустил в белесое небо длинный шлейф дыма.
– Я уведу детей на прогулку, отпущу прислугу и отправлю миссис Брэдли к Эрнесту.
Фрида проследила взглядом за плывущим в воздухе дымом. Ее слова прозвучали как-то слишком расчетливо и по-деловому. Хотелось внести в план больше поэзии и страсти, но она надеялась, что это сделает миссис Брэдли.
– Она страстная? Романтичная? И она обязательно должна быть чистоплотной. Эрнест придает этому большое значение.
– Миссис Брэдли вполне чистоплотна. Думаю, она тебе понравится. – Мистер Доусон выдул Фриде в ухо клуб дыма. – Похожа на тебя: свободна, любит поразвлечься…
Фрида откатилась от него и опустила юбку. Он считает, что я люблю поразвлечься. Он не понимает, что это небольшое развлечение – лишь первый маленький шаг к великой революции, которая излечит мир от множества болячек и неврозов, сделает всех людей свободными, искренними и счастливыми.
– Это не только ради удовольствия.
Смятые ее телом мокрые колокольчики холодили кожу. Усеянная фиолетовыми цветами поляна тянулась далеко в лес.
– Доктор Гросс считает, что единственная цель моногамии – контроль над женщинами. Он говорит, что все люди должны иметь возможность делать все, что захотят, и спать с кем угодно. Даже мужчины с мужчинами. И я с ним согласна.
– Ого! То есть как? – изумленно привстал мистер Доусон. – Похоже, этот доктор спятил.
– Ничего подобного.
Фрида вновь подняла глаза к небу. Из ветвей над головой выпорхнула пара красноголовых дятлов.
– Он гений. Наступит время, когда и мужчины, и женщины смогут любить друг друга, не вступая в брак, и мужчины – мужчин, если захотят. Люди будут заниматься любовью со многими, а не с кем-то одним. И об этом можно будет говорить открыто, не таясь. Доктор называет это сексуальной революцией.
– В Англии? Не думаю… – фыркнул мистер Доусон.
– Тебе надо его послушать. Он знает, что происходит с людьми, которые подавляют свою сексуальность.
Фрида прикрыла глаза рукой. Сквозь тучу пробивались узкие, яркие лучи солнца. Письмо Отто под сорочкой давило на грудную кость. Захотелось перечесть его вновь, чтобы вспомнить мир, так живо им изображенный.
– Когда познакомить тебя с миссис Брэдли?
– Завтра. Приведи ее в кафе «Микадо».
Фрида села.
– Да, чем раньше, тем лучше. Эрнесту нужна помощь. Пока не поздно.
Глава 28
Эрнест
– Знаешь, откуда произошло слово «монета»? – Эрнест посмотрел на сына, который растянулся на полу, играя с моделью крепости. – Оно появилось в результате одной лингвистической случайности, настолько восхитительной, что я хочу поделиться ею с тобой.
Эрнест замолчал. В нем зарождался глубокий, как океанская волна, вздох. Как он ни старался, никто из семейства не проявлял ни малейшего интереса к его великой страсти. У Монти хотя бы подходящий темперамент и природная склонность к точности и порядку. Для начала неплохо.
– Вернее всего, оно происходит от слова mint, которое связано с временами Римской империи, когда храм Юноны находился в близком соседстве с местом, где чеканили монеты. Знаешь, кто такая Юнона?
Монти даже не поднял головы. Он смотрел на ряды солдат, расставленных перед крепостью.
– Богиня войны, – пробормотал мальчик, закрыл один глаз и прищурился на шеренгу солдатиков.
– Римляне были так благодарны Юноне за то, что она предупредила их о близящемся землетрясении, что прозвали ее Монетой – от латинского слова moneo – предвещаю. В том или ином виде это слово вошло в немецкий – Münze, французский – monnaie и английский – mint языки.
Монти зевнул.
Эрнест расстроился. Видимо, нужен какой-то другой подход.
– А знаешь, откуда произошло слово «доллар»? Слышал когда-нибудь о талерах?
В горле родилось раздражение, как будто там застряла рыбная кость. Эрнест попытался откашляться, но безуспешно. Всю зиму и весну у него болело горло и мучил раздражающий кашель. Почему-то никак не проходило.
Он посмотрел на опущенную голову сына и перевел взгляд за окно. Небо выглядело размытым и бледным. Закрыв глаза, Эрнест послушал, как Монти имитирует ружейные выстрелы, затем вновь кашлянул и открыл глаза. Вроде бы сегодня после обеда должна прийти какая-то женщина? Которая интересуется происхождением имен и хочет обсудить, откуда произошло ее собственное. Хоть один человек в Ноттингеме разделяет его интересы.
Послышались шаги, шорох юбок. Фрида окликнула сына и велела ему надеть шляпу и ботинки. Тот вскочил с пола и выбежал из комнаты, как вырвавшийся на свободу жеребенок. «Он считает меня занудой, – подумал Эрнест. – Мой собственный сын». Он вновь попытался прочистить горло. Там как будто что-то застряло, не давало дышать, давило на грудь.
– Мы с детьми идем гулять, – объявила Фрида.
Она стояла на пороге – широкий алый пояс на талии, ярко-синяя шаль на плечах. Как же она красива! Здоровая, цветущая, с пышными светлыми волосами, темно-зеленые глаза так и сияют. Эрнест обвел глазами комнату – желтые потеки на потолке, дешевый камин, узкие плинтуса. Она достойна лучшего. Ей здесь не место, как драгоценному бриллианту на гаревой дорожке. В пол въелись пятна от пролитых детских горшков. Надо больше работать, больше зарабатывать. Надо вернуть красавицу жену в естественную для нее среду обитания.
– Скоро придет миссис Брэдли, Эрнест.
Фрида подошла к нему, провела рукой по редеющим волосам и пригладила указательным пальцем усы.
Эрнест тяжело вздохнул.
– Мне что-то не по себе, дорогая. Я, конечно, постараюсь сделать для миссис Брэдли все, что в моих силах… Насколько я понял, она хочет обсудить этимологические корни своей фамилии? Брэдли? Или имеется в виду ее девичья фамилия?
Фрида беспечно махнула рукой: какая разница!
– Просто покажи ей, как хорошо ты знаешь историю слов.
Она произнесла два последних слова медленно и с нажимом, как будто обращалась к ребенку или плохо слышащему человеку.
– Этимологию, а не историю, дорогая.
– Да, конечно.
Фрида прошла к двери и остановилась на пороге.
– Миссис Бэббит отпросилась пораньше, а Ида уходит с нами. Ты сможешь приготовить миссис Брэдли чай?
– Зачем ты отпустила миссис Бэббит?
– У нее какие-то семейные дела. Пока, Эрнест. Мы будем гулять до вечера, вернемся домой к твоему уходу на лекции.
– Э-э-э… Я не могу развлекать миссис Брэдли в одиночку. В доме никого из прислуги… Это невозможно!
– Да не волнуйся ты так. Она придет поговорить с тобой, Эрнест. Не с миссис Бэббит и не с Идой. Уверена, ты справишься.
Эрнест хотел встать, но вдруг накатила смертельная усталость. Он схватился за ручки кресла и уронил голову на спинку. Закрыл глаза и мысленно взмолился, чтобы миссис Брэдли не пришла. Что, Господи боже, подумает гостья, когда он убежит на кухню заваривать ей чай? Хорош профессор современной словесности, развлекающий гостей в отсутствие прислуги! Почему его жена не понимает элементарных правил английского этикета? А в последнее время так вообще… После приезда из Мюнхена голова Фриды забита всякой чепухой, она проявляет явное неуважение к правилам приличия. Перестала носить корсет, отказывается ходить в церковь, раскатывает наедине с мистером Доусоном в его машине… Смутила миссис Бэббит, спустившись к завтраку с распущенными волосами. Огорошила бедняжку Иду, потребовав называть себя Фридой, а не миссис Уикли. А еще… похоже, Фрида спит без ночной сорочки. Эрнест не мог знать наверняка, но как-то утром, когда он зашел попрощаться, ему показалось, что из-под одеяла торчит кусочек голой ягодицы. Надо поговорить с Мод, возможно, сестра что-то посоветует. Она немного современнее, чем мать. Да, тут нужен женский подход.
В доме стало тихо. Слышно было только громкое жужжание навозной мухи в окне и ровное тиканье часов в передней. Эрнест не чувствовал такой жуткой усталости со студенческих времен, когда приходилось днем работать, а по ночам учиться. Он слишком старался, слишком тяжело работал и выбился из сил. Хотя… Если бы не тяжелый неустанный труд, чего бы он добился? Стал бы в лучшем случае клерком с ничтожным жалованьем, жил бы в трущобах с уборной на улице и уже имел бы целое кладбище мертвых детей. Вспомнилось детство, девять братьев и сестер, теснящихся в зловонном домишке по соседству с работным домом. Образ этого работного дома стоял перед глазами каждую ночь, год за годом, пока он учил немецкий и французский в тусклом свете газовой лампы.
Ему показалось, что каждая минута на протяжении последних сорока лет приближала его к этому моменту. Жена, дети, дом, профессорская должность – все эти отметки, стрелочки, указывали ему направление. Он почти достиг цели. Последняя остановка – книга и кресло в Кембридже. Потом можно будет перевести дыхание. Проводить больше времени с семьей. Возможно, путешествовать с Фридой. Временами казалось, что цель совсем близка, осталось только протянуть руку. Он уже слышал запах свежеотпечатанных страниц, клея и кожи, вдыхал сырой воздух Фенских болот и затхлых пергаментов в старой библиотеке Тринити-холла.
Из раздумий вырвал резкий звон дверного колокольчика. Эрнест пошаркал к двери, вновь начав беспокоиться, как будет выглядеть – без прислуги, усталый. Он собрался с духом и расправил плечи.
– Добрый день. Я миссис Брэдли. Мне нужен профессор Уикли.
Женщина была одета в голубое платье, обильно украшенное ноттингемскими кружевами в области груди, а на голове у нее красовалась шляпка с шелковыми розами телесного цвета. Образ довершали глубоко посаженные голубые глаза и крупная родинка на щеке, напоминающая третий глаз.
– Это я. Входите.
Он посторонился и жестом пригласил даму пройти в дом.
– Думаю, в гостиной будет удобнее, а если потребуется доступ к книгам, пройдем в мой кабинет.
Миссис Брэдли деликатно кашлянула и глупо ухмыльнулась. У Эрнеста сложилось впечатление, что она нервничает. Наверное, его слова прозвучали слишком по-профессорски, слишком сурово.
– У вас чудесный дом, профессор.
Миссис Брэдли обвела глазами стены, пол и потолок и остановила взгляд на лестнице.
– Вас интересует фамилия Брэдли или ваша девичья? – с трудом произнес Эрнест, чувствуя, что его горлу сейчас больше всего хочется не разговаривать, а выпить горячего чаю и полежать где-нибудь в тихом месте.
Он придержал дверь в гостиную и пропустил миссис Брэдли вперед. От нее пахло лесными фиалками – довольно приятный аромат.
– Благодарю вас, профессор. Можем начать с Брэдли.
Гостья села на диванчик и начала стаскивать перчатки. Взгляд ее выпуклых глаз почему-то нервировал.
– Хотите чаю, миссис Брэдли?
– Вы, кажется, охрипли, профессор? Наверное, из-за лекций. Вам необходимо принять чуточку виски – теплого, с ложечкой меда.
– К сожалению, наша кухарка отлучилась.
– О, мне ничего не нужно. Не беспокойтесь, пожалуйста, на мой счет.
Миссис Брэдли опустила глаза, затем наклонила голову и посмотрела на него из-под ресниц.
– Я просто подумала, что вам следует пропустить глоточек виски.
– Да, возможно. Простите, я отлучусь на минутку.
Эрнест ушел в кабинет и нашел бутылку виски, которую держал под столом на всякий случай. Он налил себе стопочку и вернулся в гостиную. Как внимательна эта миссис Брэдли! Заметила, что у него болит горло, не то что Фрида.
– Это ваш муж ищет корни своей фамилии?
Виски приятно обволокло горло, Эрнест приободрился и успокоился. И почему он не сообразил выпить раньше?
– Его следует пить теплым и с медом. Если вы укажете мне направление, я приготовлю вам настоящий горячий пунш.
Миссис Брэдли поднялась и целеустремленно зашагала к двери. Судя по всему, отсутствие прислуги ее ничуть не смутило.
«А что здесь такого? – подумалось вдруг Эрнесту. – Пусть она пройдет на кухню, приготовит горячий напиток, поухаживает за мной. Ах, если бы Фрида была такой! Вот в чем недостаток женитьбы на аристократке». Он махнул рукой в сторону кухни.
– Мед должен быть в кладовой. Спички на полке. Вы умеете зажигать газовую плиту?
– Конечно, профессор. Положитесь на меня.
Гостья взяла стакан и удалилась.
Эрнест прилег на диванчик. Внезапно он почувствовал страшную усталость, полное бессилие. Он поправил подушку и закрыл глаза. «На минутку, – сказал он себе. – Как только услышу, что она идет, сразу сяду. Прямо и ровно, как полагается профессору. Выдающемуся специалисту по этимологии». Но когда он открыл глаза, миссис Брэдли уже вернулась и стояла на коленях, запустив пальцы ему в волосы.
Он подскочил, рывком высвободив голову. Сколько времени он спал? Как долго стоит на коленях миссис Брэдли, гладя его по волосам? Опустив взгляд, Эрнест обнаружил, что рубашка выправлена из брюк. А где галстук? Неужели он забыл повязать галстук? Он встал и начал извиняться, сгорая от стыда и пытаясь сохранить остатки достоинства. Однако миссис Брэдли лишь кивнула и протянула ему стакан тепловатого виски. Он отхлебнул напитка, в котором явно присутствовало что-то сладкое. Не мед. Сахар или джем.
– Вы очень добры, миссис Брэдли. Простите, ради бога. Я, кажется, приболел.
Он поморгал, надеясь, что женщина исчезнет. Вместо этого она встала, подошла и усадила его на диванчик. Сопротивляться не было сил. Каждая клеточка требовала откинуться назад, принять горизонтальное положение, закрыть глаза.
– Я знаю, что вам нужно, профессор, – нежно промурлыкала миссис Брэдли, вновь опускаясь на колени.
Она отобрала у него стакан, запрокинула его голову и приставила ободок к иссушенным губам. Жидкость согрела горло, приятным теплом растеклась по венам. Наверное, она медсестра. А может, ухаживает за больным мужем или престарелыми родителями. Так ловко и уверенно все делает…
Она поставила стакан и просунула пальцы под ворот его сорочки.