— Только сначала наберись как следует сил, Мартэл. Лильяс не только привлекательная, но и весьма требовательная женщина. Однако, ты так и не ответил на мой вопрос.

Я проучился в “Коль Нешама” только год, по-прежнему не понимал, расширила академия мою вселенную или разрушила ее, и в последние учебные дни разрывался между нежеланием уходить и нежеланием возвращаться. Учителя прощались с нами, желали удачи на выпускных экзаменах, уверяли, что нас ждет великое будущее. (По крайней мере, большинство из нас; доктор Флауэрс ясно дала понять, что мне необязательно продолжать с ней общение.) Рабби Фельдман попросил нас считать его своим постоянным раввином и добавил, что надеется потанцевать на наших свадьбах. Доктор Портер силился подобрать добрые слова и в конце концов отметил, что намерения у нас хорошие, а порой это самое главное. Мистер Гарольд настоял, чтобы мы записали его домашний адрес и присылали ему письма. (“Только не электронные, – чересчур громко пояснил он. – Я не позволю внукам завести мне электронную почту. Чернила или смерть. То есть, конечно, не сейчас. Помирать мне еще рановато”.) Миссис Хартман, всегда державшаяся стоически, напутствовала нас напоследок в своем характерном стиле: “Прощанье в час разлуки несет с собою столько сладкой муки[277], но я не стану устраивать из этого представление, чтобы не заласкать вас до смерти”.

Лек посмотрел на меня с благоговейным страхом.

У нас прошло последнее занятие с рабби Блумом. Он хотел завершить “Естественной историей религии”. Мы обсуждали в основном нравственные и эмоциональные составляющие теологии, или, как сформулировал Оливер – с беззастенчиво красными глазами, – “что мы имеем с этой херни”.

— Ты и сам сможешь на него ответить, друг мой. Напряги немного память. Я собирал войско из лэморкандцев, одновременно устраивая междоусобицу между бароном Олстремом и графом Гарришем, помнишь? Ну а камморийские наемники всегда под рукой у всякого, кто готов платить. Мне понадобилось только шепнуть кое-кому пару слов да потрясти мошной, и они тут же повылезали из нор. Да и с рендорцами не было особых трудностей не было, как только я отделался от обеспамятевшего старика Эрашама. Кстати, умирая он успел прохрипеть: «остриженный баран». Интересно, это то самое «секретное слово», которое ты состряпал для несчастного старикашки? Весьма прозаично, Спархок, без проблеска воображения. Ты всегда был скучным типом. Ну, а новый духовный вождь рендорцев гораздо более податлив и послушен.

– Эрнест Беккер[278], – хрипло проговорил рабби Блум (ему нездоровилось), – утверждал, что религия решила вопрос о смерти.

— Ты хочешь позволить ему выиграть?

— Я встречался с ним, — кратко сообщил Спархок. — Ну что ж, желаю тебе приятного времяпрепровождения в его компании.

– Немаленький вопрос, – вставил Ноах.

— Ну, Ульсим не так уж и плох. Далее — я высадился в Арсиуме, смял их довольно вялую оборону, пограбил, поджег Комбу и отправился в Лариум. Воргун, я думаю, неплохо поразвлекся, гоняясь за мной по всему Арсиуму. Вот так я и провел время в ожидании известия о кончине почитаемого всеми нами Архипрелата Кливониса. Наверное, похороны были великолепны.

Я должен был спросить: «Выиграть в чем?», — но это означало отрицать тончайшую истину. Я понятия не имел, что задумал монах, но не сомневался, что это было честнее любой работы, которую приготовил для меня Викорн. Я не хотел встречаться с Леком взглядом и отвернулся.

— Как и полагается по обычаю.

– Фрейд более жесток: он писал, что вся эта штука – лишь способ подавления самых пылких наших желаний. Рав Соловейчик[279] посредством образа своего первого Адама заявлял: мы верим в Бога, потому что жаждем необъятного. – Рабби Блум устало улыбнулся. – Входит Юм, натуралист. Чему он приписывал это?

А затем снова оказался в седле мототакси и поехал в «Старбакс». Зазвонил мобильник, и мне пришлось ответить — это могла быть Нок, если хотела отменить встречу. Уличный шум мешал слушать, и сигнал прерывался.

— Да, жаль, что я не смог присутствовать на этом великолепном представлении.

– Чувству, – ответил я и посмотрел на пустой стул, на котором обычно сидел Эван. В его отсутствие образовался вакуум власти. Почти весь год я хотел сидеть на его месте, хотел главенствовать и чтобы все склонялись предо мною. Но теперь мне не хотелось славы Эвана.

– Какого рода? – уточнил рабби Блум.

— Кстати, Мартэл, есть еще одна новость, которая, пожалуй, опечалит тебя. Энниас больше не сможет платить тебе за твои услуги. Элана жива и здорова, и теперь первосвященник не получит ни единой монеты из сокровищницы Элении.

— Это правда, что ты дал ему денег на операцию? — спросила агент ФБР.

– Боязни, – сказал я.

— Да, я слышал об этом… От принцессы Ариссы и ее сына. Кстати, Спархок, я освободил их из этого монастыря. Мне хотелось оказать небольшую любезность первосвященнику Симмурскому. К сожалению, произошло небольшое недоразумение тогда, и все монашки этой обители внезапно скончались. Сожалею, но, видимо, дело в том, что людям, тем более — женщинам, посвятившим себя служению Всевышнему, не стоит вмешиваться в политику. А когда мы уезжали оттуда, мои молодцы подожгли монастырь. Когда вернусь к своему войску, я передам Ариссе твои лучшие пожелания. Она осталась в моем шатре, когда мы покинули Демос. Ужасы заточения совсем измотали несчастную женщину, и я стараюсь всячески утешать ее.

– Именно с этого мы и начали. – Рабби Блум вытер нос платком. – С боязни будущего. Боязни своей слабости. Боязни своего потенциала. Боязни своих желаний. Я допускаю, что Юм смотрел в направлении, которое я не жалую, и винил религию в любых неприятных последствиях. Соперничестве. Нетерпимости. Нечестности. Полнейшем непонимании нравственной истины. Прав ли он? Не могу ответить определенно. В конце концов, он был умнее меня.

Таксист заложил вираж, наклонив мотоцикл на сорок пять градусов, и мне пришлось обеими руками схватиться за ручку позади сиденья. Фокус заключался в том, чтобы, зажав телефон поперек клавиатуры, умудриться не надавить ни на одну из кнопок и в то же время большим пальцем и мизинцем держаться за ручку.

— Это будет еще одним твоим долгом мне, Мартэл, — хмуро сказал Спархок.

– И псих, – добавил Амир. – Он явно был псих.

— Что за долг?

– Верно, – согласился рабби Блум. – И все же кое в чем он прав: наше стремление верить в единого Бога проистекает не из желания контролировать, а из желания чувствовать.

— Слушаю, слушаю.

— Смерть этих монашек — еще одно, за что ты расплатишься жизнью.

– Что чувствовать? – спросил Ноах.

— Что ж, я к твоим услугам. В любое время. Хотя… Одного не могу понять — как тебе удалось излечить Элану? Я был уверен, что противоядия не существует.

— Значит ты черпал сведения из неверного источника. Мы узнали о существовании лекарства еще в Дабоуре. Ведь мы именно за этим туда с Сефренией и приезжали. Ты должен признать — мы сорвали твои планы, тогда, в шатре Эрашама.

– Всё. – Рабби Блум обратился к выделенному маркером абзацу в книге. – Сильнее всего на нас влияет то, что Юм называет “простыми чувствами человеческой жизни”. Забота о благополучии. Тревога за будущее. Стремление к романтическим отношениям, уважению, счастью. Страх умереть. Настоятельная потребность в пище, деньгах, комфорте. Понимаете? – Он кивнул себе, не дожидаясь нашего ответа. – Пробираясь сквозь многочисленные события, из которых и состоит жизнь человека, мы волнуемся, пугаемся, смеемся, дрожим, плачем, любим и в конце концов приходим к озарению: “И в этом беспорядочном зрелище их смущенные, изумленные очи усматривают первые смутные проявления божества”[280].

— Сончай, ты не отключился?

— Да, я, признаться, был несколько раздражен.

– Так что вы хотите сказать? – грубо спросил Оливер. – Что мы всё это выдумали? И все наши потуги – один большой фарс?

— Ну, так чем же ты собираешься платить своим войскам?

После смертельного трюка я немного запыхался.

— Спархок, — скучающим тоном произнес Мартэл, — я же собираюсь завладеть богатейшим городом во всем известном нам мире. Да представляешь ли ты себе, что за добыча ждет их в стенах Чиреллоса? Мои люди с легкостью присоединились ко мне, за одну только возможность грабить Священный город.

– И да и нет, – сказал рабби Блум. – Бог есть нечто – некто, – в ком мы всегда нуждаемся. Он – супостат, на которого мы восстаем, и утешение, которого мы алчем. Мы нуждаемся в Нем, когда нам нужно поблагодарить нечто большее, чем мы сами, и обвинить нечто большее, чем мы сами. Мы нуждаемся в Нем, чтобы чувствовать, будто мы не одиноки, мы нуждаемся в Нем, чтобы чувствовать, будто это не мы виноваты в том, что одиноки. Мы нуждаемся в Нем в радости, когда мы хотим счастья, мира, покоя, но мы нуждаемся в Нем и в скорби, когда имеем дело со страхом, утратой, безумием. – Он примолк, посмотрел на пустующий стул. – Мы нуждаемся в Нем больше, чем Он нуждается в нас. И я полагаю, в этом вся соль. Так выдумали мы Его или нет? – Рабби Блум пожал плечами, закрыл томик Юма и утомленно улыбнулся. – Какая разница.

— Тогда, надеюсь, они готовы вести длительную осаду?

— Одолжил. Вы уже отобедали вместе?

— Осада? С чего бы это? Не думаю, чтобы мне потребовалось много времени, чтобы войти в город — Энниас откроет передо мной ворота.

* * *

— У него не достанет голосов в Курии, чтобы добиться такого решения.

— Он перенес нашу встречу на время перерыва на кофе. Сказал, что вы весь день на вызовах. Как ты мог так поступить?

Кайла заехала после уроков. Я ожидал неизбежной ссоры: я ни разу не извинился за то, что отменил встречу, я редко отвечал на ее сообщения и звонки, я не замечал ее в школе. На Кайле был мешковатый свитер, волосы собраны в хвост. Когда дверь в мою комнату закрылась, я предложил Кайле скотча. Она отказалась. Я налил себе.

— Полагаю, что мое присутствие здесь сможет изменить соотношение сил.

– Ты слишком много пьешь, – заметила она.

— А не хочешь ли ты разрешить все вопросы здесь и сейчас? Только ты и я? — предложил Спархок.

Мне попался самый худший водитель из всех, и, можете себе представить, под цифрой «девять». Иногда приходит в голову, уж не перевернулась ли вся парадигма и не поменялись ли местами отвечающие за распределение удачи цифры «девять» и «четыре». Мотоциклист пошел на обгон такси, и мне пришлось обхватить его руками, лечь ему на спину и пригнуть голову.

— Зачем мне это делать, если преимущество и так на моей стороне?

Я сел на кровать рядом с нею.

— Хорошо. Тогда попытайся войти в Чиреллос, и, быть может, мы встретимся на одной из узких улочек, которые ты так любишь.

– Да, ты, пожалуй, права.

— О, я весь истомился, ожидая этого дня, возлюбленный брат мой, — улыбнулся Мартэл. — Ну что, Вэнион, достаточно твоя ручная обезьяна выудила из меня, или мы продолжим разговор?

— В смысле, дал взаймы денег? Он умолял буквально на коленях. А когда я ответил «да», сделал меня самым главным человеком в своей жизни. Теперь у нас есть гатданью.

— Возвращаемся назад, — коротко сказал Спархоку магистр.

– Ума не приложу, что ты пытаешься доказать. Что ты несчастлив?

— Всегда рад побеседовать с тобой, милорд Вэнион! — насмешливо прокричал им вслед Мартэл.

– Возможно. Сам не знаю.

— Что?

— Действительно, как ты думаешь, Беллиом сможет вернуть его назад из могилы? — сказал Вэнион, когда они подъезжали к воротам города. — Я бы и сам, признаюсь, с удовольствием пару раз отправил бы его туда.

– Ари.

— Надо спросить у Сефрении, я думаю.

Я не ответил. Опустил голову ей на плечо. Она не отодвинулась.

— Не важно. Как-нибудь объясню, когда у тебя выдастся свободная неделя.

– Тебе почему-то всегда было наплевать, как сложатся наши отношения.

По возвращении Спархока и Вэниона все снова собрались у сэра Нэшана, дородного осанистого рыцаря, на чьем попечении находился пандионский замок в Чиреллосе. Обитель эта, в отличие от Замков других Орденов, находилась в стенах Древнего города, того, что называли еще истинным Чиреллосом. Каждый из магистров доложил о тех воротах города, которые осматривал, и ни один из докладов нельзя было назвать утешительным. После этого Абриэль, как старший среди магистров, держал речь.

– Неправда. – Я уткнулся лицом в ее свитер. – Не наплевать.

— Вот что я хочу знать. Если бы ты не дал ему взаймы, у него не было бы шансов сделать операцию. Кто бы еще отвалил ему такую сумму?

— Ну так что вы думаете? — опросил он. — Есть у нас хоть какая-то возможность удержать весь город?

– Я тебе больше не верю.

— Кимберли, — вздохнул я, — если бы он не раздобыл денег на первоклассную операцию, то обратился бы к тем, кто берет совсем мало. Можешь представить, что это значит в Бангкоке?

— О чем тут говорить, Абриэль? — резко сказал Комьер. — Никакой. Эти ворота не задержат и стада овец. И даже вместе с солдатами церкви, будь они трижды неладны, нам не удержать те силы, которые собрались на подступах к городу.

– Но ведь отношения все-таки складывались, – возразил я, – какое-то время.

Она печально улыбнулась:

— Сончай, я тебя не понимаю. Лек — один из самых красивых мужчин, каких мне только приходилось видеть!

— Так значит, ты предлагаешь… — начал Дареллон.

– Конечно. Пока я обманывала себя.

Я выпрямился, прислонился к стене.

У меня закралось подозрение, что толстую шкуру агента ФБР прогрыз червь желания облагодетельствовать человечество.

— Да, я не вижу другого выхода, — не дослушав его ответил Комьер, — а ты?

– Надеюсь, ты это не всерьез.

— Простите, милорды, — вставил сэр Нэшан, — я не совсем понимаю, о чем речь.

— В тебе столько сострадания! — воскликнула Кимберли. — Как ты мог на такое пойти? Он никогда не будет счастлив.

– Но ведь это правда, разве нет? Все мы, каждый из нас обманывает себя, верит в то, будто другой любит его так же, как он.

— Мы собираемся собрать все имеющиеся у нас силы в стенах внутреннего, Древнего города, Нэшан, — объяснил Вэнион.

Ужасная пауза, во время которой я отчего-то вспомнил, что Эдвард из “Солдат всегда солдат”[281] так и не смог полюбить Леонору. “Но вот тянуть к ней его не тянуло. На самом деле, мне кажется, он не любил ее потому, что она никогда не грустила”[282].

— Подожди, не разъединяйся… — При всей моей оптимистичной вере в мир, я не мог представить, что мы счастливо разминемся с идущим навстречу цементовозом. Но остался. — Не будет счастлив без члена? Ничего не могу сказать по этому поводу. Тебе виднее. Но, должен заметить, мужской половой член больше не пользуется теми привилегиями, что раньше. Многие владельцы считают, что он скорее помеха, чем полезная вещь.

— И бросить на произвол судьбы, вернее, этого сброда, почти весь город? — воскликнул Нэшан. — Милорды, это же самый большой и богатейший город в мире, а внешний город — гораздо больше внутреннего. Выходит, мы отдадим такие богатства врагу?

– Просто… – невозмутимо продолжала Кайла, сложив руки на коленях, – вначале ты был другим. Более невинным, да, поразительно наивным, очаровательно наивным, но в тебе… не знаю, в тебе было больше содержания. – Ее манера речи напомнила мне кое-кого другого. Даже ее паузы казались намеренными.

— Перестань ерничать. Я говорю серьезно. Речь идет о будущем юноши.

— У нас нет выбора, сэр Нэшан, — сурово проговорил Абриэль. — Стены внутреннего города построены в древности, когда знали толк в этом деле. Они много выше и прочней, чем те, что окружают Внешний город. Внутренний город мы сможем удерживать какое-то время, но о том, чтобы оборонять весь Чиреллос не может быть и речи.

– Ясно. А теперь? Какой я теперь?

— Да, нам придется принять тяжелые и неприятные решения, — сказал магистр Дареллон. — Если мы отойдем ко внутренним стенам, нам придется закрыть ворота для горожан. У нас в Древнем городе нет столько запасов.

Кивнула, оскалилась.

Я почувствовал, что начинаю раздражаться главным образом потому, что из-за разговора с американкой потребовалось сойти с мотоцикла, не доехав до места назначения.

— Мы не сможем сделать вообще ничего, пока не возьмем в свои руки командование солдатами церкви, — заметил Вэнион. — Нас всего четыре сотни, с таким количеством воинов мы не выстоим перед войском Мартэла, где бы нам ни пришлось сражаться.

Я отпил глоток скотча.

— В этом, возможно, я смогу вам помочь, — проговорил Эмбан, развалившийся в обширном кресле, сложив на обширном чреве пухлые руки. — Однако это будет зависеть от того, насколько самонадеянно поведет себя Макова утром, — перед этим военным советом, когда Спархок потребовал у патриарха рассказать, куда он услал Кьюрика и Берита, тот был весьма уклончив и так толком ничего и не ответил.

– Проклят, как все?

— Однако у нас будет все же небольшое тактическое преимущество, — раздумчиво пробормотал Комьер. — В войсках Мартэла почти что одни наемники, и как только они окажутся во внешнем городе, как сразу займутся привычным для себя делом. Это даст нам некоторое время.

– Нет. Ты никогда не будешь как все, и мне все равно, насколько сильно тебе этого хочется.

— Подожди, мне надо тебе кое-что сказать. — Я попросил водителя остановиться у прилавка с едой, взял бутылку сока и присел выпить. Донести до агента ФБР сандвич реальности было непростым делом, но ничего другого не оставалось. — Когда Леку было пять лет, с ним произошел несчастный случай. Он, как принято у деревенских жителей, забрался на задние ноги буйвола, чтобы перепрыгнуть ему на спину, но животное в это время взбрыкнуло, и он взмыл в воздух. Ему повезло: он не упал на рога и не погиб моментально, но, ударившись о землю, раскроил голову о камень. Медицинская помощь была недоступна, и все решили, что он умрет. Он уже казался мертвым. Ты слушаешь?

— А также приведет в ярость основную часть Курии, — усмехнулся Эмбан.

Мы неловко помолчали.

— Да.

— У многих патриархов, которых я знаю, во внешнем городе роскошные дома. Полагаю, сознание, что их тщательно лелеянные богатства становятся добычей мародеров, будет для них мучительной пыткой, а так же приугасит кое-чей пыл по поводу кандидатуры первосвященника Энниаса. Кстати, мой дом здесь, внутри старых стен, — дородный патриарх хохотнул, — так что я смогу дышать свободно. Так же как и ты, Долмант.

– Позавчера вечером, – я поставил стакан на пол, – когда я отменил ужин…

— Позвали шамана. Тот зажег рядом с головой ребенка угли и стал окуривать мальчика. Это помогало ему проникнуть взором в суть вещей. Привели родителей, и шаман объявил, что их сын практически умер. Оставалась одна надежда — отдать мальчика духу, чтобы тот вошел в его тело и вернул к жизни. Но после этого ребенок будет принадлежать духу, а не родителям.

— Эмбан, — укоризненно произнес Долмант. — Ты, все же, бесстыдный человек. Годится ли священнослужителю так откровенно говорить о своих корыстях?

Она закрыла глаза.

— И что?

— Но Всевышний все же не осудит мои действия, брат мой. Как бы они не были изворотливы и не отдавали корыстью. Все мы служим Господу нашему, и каждый по-своему, — Эмбан помолчал, слегка нахмурившись. — Ортзел — наш кандидат. Возможно, я бы выбрал, кого-нибудь другого, но братья наши патриархи весьма консервативны, и им будет легче голосовать за человека, столь родственного им по духу. С ним придется еще помучиться, Долмант.

— Это трудность, с которой придется столкнуться нам с тобой, Эмбан — тебе и мне. А сейчас мы должны в первую очередь сосредоточиться на военных вопросах.

– Думаешь, я хочу это услышать?

— Произошла одна недоработка — дух оказался женским. Строго говоря, Лек не совсем человек. Он женский дух, обитающий в теле мужчины.

— Ближайший шаг, по-моему, всем нам ясен, — проговорил Абриэль. — Мы должны все подготовить к отступлению в пределы Древнего города. Если патриарху Укерскому будет сопутствовать удача и солдаты церкви перейдут под наше командование, мы быстро соберем все силы внутри старых стен. Горожане и не поймут, что мы собираемся сделать. В противном случае весь внутренний город запрудят толпы горожан, так что нам просто негде будет развернуться.

– Я был с Софией.

— Как это жестоко, милорды, — тихо сказала Сефрения. — Вы оставляете ничем не повинных людей на расправу орде дикарей. Ведь наемники Мартэла не остановятся на грабежах, от них надо ждать жестокостей и зверств.

Я глотнул сока и стал ждать, что ответит Кимберли. Но она молчала. А когда в трубке послышалось пиканье, я понял, что она разъединилась, и закрыл телефон. Через несколько минут раздался сигнал, свидетельствующий о том, что пришло текстовое сообщение. Мне стало любопытно, и я снова открыл трубку. Но сообщение оказалось не от американки.

– Ты имеешь в виду “был” в смысле…

Долмант вздохнул.

У меня зазвенело в ушах. Голос превратился в последовательность смутных звуков, лишенных смысла.

— Война никогда не была милосердна, матушка, — произнес он. — И вот еще что — с этой минуты ты будешь сопровождать всех нас в Базилику. Так ты будешь под нашей защитой.


«Вам известно, что, с тех пор как НАТО вторглось в Афганистан, производство мака в этой стране увеличилось на пятьсот процентов? Цена сырца снизилась вдвое. Мои знакомые могут вывезти продукте Лаос. Дальше все будет зависеть от нас. Что скажете? Ямми».


– Прости меня, Кайла.

— Как пожелаешь, дорогой, — глядя в сторону согласилась она.

В окне ответа я набрал три буквы — «нет». И выключил телефон.

Она кивнула, она ушла.

Лицо стоящего в углу Телэна было непривычно печально.

* * *

— Полагаю, мне не дадут возможности проскользнуть во внешний город, перед тем как вы запрете ворота? — со вздохом спросил он Спархока.

— Нет, конечно, — отвечал тот. — Но зачем тебе туда?

От Эвана вестей не было. Ноах поехал навестить его, но получил ответ, что гостей пока не пускают. Амир звонил раз пять, но его послали. Оливер попытался передать “типа корзину с подарками”; администратор сообщил ему, что Эван сейчас не заинтересован в подарках. Я не делал ничего – от страха, что в конце концов Эван и остальные упрекнут меня в том, что я поступил так, а не иначе.

— Само собой, чтобы как следует поживиться. Такой случай раз в жизни бывает.

— Неужели ты хочешь заняться мародерством, Телэн? — ужаснулся Бевьер.

Рука заживала хорошо. Доктор Фридман обещал снять гипс перед выпускными экзаменами. Не помешает ли мне гипс сдавать экзамены? Не понадобится ли справка? Я ответил – нет, спасибо. Ничего не нужно.

18

— Конечно нет, сэр Бевьер. Пусть этим займутся наемники Мартэла. А вот когда они будут идти по улицам Чиреллоса, с руками, полными награбленного добра, тут-то и появлюсь я. Думаю, в ближайшие дни немало людей Мартэла разбежится. Вор-то в Чиреллосе не один я, так что могу ручаться — эпидемия ножевых ран, в спину, разумеется, начнет прореживать ряды воинов Мартэла еще до того, как начнется осада Древнего города. И многим нищим никогда уже не понадобиться нищенствовать, — мальчик снова вздохнул. — Ты украл радость из моего детства, Спархок, — патетически произнес он.

Вместо того чтобы заниматься, я тратил время даром; я знал, что так и будет. Колледж мне не светил, и мною все сильнее овладевало пугающее безразличие не только к оценкам, но и к собственному сознательному саморазрушению. На свободной неделе я не готовился к экзаменам, а читал “Фауста”. Ездил с Софией на пляж, когда ей хотелось отдохнуть от учебников. Машинально тренировался. Неторопливо переходил через улицу, чтобы покурить, съесть испеченное Синтией, постучать по мячам для гольфа. Наведывался с Оливером в “Трес амигос”, его подружка-официантка таскала нам кружку за кружкой светлое пиво, потом мы, пошатываясь, выходили на улицу, в знойное флоридское марево, и звонили Ребекке, чтобы приехала нас забрать. (Как-то сначала позвонили Амиру, но он безвылазно сидел дома и занимался, а потому быстро повесил трубку; фоном доносились вопли его матери.) Засыпать мне становилось все труднее и труднее, особенно если перед этим не накурился.



С верхнего яруса «Старбакса» открывался хороший вид на улицу. Я сидел на диване и поджидал Нок. И настолько прилип взглядом к окну, что почти не ощущал присутствия других людей. Я понимал, чего Нок ждет от нашей встречи, и мне было стыдно, что я ее обманываю, но эта женщина была моей единственной ниточкой в расследовании. И еще я чувствовал, что веду себя предательски по отношению к Викорну — ведь полковник предпочел бы, чтобы я не слишком увлекался делом Дамронг.

А потом настали экзамены. Биологию я сдал кошмарно – почти весь экзамен рисовал каракули, один раз поймал взгляд Софии и фыркнул. Легко и быстро разделался с Гемарой, выстрадал математику, нетерпеливо высидел историю (“Назовите предпосылки восстания евреев против Констанция Галла в 351 году н. э.”). А вот на экзамене по литературе было интересно, сочинение я писал о “Печали по листьям”[283]. Сдавая работу, я осознал, не без досады, что трижды прибег к одной и той же цитате: “…чтобы он видел, что они мертвы”.



— Никакой опасности для нас нет, братья мои, уверяю вас, — со скрытой насмешкой в голосе говорил Макова, утром следующего дня открывая заседание Курии. — Командующий моей личной охраной, капитан Горта… — он выдержал паузу, окинув магистров воинствующих орденов тяжелым взглядом исподлобья — внезапная кончина бывшего капитана его охраны, очевидно все еще грызла его, — прошу прощенья, капитан Эрден, на свой страх и риск отправился навстречу приближающимся пилигримам и расспросил их. Вернувшись, он заверил меня, что это не более, чем обычные паломники, преданные сыны церкви, и цель их состоит лишь в том, чтобы присутствовать в Священном городе в торжественную минуту возведения на престол святой церкви нового Архипрелата и присоединить свои голоса к нашим в благодарственной молитве Всевышнему.

Удивительно, насколько легко раздваивается сознание. Во мне сидел фанатик, готовый пойти до конца, только бы разобраться с загадкой снятого на видео убийства. И с ним уживался другой, который с радостью примет участие в планах Викорна и будет счастливо жить-поживать с беременной женой. В данном случае побеждал фанатик.

После иврита, последнего экзамена, я застал у моего шкафчика рабби Блума. Я отметил, что, дожидаясь меня, он не писал сообщений и не читал, но стоял неподвижно, погруженный в раздумья.

— Удивления достойны твои речи, брат мой Макова, — перебил его патриарх Эмбан. — По странному совпадению и я тоже посылал вчера на разведку своих людей, и они принесли мне совсем другие известия. Как мы теперь сможем согласовать такие необычайно разнящиеся между собой сообщения?

Макова скупо улыбнулся.

– Мистер Иден, – приветливо произнес он, глядя на меня, – как прошел последний экзамен в вашей школьной жизни?

Я заметил Нок и по тому, как она оделась, понял: она и вправду питает надежды. В облегающих джинсах и майке она разительно отличалась от той мамасан восемнадцатого века, которая встретила меня вчера в клубе. Я назначил встречу в районе Нана, где множество дешевых гостиниц, в которых сдают номера на короткое время, и она, видимо, решила, что мы немедленно ляжем в постель, поэтому нет смысла наряжаться. Упругая походка словно говорила о том, что она не прочь развлечься на стороне и ждет, что приятное знакомство может вылиться в нечто большее: например, я сделаю ее своей мианой — младшей женой, назначу жалованье и обеспечу комнатой. А то, что я вздумал изменить супруге, подтверждает, что я нашел ее неотразимой. Когда Нок приближалась, я заметил, как у нее на губах мелькнула улыбка гордости и превосходства.

— Патриарха Укерского все мы хорошо знаем, как человека веселого, любящего пошутить, — сказал он. — Все мы любим его за умение добродушной остротой смягчить, а то и вовсе утихомирить спор, чересчур разгоревшийся между братьями патриархами не в меру радеющими в отыскании истины, часто ей и во вред, но, возлюбленный брат мой Эмбан, сейчас не время для такого веселья.

Мысль о том, чтобы снова соврать, внушала мне отвращение.

— Ты видишь на лице моем хоть какое-то подобие улыбки, Макова? — после любезной тирады председательствующего, резкий голос Эмбана прозвучал как пощечина. Он поднялся: — Вот что доложили мне мои люди вчера, братья — эти люди у наших стен, эта орда головорезов, может быть чем угодно, но только не пылающими благочестивым рвением пилигримами.

– Плохо.

— Слышал, сразу после того как ты вчера ушел, на нас устроили облаву?

— Чепуха, — фыркнул Макова.

Он рассмеялся.

— Возможно, — отвечал Эмбан, — но я взял на себя смелость захватить одного из этих пилигримов, и доставить его сюда, в Базилику, чтобы мы могли поподробнее рассмотреть его. Нам не потребуется даже говорить с ним — многое можно понять изучая его манеры, и даже просто одежду, — Эмбан резко хлопнул в ладоши, не дав Эмбану времени опомниться.

– Живительная честность, но вам нечего опасаться. Все образуется. Так всегда и бывает, не правда ли?

Я покачал головой.

Двери зала распахнулись и внутрь вошли Кьюрик и Берит. Они волочили, держа за лодыжки, неподвижного человека в черном балахоне. На беломраморном полу за ними оставался размазанный кровавый след.

— Что вы делаете?! — почти завизжал Макова.

Я отпер шкафчик – правда, справился не сразу.

— Вот как? Что-нибудь нашли?

— Просто предоставляем наглядные доказательства, — спокойно ответил Макова. — Ни одно разумное решение, тем более в таком серьезном вопросе, не может быть принято без рассмотрения всех возможных сторон дела. — Эмбан указал на место перед кафедрой. — Положите свидетеля туда, друзья мои, — сказал он, обращаясь к Кьюрику и Бериту.

– Может, и так.

— Я запрещаю это! Я протестую! — взвыл Макова.

– Между прочим, – добавил он, – у меня вы занимались отлично.

— Наркотиков не было, но унесли компьютер со списком членов клуба. Босс весь день висит на телефоне — обзванивает их. А они боятся — вдруг их имена попадут в прессу. Какой-то полковник Викорн вымогает деньги. Чтоб им пусто было, этим копам.

— Протест отклоняется, — заявил Эмбан. — Поздно протестовать. Все уже успели, я думаю, разглядеть этого человека. И мы все знаем, кто он, — Эмбан, по обыкновению переваливаясь с ноги на ногу, подошел к трупу, лежащему на мраморном полу у подножия кафедры. — Черты лица этого человека недвусмысленно свидетельствуют о его происхождении, а черное одеяние лишь подтверждает это. Братья мои! Вне всякого сомнения — это рендорец.

– Но ведь за эти занятия оценки не ставят.

— Патриарх Укерский Эмбан, — бесцветным голосом проговорил Макова, — я арестую тебя по обвинению в убийстве.

— Вполне с тобой солидарен, — поддакнул я, оставляя мысль сказать правду. — В любом случае это не твоя проблема.

– Полагаете, вы не заслужили оценку? Позволю себе заметить, список литературы у вас был не меньше, чем на основных уроках.

— Не будь ослом, Макова, — отозвался Эмбан. — Ты не можешь арестовать меня, пока идет сессия Курии, и, кроме того, мы находимся в Базилике, и я прошу убежища от гражданских властей в этих священных стенах, — он взглянул на Кьюрика и спросил: — Действительно необходимо было лишить его жизни?

— В данный момент не моя, — улыбнулась Нок и выжидательно посмотрела на меня.

– И интереснее.

Он поправил галстук, оглядел коридор. Ни души.

— Да, ваша светлость, — ответил оруженосец. — Так сложилась ситуация, но мы помолились о его заблудшей душе.

– Я хотел поговорить с вами.

Поскольку я не начал торговаться на предмет ее услуг, она присмотрелась ко мне внимательнее. Не один ли я из тех сбитых с толку мужчин, которые недовольны браком, но не уверены, нужна ли им любовница? Я специально не готовился к нашей беседе и прекрасно сознавал, что превышаю полномочия. Ощущал себя больше бандитом, чем полицейским, когда достал портмоне и стал выкладывать на кофейный столик тысячебатовые купюры. Нок вспыхнула от моей нескромности, но ее злость сходила на нет по мере увеличения количества денег на столе. Насчитав десять тысяч, она посмотрела мне в глаза. Никто, кроме фаранга, не стал бы предлагать такую сумму за мимолетное дневное свидание. Пусть я не такой, как все, но не настолько же. Я скатал банкноты в тугой комок.

Я запер шкафчик.

— Как и следует истинным сынам церкви, — сказал Эмбан. — Я дарую тебе и твоему юному помощнику полное прощение и отпущение этого греха, да будет Всевышний милостив к этому убиенному еретику, — он оглядел сидящих на скамьях патриархов. — Теперь вернемся к вопросу об этом «пилигриме». Перед нами рендорец, как видите, он опоясан мечом. Поскольку все рендорцы в Эозии погрязли в зловредной эшандистской ереси, мы должны заключить, что перед нами — последователь Эшанда. А помня историю и зная их наклонности, можем ли мы, будучи в здравом уме, предположить, что рендорские еретики явились в Чиреллос праздновать восхождение на трон нового Архипрелата? Или, может быть, наш дорогой брат Макова одним махом обратил всех еретиков с юга в истинную веру и вернул все стадо заблудших баранов, — тут Эмбан усмехнулся собственной остроте, — в лоно святой матери церкви? Я надеюсь услышать ответ от нашего уважаемого патриарха Кумбийского, — он выжидающе уставился на Макову.

– У вас в кабинете?

— Все же хорошо, что он на нашей стороне, — прошептал Улэф Тиниену.

– Можно и здесь.

— Скажем так… я следователь. Работаю на банки.

Я поставил рюкзак на пол. Из соседнего кабинета вышел Донни, направился к нам, подозрительно спрятав руки в карманы. Заметил рабби Блума, мельком улыбнулся и припустил в другую сторону.

— Да уж.

– Во-первых, хочу сказать вот что: я знаю, есть вещи, которые вы не рассказываете никому, но смею надеяться, что однажды вы поделитесь со мною – когда будете готовы.

Ее перенесение в новую действительность было молниеносным.

– Я… да, конечно.

— А-а-а… — как будто разочарованно протянул Эмбан, отводя взгляд от Кумбийского патриарха, — боюсь, я зря возлагал на его ответ столь большие надежды. Мы все должны молить Всевышнего о прощении за то, что допускали этой язве смердеть на непорочном теле нашей святой матери церкви. Однако, наши сожаления и сокрушенные слезы не должны застить нам глаза перед лицом суровой справедливости. «Пилигримы» у наших ворот — совсем не то, чем хотят казаться, это ясно, по-моему, всем нам. Боюсь, наш возлюбленный брат Макова жестоко обманулся. Те, кто стоят у врат Священного города — не пилигримы, воспламененные благочестивым рвением, но орда вооруженных разбойников, самых жестоких врагов и гонителей истиной веры, теперь пришедших осквернить самое ее средоточие, главную нашу святыню, сердце Церкви Господней! Не буду долго говорить о печальной участи, которая, возможно, ждет нас с вами, братья мои, единственный всем вам совет — поторопитесь примириться с Отцом нашим небесным, потому как, никто не знает, какой срок положен ему на этой бренной земле. Не буду также напоминать вам, это и без того всем известно, каким ужасным жестокостям и унижениям подвергают эшандистские еретики духовенство, особенно высшее. По чести сказать, братья мои, я и сам уже смирил душу свою с мыслью о гибели в пламени, — Эмбан неожиданно усмехнулся и сложил руки на огромном животе. — Полагаю, гореть я буду превесело.

– Хорошо. – Рабби Блум любезно улыбнулся, откашлялся. – Во-вторых, вынужден сообщить, что мне звонили из Стэнфорда. Они пересматривают решение касательно мистера Старка, попросили в течение суток прислать им исчерпывающий отчет о мерах дисциплинарного воздействия.

— Так ты защищаешь членов? Поэтому, когда приходил вчера, не лег со мной в постель. Тебе платят банкиры?

– Господи, – только и выдавил я, чувствуя, как теснит в груди.

В зале послышался смех, сдобренный, правда, изрядной долей нервозности.

– Полагаю, вы понимаете, почему я говорю вам об этом?

— Нет. Кое-кто другой.

— Но не так уж важны сейчас наши судьбы, братья мои! — снова торжественно возвысил голос Эмбан. — Главное сейчас — это судьба священного города, судьба церкви. Боюсь, нам придется принять жестокое, но, увы! — единственно возможное сейчас решение. Но сначала еще один вопрос: отдадим ли мы святое сердце матери нашей еретикам на поругание, или примем сражение?

Я не осмелился посмотреть ему в глаза.

— Сражение! — закричал один из патриархов, вскакивая на ноги. — Сражение.

– Я… Нет, не понимаю.

Я сделал мину, которую Нок могла истолковать как подтверждение своей догадки. Ее лицо посуровело.

Крик в разных концах зала подхватили другие, и скоро вся Курия, охваченная единым порывом, стояла на ногах, выкрикивая лишь одно слово: «сражение».

– Потому что я доверяю вашему нравственному чутью. И еще потому, что вы единственный во всем мире знаете, что именно произошло той ночью.

– Я не то чтобы знаю, – с трудом выдавил я. – Все было как в тумане и случилось так быстро, что я не…

Эмбан заложил руки за спину и склонил голову. Когда через некоторое время он поднял лицо, по его щекам струились слезы. Он нарочито медленно, оглядывая зал, повернулся, так что все, кто был там могли увидеть эти слезы.

— Мне надо больше.

– Ари, – рабби Блум вновь понизил голос, потеребил узел галстука, – я разговаривал с мистером Старком.

— Увы, братья мои! — воскликнул он надломленным голосом, — наш священный сан не позволяет нам сбросить ризы и взять в руки меч. Мы обречены, братья мои, и церковь обречена вместе с нами. Увы мне! Зачем Бог послал мне такую долгую жизнь? Зачем дожил я до этого скорбного дня? К кому же обратиться за помощью, братья? У кого достанет силы защитить нас в этот час, когда тьма подкатилась к самому подножию твердыни нашей? Есть ли такие люди в этом несчастном мире?

У меня на миг закружилась голова, словно из коридора вдруг выпустили весь воздух.

— Я удвою сумму.

Все в палате затаили дыхание.

– Но тогда… почему он больше никому не сказал? Ведь никто не знает, да?

— Рыцари Храма! — продребезжал в наступившей тишине слабый старческий голос с одной из патриарших скамей. — Мы должны обратиться к рыцарям Храма! Даже силы ада не устоят перед воинами Господними.

— Еще больше.

– Насколько я понимаю, он не желает разглашать подробности случившегося в суде. То ли из гордости, то ли из упрямства, то ли из amor fati[284]. Но я полагаю, вы сделали ровно то, чего он хотел.

— Рыцари Храма! — эхом прокатилось по залу. — Рыцари Храма!

Я нервно поскреб подбородок.

— Нет.

— Тогда ничего не скажу.

11

Еще некоторое время в Совещательной палате Курии царила суматоха и не стихал шум. Патриарх Укерский Эмбан стоял на мраморном полу срединного прохода меж возвышающихся амфитеатром скамей, как бы ненароком оказавшись в круге света, падавшего из окна за пустующим троном Архипрелата. Дождавшись, пока гомон возбужденных голосов поутихнет, он воздел вверх свою пухлую руку.

Я надул щеки. Двадцать тысяч бат — это примерно ее месячный заработок. Большинство девушек, если бы только не испугались, ухватились за такие деньги.

— Конечно, братья мои, — торжественно продолжил он, — рыцари Храма легко оборонили бы Чиреллос, но они призваны на защиту Арсиума. Магистры, конечно же, присутствуют здесь, занимая по праву принадлежащие им места, но каждый из них привел с собой лишь малую часть своих воинов, и их никак не достаточно, чтобы сражаться с полчищами окружившего нас врага. Мы не можем перенести всю мощь Воинов Господних с плоскогорий Арсиума к Священному городу одним мановением руки. Даже если бы смогли, как бы мы убедили командующего армией в этом осажденном королевстве, что наша потребность в защите более важна? Как бы убедили мы его отпустить их на помощь сюда, к нам?

Со своего места поднялся патриарх Кадахский Ортзел.

— Послушай, — проговорил я, — а откуда мне знать, что у тебя есть информация, которая мне нужна?

— Могу ли я сказать, Эмбан? — начал он. Не смотря на некоторую нерешительность формулировки, в голосе его чувствовалась властная нотка — Ортзел был кандидатом на трон Архипрелата, и начал понемногу входить в роль.

— Конечно, — воскликнул Эмбан. — Я давно уже с нетерпением ожидаю мудрого слова брата моего и наставника патриарха Ортзела.

— Я думаю так: если ты не работаешь на банкиров, значит, замешан в какой-то связанной с шантажом афере. Не хочу, чтобы меня втягивали в темную историю, но мне нужны деньги. Я буду говорить, только если получу пятьдесят тысяч.

— Первоочередной долг церкви, а значит и наш — выжить, — произнес патриарх Кадаха резким, хрипловатым голосом. — Все другие соображения отходят на второй план. Все ли здесь присутствующие разделяют эту точку зрения?

В зале послышался одобрительный гул.

По ее тону я почувствовал, что она от своего не отступит.

— Случаются времена, когда приходится жертвовать, и жертвовать многим, — продолжал Ортзел. — Ежели нога человека застряла в камнях на дне омута, а вода поднялась уже до подбородка, не должен ли человек с сожалением, но пожертвовать ногою, чтобы спасти жизнь? Так же и с нами. В глубокой печали должны мы пожертвовать целым Арсиумом, раз речь идет о судьбе матери — Церкви. Мы стоим лицом к лицу с гибелью, братья мои. Во времена прошедшие Курия всегда с чрезвычайной неохотой принимала такие тяжелые, ответственные решения, но теперешнее положение — труднейшее со времен земохского вторжения пятисотлетней давности. Бог ждет от нас решительности в эти тяжкие времена, братья мои, Он ждет, что мы положим все слабые силы свои на спасение его церкви, управление которой, волею провидения, доверено нам. Таким образом, я требую проведения немедленного голосования. Вопрос, поставленный на справедливый суд ваш, братья, очень прост. «Можно ли считать положение, сложившееся в Чиреллосе, грозящим гибелью святой церкви Господней и истинной вере»? Да или нет?

– Вы думаете, он хотел, чтобы я сказал это судье?

— Ладно. Пойду схожу к банкомату.

– Я думаю, он хотел, чтобы вы дали сдачи. – Голос его понизился до шепота. – Как бы то ни было, вы действовали не просто безупречно, учитывая ваше положение, но и – в долгосрочной перспективе – на благо мистера Старка. Я знаю, что разочаровал его, но он нуждается в помощи. Настоящей помощи. И ему подвернулась лучшая возможность наконец это признать. Побыть вдалеке от отца, друзей, меня, мисс Винтер… – при упоминании Софии мы оба вспыхнули и отвели глаза, – поразмыслить над тем, как оправиться от страданий, выпавших ему на долю, – страданий, которых лучше бы не знать никому, тем более в столь юном возрасте. Без вас, мистер Иден, ему… боюсь, ему никогда не представилась бы такая возможность.

Глаза Маковы полезли на лоб от такой неожиданности.

– Ясно. – Я смущенно кивнул. – Я это ценю.

— Пойдем вместе. Затем снимем номер на короткий срок. Таким образом, все, кто нас увидит, решат, что ты покупаешь мое тело.

— Что вы, что вы! — воскликнул он. — Ситуация наша вовсе не столь безнадежна. Ведь мы даже не попытались вступить в переговоры с армией, стоящей у наших ворот, и…

– Теперь что касается второго вопроса. Я не могу решить, что ответить Стэнфорду, не зная, простили вы мистера Старка или нет. Сумеете ли вы вновь поверить ему. Именно это подскажет все, что мне нужно знать.

— Патриарх Макова, кажется не в себе, — резко оборвал его Ортзел. — Напомню: вопрос о гибели церкви и веры не подлежит обсуждению.

Что бы ни случилось на катере, это уже дело прошлое. У меня все в порядке, у Эвана все в порядке. Жизнь мало-помалу движется вперед, никто не заподозрил злого умысла, да и я уже так не считал. Травма сменилась обыденностью: учеба, экзамены, расставания, скорый выпуск. Сколько раз я еще увижу Эвана и остальных? Быть может, неготовность его простить означает лишь нежелание расставаться с Зайон-Хиллсом, но если я сочту инцидент на катере не несчастным случаем, а чем-то другим, то, возможно, для того лишь, чтобы не замечать неутешительной правды: я ничем не отличаюсь от прочих и самая страшная катастрофа моей жизни на удивление заурядна.

Она помолчала и окинула взглядом кафе. Трое белых мужчин среднего возраста сидели с девушками, которых, судя по всему, сняли накануне вечером. Другие белые мужчины и женщины просто отдыхали от «третьего мира» и за чашечкой кофе с молоком или молочного «Мачиатто» читали газеты и журналы. Мы подошли к ближайшему банкомату, где два юных фаранга с удивлением таращились, как я в присутствии шлюхи получаю целую пачку денег.

— Я не знаю такого закона! — упорствовал Макова.

– Пока не знаю.

Ортзел сурово взглянул на тощего нескладного монаха, сидящего за заваленным различными манускриптами столом рядом с кафедрой председательствующего.

Рабби Блум положил руку мне на плечо:

Нок знала здешние гостиницы лучше, чем я, потому что, перед тем как пойти на повышение в «Парфенон», работала здесь в барах. Мы въехали в отель прямо на такси. Поспешно выстроенные номера выходили на подземную стоянку, где, если заплатить, машину могут занавесить шторами. Я дал охраннику триста бат. В номере он спросил, не желаю ли я, пока развлекаюсь с девочкой, посмотреть порнофильм на DVD. Я ответил отказом. Тем временем Нок стала заводиться. Села на двуспальную кровать, соблазнительно улыбнулась и посмотрела на наши отражения в потолочном зеркале. Я тоже улыбнулся и покачал головой. Отдал десять тысяч бат и пообещал добавить остальное, если она сообщит ценную для меня информацию.

— Ну, что скажешь, законник?

– Быть может, вам неприятно сейчас это слышать, быть может, вам еще долго не захочется это слышать, но у вас с Эваном много общего, и не в последнюю очередь – неодолимая тяга к познанию окружающего мира.

Монах принялся суетливо переворачивать страницы и разворачивать свитки.

– Я так не думаю, – с неумышленным вызовом ответил я. – Как бы он ни пытался убедить меня в обратном.

— Что там происходит? — с недоумением спросил Телэн. — Я что-то не понимаю.

В углу номера стояло гинекологическое кресло, которое, если его задействовать, давало доступ к вагине со всех сторон горизонта. Нок кивнула в его сторону и усмехнулась — мол, вот чем мы могли бы заняться, если бы ты не настаивал на своих дурацких вопросах. Так, может, совместим приятное с полезным? Я снова покачал головой. Она вздохнула и легла на спину. Я устроился рядом. Мы лежали и смотрели на свои отражения на потолке. Зеркало искажало пропорции. Вероятно, так эротичнее, но все казалось длиннее, чем на самом деле.

— Если положение признают грозящим гибелью церкви и веры, — объяснил Бевьер, — Курия берет в свои руки бразды правления всей Эозией, и ей принадлежит власть не только духовная, но и гражданская и военная. Такого, кажется, не бывало очень давно, наверно, потому, что короли Западных королевств всегда всеми силами противятся этому.

– Можно иметь общее, оставаясь разными, Ари. Между прочим, ваше счастье. Но в исключительном интеллектуальном аппетите, к примеру, нет ничего дурного. Я говорю это все не для того, чтобы вынудить вас помириться, но чтобы вы понимали: Эван рассчитывает на вас больше, чем вы догадываетесь.

— Но разве вопрос о гибели церкви и веры не требует какого-либо особого голосования, или даже единодушия всей Курии? — на этот раз вопрос задал Келтэн.

Я не потрудился подавить смешок.

— Что ты хочешь знать?

— Не думаю, не знаю, — ответил Бевьер. — Послушаем, что скажет законовед.

– То есть вы полагаете, он рассчитывает на меня?

— Но все равно, — проворчал Тиниен, — по мне, так здесь слишком много слов. Ведь мы уже послали за Воргуном и сообщили ему, что церковь оказалась перед лицом гибели.

– Возможно, сейчас это проявляется опасно, – пояснил рабби Блум, – но он видит в вас соперника, который раздражает его как никто другой. Я уверен: настанет день, когда вы понадобитесь друг другу.