— Принимай больных, даже если не хватает подстилок. Наша забота сейчас — не живые, а мертвые.

— Что ты имеешь в виду?

Мишель указал на другую телегу, стоявшую в глубине площади в ожидании мертвецов:

— Мы продолжаем хоронить трупы под тонким слоем земли. По-моему, общие могилы надо посыпать известью. Не так уж необходимо иметь достаточное количество подстилок. Они такие грязные, что неизбежно станут источником заразы. Хватит чистого покрывала, по одному на каждого больного.

Рабле посмотрел на него, разинув рот.

— Ты что, и вправду веришь, что чума распространяется по воздуху и при контакте? Ни одна из школ этого не придерживается, кроме твоего Ромье. Наверное, чума — все-таки кара Божья за страшное оскорбление, нанесенное Папе, когда ландскнехты захватили Рим.

— Бог не разносит болезней, — с жаром перебил его Мишель, тряхнув головой, — иначе это не Бог, а дьявол. Слушай, ты сказал, что я на практике могу применить свои идеи. Ты говорил серьезно или шутил?

Рабле на секунду смешался, потом небрежно махнул рукой.

— Я говорил серьезно. Делай что хочешь. — Краем глаза он следил за alarbres, которые, воспользовавшись тем, что он отвлекся, начали снимать с телеги больных. — Эй, вы, подождите!

Мишель вышел из палатки и узкими улочками, мимо запертых ворот, направился к гостинице «Ла Зохе». Там двери тоже были на замке. Он стал стучать, пока не услышал сверху разгневанный голос:

— Уходи, Мишель! Мы не принимаем клиентов, пока все это не кончится. Как можно заниматься любовью в такой момент?

Это была Коринна. Мишель удивился и отошел на несколько шагов назад, пока не увидел девушку. Она выглядывала из-за двери, выходящей на балкон.

— Коринна, ты должна нам помочь! — крикнул он. — Поставьте с подружками на огонь кастрюли с водой, прокипятите все простыни, какие найдете, и отнесите их к собору. Поняла?

Изумленная Коринна вышла на балкон.

— Зачем это нужно? Говорят, что чума — это кара Господня за наши грехи.

Мишель не смог сдержать улыбку:

— Если бы дело обстояло так, вы бы давно все перемерли.

Он знал, что фраза получилась парадоксальной: проституция, которую теоретически все осуждали, на практике считалась грехом только у немногих протестантских святош. Сам Франциск I содержал немалое количество так называемых придворных служительниц радости, призванных утолять страсти приближенных короля. Командовала этим отрядом госпожа Сесиль де Вьефвиль.

— Прошу тебя, сделай, что сказано. Весь город будет тебе благодарен.

Коринна немного подумала и кивнула.

— Ладно, мы принесем простыни, как только они высохнут.

Довольный, Мишель отправился дальше, но путь его лежал не к площади Сен-Фирмен. Он обогнул здание медицинского факультета и оказался на довольно широкой улице, ведущей к кафедральному собору Святого Петра.

Ужас охватил город, и узкие улочки, освещенные вечерним солнцем, были пусты. Мишель не испытывал грусти. Ему впервые представилась возможность показать, чего он стоит, и применить знания, полученные за годы путешествий и не самых безобидных чтений. Теперь уж он отыграется. С детства он постоянно чувствовал особый статус еврея, пусть и крещеного. Его отец приспособился к христианской вере, сам он ее скорее прочувствовал, а его брат Жан и другие братья стали просто фанатиками. Однако это не спасало его от отчаянной тоски, когда ему случалось выехать за пределы той части Прованса, где мягко правил папский легат. Там уж оскорблений, сыпавшихся на головы тех, кто принадлежал к вере его предков, он наслушался сполна.

Самыми ужасными с этой точки зрения были религиозные праздники во Франции, да и во всей Европе. Даже в самых отдаленных местах ни одна процессия в честь святого не проходила без того, чтобы не ранили, а то и не убили какого-нибудь еврея. Обычно старейшего из них просто побивали камнями ребятишки, которые едва могли удержать над головой булыжник. Бывало, что, наоборот, выбирали самую молодую и красивую девушку, раздевали донага, сажали в бочку, катили до реки, а потом сбрасывали в воду, где она, как правило, тонула.

Подобных зрелищ Мишель насмотрелся десятками, потому вместе с желанием раз и навсегда зачеркнуть свое еврейское происхождение в нем крепло стремление выделяться, командовать, удивлять и очаровывать. Его семья, хотя и считалась достаточно благополучной, не обладала властью; зато от деда по материнской линии все Нотрдамы унаследовали склонность к наукам. Эту-то склонность еще в детстве Мишель и решил использовать, чтобы подняться. Его отрочество и большая часть юности прошли при свечах, которые гасли одна за другой, пока он сидел, склонившись над очередной книгой. И только теперь ему представилась возможность на практике применить все накопленные за эти годы знания. Да он весь город заставит застыть в изумлении!

Миновав собор Святого Петра, замерший, как и все вокруг, если не считать сновавшего по колокольне звонаря, Мишель вышел на широкую лужайку, приспособленную под кладбище зачумленных. Посередине был вырыт ров глубиной не больше локтя. Человек десять крепких alarbres расположились по краям площадки, и с ними могильщики, или, как их здесь называли, sandapilaires. Они поджидали очередную повозку с мертвецами. Когда повозка прибывала, они брали исхудавшие, легкие тела за руки и за ноги и сбрасывали в ров, слегка присыпав землей. Так, друг на друга, слоями, укладывали умерших, пока на месте рва не вырастал горбатый холмик.

Мишель подошел к главному могильщику, белокурому великану с голой грудью, залитой потом, и сразу заметил, что тот изрядно пьян. Да и кто выдержал бы тошнотворный запах гниющих тел без пары глотков доброго вина?

Он подождал, пока гигант вновь приложится к глиняной фьяске, затем деловито кивнул:

— Я Мишель де Нотрдам, студент-медик. Я представляю господина Франсуа Рабле, старосту студентов, и мэтра Ромье, декана факультета. У меня для вас есть распоряжения.

Могильщик громко рыгнул, потом удивленно посмотрел на Мишеля мутными глазами:

— Распоряжения? Какие еще распоряжения? У меня одно распоряжение: хоронить мертвецов по мере их прибытия.

Мишель вздернул подбородок.

— Можете хоронить и дальше. Но посыпать их надо не землей, а известью. И рвы должны быть в три раза глубже. Вот такие распоряжения.

— Известью? — Гигант взглянул на пустую фьяску, отшвырнул ее в сторону, и она звонко разбилась о стену. — А вы нас, часом, с каменщиками не перепутали? И где я, черт побери, возьму известь?

— Не знаю, это ваша забота. Ведь где-то должны быть стройки. — И, видя, что взгляд собеседника тупеет с каждой секундой, Мишель быстро добавил: — Делайте, как хотите, но знайте, что о вас идет дурная слава, будто вы нарочно разносите чуму, чтобы не остаться без работы.

Не успел он произнести эту фразу, как мощная оплеуха едва не сбила его с ног. Мишель пошатнулся, схватился рукой за щеку, но быстро выпрямился и заговорил со всем высокомерием, на какое был способен:

— Отставить разговоры! Слушайте меня, это в ваших интересах. Использование извести докажет ваше старание остановить эпидемию. Мне все равно, но на вашем месте я бы подчинился.

В рядах могильщиков, окруживших их плотным кольцом, послышались возгласы протеста и ругательства. Несмотря на боль в щеке и страх, что его снова побьют, Мишель внутренне порадовался: выдуманная им история о дурной славе, кажется, сработала. Гордо подняв плечи, он повернулся и собрался уходить.

— Минуту! — закричал гигант хриплым от вина голосом. — По мне, так помри весь этот злополучный город от первого до последнего жителя. Но у моих друзей здесь семьи. Ладно, я поищу известь. Еще что надо делать?

— Я уже сказал: более глубокий ров. — Мишель прочертил в воздухе несколько горизонтальных линий: — Слой тел, слой извести, и так, пока ров не заполнится.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и за ал прочь, пока могильщики и alarbres, сгрудившись вокруг вожака, о чем-то совещались. В Бордо три года назад он был всего лишь «оруженосцем», ассистентом Ульриха из Майнца, как и подобало безусому бакалавру. А теперь он мог сам отдавать приказы, и его слушались. Охватившая его радость смыла унижение от пощечины.

Пансион был совсем недалеко, и Мишель решил сделать крюк, чтобы наскоро что-нибудь съесть, помыться и переодеться. Он делил комнату на втором этаже с другим студентом, Жаном Педрие, и из-за тесноты, если кто-то из них приходил с девушкой, второй был вынужден убираться на улицу. Тем не менее малая площадь не мешала обоим студентам иметь порядочно книг. Книги Мишеля были по большей части на греческом языке, однако надписи на фронтисписах, frontespizio,[5] были выполнены на латыни или провансальском, что заставляло думать, будто это Библия или сборники молитв, хотя на самом деле в книгах содержалось совсем другое. Книги Жана представляли собой медицинские трактаты, сложенные в высокую косую стопку, грозившую в любую минуту упасть и погрести под собой того, кто лежит на кровати. От редко выносимого урильника шел скверный запах, но общественные туалеты, расположенные в северном крыле здания, с незапамятных времен пришли в негодность, и ими по возможности старались не пользоваться. Квартирная плата, достаточно высокая для такой конуры, шла в карман доцентам, которые сдавали внаем комнаты в принадлежащих им домах.

Подойдя к высокой деревянной колоннаде, Мишель с удивлением заметил незнакомца, который шел ему навстречу, вынырнув из тени портика. Это был невысокий человек, с головы до ног закутанный в тяжелый черный плащ, словно его не мучил летний зной. Элегантный, прекрасно сшитый воротник без кружев тоже был черным. Он резко оттенял бледное, как у мертвеца, безусое и безбородое лицо с тяжелыми веками и глубокими складками в углах рта, обрамленное седеющими волосами.

— Господин де Нотрдам, если не ошибаюсь? — пробормотал незнакомец.

Мишель остановился в нескольких ах, инстинктивно заняв оборонительную позицию.

— Именно так. С кем имею честь беседовать?

Губы незнакомца растянулись в подобии улыбки.

— Мое имя Молинас, Диего Доминго Молинас. Я приехал из Испании специально, что бы встретиться с вами. Я понимаю, момент не подходящий, но…

При упоминании об Испании Мишель нахмурил лоб.

— Сударь, — сказал он холодно, — момент действительно неподходящий. Здесь чума, и у меня много работы. Поговорим при других обстоятельствах.

Человек в черном плаще нимало не смутился, и его улыбка стала еще шире.

— Мишель де Нотрдам, достаточно одного слова, чтобы вы изменили решение. Вот оно: Абразакс.

Мишель вздрогнул от удивления, но его лоб тут же разгладился. Он порывисто бросился вперед.

— Брат! — воскликнул он. — Простите меня! Я не мог себе представить… Но скажите, что я могу для вас сделать?

ЗАПРЕЩЕННЫЕ КНИГИ

Мишель де Нотрдам спросил сердечно: — Что с вами?

Молинас, смаковавший радость от того, что наконец у него в руках дичь, которую он выслеживал целый год, покачал головой:

— О, ничего, простите меня. Я устал с дороги да к тому же еще попал прямо в центр чумной эпидемии.

В глубине души он корил себя за рассеянность.

— Прекрасно вас понимаю, — ответил студент. — Если вы настолько преуспели в оккультной философии, что знаете Абразакс, вам будет любопытно взглянуть на мою скромную библиотеку.

— Несомненно. Но мне бы не хотелось в такой момент отрывать вас от дела…

— Не беспокойтесь, я уже отдал необходимые распоряжения. Пойдемте со мной и не обращайте внимания на грязь у нас в комнате: ее разводит мой сосед, Жан Педрие.

Сняв с пояса большую связку ключей, Нотрдам принялся отпирать дверь, ведущую в жилое крыло пансиона. Молинас успел хорошенько его разглядеть. Юноша обладал мускулистым, подвижным телом, и необыкновенную раскованность его движений можно было принять за самоуверенность, которую не считают нужным скрывать. На умном горбоносом лице выделялись живые, пронзительные до наглости глаза. Молинас был прекрасным физиономистом и подумал, что такие глаза способны легко менять выражение и глядеть то тяжело, то весело без всякого перехода, отчего собеседник не сможет догадаться, какое же из выражений истинное, потому что студент владеет мимикой искушенного актера. Как раз такой тип людей Молинас ненавидел больше всего.

После двери в грязный, обшитый деревянными панелями вестибюль второй поворот ключа открыл вход в маленькую комнату, заставленную книгами. В ней только и умещалось, что две сдвинутые вместе кровати без бортиков и балдахинов. Пятна на простынях говорили о том, что здесь живут двое не слишком опрятных молодых людей, к тому же не брезгующих случайными свиданиями с девушками.

Нотрдам протянул руку к стопке книг и открыл одну из них, сдув с нее облачко пыли.

— Взгляните, — радостно воскликнул он, — это редчайшее издание!

Не прикасаясь к книге, словно боясь запачкаться, Молинас бросил взгляд на тщательно выписанный заголовок: «Ioannis de Monte Regio tabulae directionum profectionemque».[6] Он покачал головой.

— Это не такая уж редкая книга. Региомонтануса весьма ценил Папа Сикст Шестой, и в Италии в некоторых библиотеках эта книга имеется. А нет ли у вас чего-нибудь совсем необычного?

— Что вы скажете об этом томе? Это «Рlanispherium»[7] Клавдия Птолемея, без которого не осмыслить «Tetrabiblos».[8] По самым оптимистическим предположениям, во всей Европе существуют пять или шесть копий. Эта мне досталась за большие деньги.

Молинас изобразил интерес и принялся листать плотные листы греческого манускрипта, исписанные выцветшими чернилами. Он явно ожидал других результатов. Произнося слово «Абразакс», он не знал, что оно означает, но чувствовал, что произведет впечатление. Впервые он услышал это слово в сырых подземельях Suprema di Avila[9] от старухи, арестованной в Наварре во время облавы на jurginas, то есть наваррских ведьм. Учитывая почтенный возраст женщины, ее не пытали, только били. Сквозь стоны она назвала Абразаксом устрашающего вида амулет, который носила на груди. Тогда Молинас не посмел вмешаться в допрос, который вел кардинал Манрике, но взял на заметку странное слово, решив дознаться, что оно означает.

Второй раз он столкнулся с этим словом во время следствия но обвинению знаменитого и почтенного врача Эудженио Торральба в сношении с дьявольским существом по имени Зекиэль. Торральба сознался в принадлежности к так называемой «церкви иллюминатов», у которой слово «Абразакс» служило паролем. Он вступил в секту в Бордо во время чумы 1527 года, когда познакомился с ее основателем Ульрихом из Майнца. Юный ассистент Ульриха Мишель де Нотрдам, потомок испано-иудейского клана Бен-Астурхов и Санта-Мария, казалось, разбирался в оккультных науках не хуже учителя…

И теперь, пока Мишель показывал ему печатные книги и манускрипты, Молинас с нетерпением ожидал момента, когда тот откроет какой-нибудь трактат по ведовству. Вот тогда последнее отродье нечестивцев и попадется.

Но его постигло разочарование. Самым компрометирующим из всего, что показал Мишель, была рукописная копия «Большого Альберта», известнейшего сборника афоризмов и рецептов под редакцией Альберта Великого.

— Это устаревший текст, но в нем немало интересного, — пояснил Нотрдам, с религиозным почтением снимая книгу с полки. — Например, стоило бы задуматься над советом из третьего тома о применении козьего помета при лечении опухолей. И в самом деле, коза единственная из всех животных не болеет раком.

Молинасу не удалось скрыть нетерпения:

— А еще чего-нибудь более редкого у вас нет? Я имею в виду… — он понизил голос, — книги, запрещенные священниками.

Нотрдам поднял бровь.

— Вы имеете в виду колдовские книги?

— Да. Те самые, где говорится о нашем боге Абразаксе.

И тут Молинас проклял свое нетерпение. Услышав последнюю фразу, Нотрдам выпрямился во весь рост, глаза его сверкнули гневом, он указал пальцем на чужака и воскликнул:

— Есть только один Бог! — Мишель распахнул дверь. — Не знаю, кто вы такой, но приказываю вам немедленно убираться! Ясно, что вы провокатор и не имеете ни малейшего представления о том, что такое Абразакс. Убирайтесь подобру-поздорову, пока я не вышвырнул вас вон!

На мгновение Молинасу показалось, что юноша вот-вот на него набросится. Он поднес руку к стилету, именуемому «мизерикордия», который всегда носил под плащом, и быстро устремился к выходу. С низко опущенной головой он выскользнул на улицу, успев напоследок бросить взгляд через плечо. Нотрдам шел за ним следом, и взгляд у него был свирепый. Испанец юркнул в первый попавшийся переулок.

Завернув за угол, Молинас, тяжело дыша, прислонился к стене какого-то дома. Стыд от такого сокрушительного поражения был ничем в сравнении с досадой на собственную неосмотрительность. Он заслуживал наказания. Нашарив под плащом острый как бритва стилет, он несколько секунд любовался блеском клинка в лучах закатного солнца. Потом вонзил клинок в мякоть левой руки. Глаза наполнились слезами, но этого ему показалось мало. Он несколько раз повернул клинок в ране, пока боль не стала нестерпимой до потери сознания. Стиснув зубы, Молинас вытащил клинок из раны и нарочито медленно сунул его в ножны. В том месте, где плащ прикасался к руке, проступило почти невидимое на черном пятно.

На душе стало немного легче. Зажав рукой рану, он осторожно высунулся из-за угла и увидел, как Мишель де Нотрдам выходит из пансиона и быстрым шагом направляется к собору Сен-Фирмен. Слегка пошатываясь, Молинас двинулся за ним. На улице не было ни души, поэтому никто не заметил, что он оставлял на мостовой след из красных капель.

В палатку, теперь освещенную факелами, прибыли простыни, простерилизованные девицами из гостиницы. Окруженная товарками Коринна, засучив рукава, помогала студентам укладывать на них больных. Ее нимало не заботило, что плечики блузки все время спадали, обнажая цветущую, соблазнительную грудь. Да в этом кошмаре никого и не интересовали такие мелочи. Все звуки заглушали стоны, люди превратились в живые вместилища боли. В палатке было нечем дышать из-за омерзительного гнойного запаха.

Молинас держался поодаль, но так, чтобы все слышать. Рабле, увидев подходившего Нотрдама, вскричал:

— Где тебя черти носят? Могильщики явились ко мне с жалобой. Это правда, что ты приказал хоронить трупы под слоем извести?

— Правда. Они исполнили приказ?

— Да, но они хотят знать зачем. Я бы, честно говоря, тоже… Ты что озираешься? Ищешь кого-нибудь?

Молинас быстро спрятался за край палатки. Теперь голос Нотрдама долетал до него приглушенно.

— Ты случайно не видел здесь типа с хищным лицом, закутанного в черный плащ? Он вчера в полдень болтался в «Ла Зохе».

— Не помню. И потом, как ты можешь заметить, у меня, кроме твоего типа, есть о ком подумать. — Тон Рабле был скорее ворчливым, чем раздраженным. — На что он тебе сдался, кто он такой?

— Подозреваю, что это шпион инквизиции.

— В таком случае будем надеяться, что он заболеет и сдохнет… О, вот и Коринна, сиськи наружу. Браво, малышка, но сейчас не момент.

Молинас расслышал короткий смешок, потом хрипловатый голос девушки:

— Что еще мы с девчонками можем сделать? Кто тут командир? Франсуа или Мишель?

— Оба командуем, — ответил Рабле. — Похоже, вы можете идти, верно, Мишель?

— Никуда не выходите из комнат, пока все не кончится. Ешьте в таверне и не вздумайте принимать клиентов. Монпелье будет вам благодарен за то, что вы сделали.

Коринна иронически ухмыльнулась.

— Знаем-знаем, на какую благодарность рассчитывать. Ладно, господа студенты, если мы понадобимся, вы знаете, где нас найти.

Рабле подмигнул:

— Думаю, понадобитесь достаточно быстро. — Он подождал, пока девушки отойдут, и вытер пот, струившийся со лба на короткую массивную шею, диссонирующую с его не слишком мускулистой фигурой. — Ты хотя бы имеешь представление о том, что надо делать, — сказал он другу, — а мы все в растерянности. Мы будущие врачи, а не умеем справиться с эпидемией.

— Все наше учение — сплошная теория. Грамматика, риторика, философия. Можно подумать, что именно это нужно медицине. — По тону Мишеля было видно, что он много над этим размышлял. — Если бы не Ромье, который разрешает нам препарировать один труп в год — всего один, понимаешь, — мы бы вообще не знали, как устроено человеческое тело. И твой патрон, мэтр Скурон…

— Широн, — поправил Рабле.

— Чему он тебя учит? Гиппократ и Гален, Гален и Гиппократ, и масса ненужных сведений. Да и сам я, если бы мой дед не был потомственным фармацевтом…

Дальше Молинас ничего не расслышал, потому что вновь забил набат и по мостовой загрохотал новый караван телег с больными. Воспользовавшись сгустившейся темнотой, он захромал прочь. Левая рука отчаянно болела, и плащ пропитался кровью. Однако красных капель на мостовой видно не было, значит, кровотечение прекратилось.

Он не знал, куда пойти. В гостиницу нельзя, там уже заперли засовы. До приората доминиканцев тоже не добраться: сил не хватит. Неподалеку должен был находиться монастырь францисканцев, но Молинас предпочел бы скорее умереть на улице, чем явиться к заведомым врагам своего ордена да еще и раскрыть инкогнито.

Оставалось только положиться на удачу. Когда выносили больных, санитары в большинстве случаев оставляли двери домов открытыми. Надо было просто-напросто выбрать брошенный незапертый дом и устроиться в одной из комнат, избегая помещения, в котором находился умирающий.

Молинас уже приглядел себе подходящий двухэтажный дом со стрельчатыми окнами и деревянным портиком, но тут счастливый случай, а может, знак судьбы заставил его поменять планы. Из глубины улочки, освещенной луной, к нему быстрым шагом приближался юноша во фраке с буфами и в облегающих красных бархатных штанах. Он видел парня в «Ла Зохе» — тот сидел справа от Рабле — и слышал, как Нотрдам называл его Жаном. Жан Педрие? Не следовало излишне надеяться, хотя это явно был студент. Но попытать счастья стоило.

Молинас вышел на середину улочки и, сделав серьезное лицо, обратился к юноше:

— Господин Мишель де Нотрдам, если не ошибаюсь? — И быстро добавил: — Какая удача, что я вас разыскал! Поглядите, что сделали с моей рукой!

— Я не Мишель де Нотрдам, но я его знаю, — ответил студент. — Мы вместе живем. — Он не мог не бросить беглого взгляда на раненую руку и окровавленный плащ. — О господи, кто это вас так?

— Мародеры, — ответил Молинас, притворяясь, что ему с трудом дается каждое слово. — Они грабят брошенные дома, и всякий, кто воспротивится, напорется на нож.

Студент бережно отвернул плащ и осмотрел рану.

— Похоже, что это не нож, скорее, поработали кинжалом. А почему вы ищете именно Мишеля де Нотрдама?

— Мне сказали, что он врач необыкновенного таланта.

Студент поморщился:

— Он не врач, всего лишь медицинский бакалавр, как и я. А что до таланта… Конечно, он считает себя талантливым. — Он указал в глубь улочки. — Пойдемте, я отведу вас в лазарет, там найдется все, чтобы оказать вам помощь.

Молинас изобразил ужас:

— Нет-нет, я пока, слава богу, не заразился чумой. Не хочу попасть к зараженным!

Парень немного подумал, потом сказал:

— Послушайте, здесь совсем недалеко пансион, где я живу. Если пойдете со мной, я смогу наскоро наложить вам повязку. Только быстро, меня ждут.

— Буду вам очень признателен, господин…

— Жан Педрие. Пойдемте, не будем терять времени.

И Молинас вновь направился к университетскому пансиону. Большую часть пути Педрие шел молча. Света никто не зажигал, и все внимание студента уходило на то, чтобы обходить лужи, сточные канавы и груды домашнего скарба, который выкидывали из домов санитары, выискивая себе добычу. Потом, словно озвучивая давно зревшую в нем мысль, студент спросил:

— Кто сообщил вам про Мишеля де Нотрдама? Я уже сказал, что мы вместе живем. Не думал, что он так знаменит.

Уловив в голосе собеседника едва заметную нотку зависти, Молинас решил, что эта зависть нуждается в подпитке.

— О, я уверен в том, что он знаменит. Я приехал из Испании, и там я слышал его имя от одного из тех, кто учился с ним в Авиньоне. Я думал, что там он и получил диплом.

— Он действительно учился в Авиньоне, — бросил Педрие, — но диплома не получил. Его учебу прервала вспышка чумы в Бордо и оккупация Прованса коннетаблем Бурбонов. Поэтому, как только наступил мир, он, после нескольких лет бродяжничества, объявился здесь, в Монпелье. Он записался на курс доктората и нынче собирается его заканчивать.

— А правда, что в Бордо он был ассистентом знаменитого медика, Ульриха?…

— Ульриха из Майнца. Он больше чем врач, он скорее колдун. Ульрих лечил зачумленных, вырезая у них на плече крест и орошая его мышиной кровью. Подумать только! — Тем временем они добрались до двери пансиона. Возясь с замком, студент продолжал: — Думаю, дурная слава Мишеля идет от деда Сен-Реми, аптекаря, который получал травы из Индии и Китая. Да еще от книг, которые добрый христианин читать остережется.

Последняя фраза заставила Молинаса вздрогнуть от радости. Входя в знакомую комнату, он нарочито равнодушно спросил:

— Книги? Что за книги?

— Сами увидите. — Педрие смущенно остановился возле кровати. — Похоже, Мишель был здесь вечером. И, как всегда, оставил беспорядок. — Он собрал разбросанные по кровати книги. — Поглядите-ка! Он разбросал свою макулатуру на моей половине, словно он один тут живет!

Молинас подождал, пока завистливая ярость, охватившая Жана, немного поутихнет, но не настолько, чтобы исчез ее горький осадок.

— Это и есть запрещенные книги, о которых вы говорили?

— Нет, те он прячет. Сейчас я вас перевяжу, а потом, может, и покажу эти книги.

Педрие, устроившись на кровати, достал из источенного червями ларя несколько бинтов и велел Молинасу обнажить руку. Увидев рану, он присвистнул.

— Ух ты! Оружие было, наверное, острое как бритва. Кинжал, достойный сикария[10]

— Этот народ на все способен, — загадочно пробормотал Молинас.

Студент промыл ему рану водой из кувшина и наложил широкую тугую повязку.

— Если кожа вокруг раны начнет опухать, что вполне возможно, делайте холодные примочки, и отек скоро спадет.

Стало ясно, что теперь он постарается как можно быстрее выпроводить иностранца. Молинас же стремился к своей цели:

— Вы говорили о запрещенных книгах вашего друга, — словно бы припомнил он и поспешил добавить: — Видите ли, я коллекционирую редкие книги.

— Ладно, поищите под постелью. Возьмите любую и оцените сами.

В следующий миг Молинас вытащил из полости под матрасом объемистый том в кожаном переплете. Открыв его наугад, он взглянул на рисунок в начале страницы, изображавший какой-то невиданный цветок. Немного погодя его тонкие губы растянулись в несвойственную им улыбку.

— Смотри-ка, — пробормотал он себе под нос, — это как раз то, что я искал.

ПОЙМАННЫЙ ВОРОН

Колокола Монпелье снова зазвонили, на этот раз радостно. Спустя десять дней с начала эпидемии чуму наконец одолели, и повозки с заболевшими приходили на площадь Сен-Фирмен наполовину пустые, так что лошади тоже испытали некоторое облегчение. Под шатром импровизированной палатки-госпиталя осталось мало больных, да и те быстро выздоравливали. Над площадью повеяло ветром оптимизма, согретым теплым утренним солнцем.

Рабле, отобрав фьяску с вином у кого-то из студентов, долго пил, запрокинув голову, пока вино не побежало по подбородку.

— Кто бы мог сказать? — обратился он к Мишелю, громко и радостно рыгнув. — Монпелье спасен, а в Провансе и Лангедоке люди продолжают умирать. Скажи, как тебе это удалось?

— Ты сам видел, — ответил Мишель с притворной скромностью. — Гигиенические меры, чистота и частые омовения. Вот и все.

Оноре Кастеллан, студент, у которого Рабле отнял фьяску, забрал ее обратно.

— Не обманывай нас, Мишель, во всех твоих мерах присутствует определенная теория. Ты, похоже, убежден, что болезни передаются от человека к человеку по воздуху, при контакте и через дыхание. Никто из преподавателей нас этому не учил.

Мишель улыбнулся про себя, но на душе у него было неспокойно. Горе тому, кто даже в компании друзей выскажет мнение, противоречащее академическому. У инквизиции повсюду были уши.

— Нет у меня никакой теории, — сказал он осторожно, — просто я развиваю тезис Гиппократа о важности климата и местоположения города при распространении болезней. Прованс и Лангедок — места засушливые и подверженные южным ветрам. Потому среди населения встречается много флегматиков и натур бесхарактерных. Следовательно, приходится прибегнуть к действию воды, чтобы…

Рабле расхохотался:

— Да брось ты, Мишель! Ясно, что ты сам не веришь в то, что говоришь. Жаль, я не врезал тебе как следует, когда ты поступал в университет.

Рабле намекнул на церемонию зачисления в студенты, которая в Монпелье проходила по-особому. После того, как регент задавал вопросы о каком-либо заболевании, и секретарь оглашал формулу поступления (Indues purpuram, conscende cathedram et gratias agis quibus debes),[11] абитуриент, одетый в красную тогу с широкими рукавами, занимал место рядом с учителями. Однако перед этим все сокурсники должны были дать ему дружеского пинка, причем обязательно находился такой, кто бил отнюдь не в шутку, чтобы потом полюбоваться тем, как «желторотый» морщится от боли.

Смущенный Мишель постарался сменить тему разговора.

— Есть какие-нибудь известия об Антуане Ромье?

Оноре Кастеллан оторвался от фьяски, которую собирался приканчивать.

— Он вернулся вчера вечером, вот-вот должен быть здесь. Да вон он, возле больного. Пойдем поздороваемся с ним.

Увидев студентов, Ромье отошел от пациента и улыбнулся широкой доброй улыбкой.

— А я шел к вам! — воскликнул он, подходя к Рабле и взяв его за руки. — Я должен гордиться вами, сударь. Я думал, что Монпелье пришел конец, а приехав, увидел, что конец пришел эпидемии. Как вам это удалось?

Мишель не смог сдержаться и вздрогнул от обиды. На его счастье, Рабле через плечо указал большим пальцем на товарища:

— Все благодаря присутствующему здесь господину де Нотрдаму. Не знаю, что было у него на уме, но его идеи сработали и он спас множество жизней.

Ромье с улыбкой обернулся к Мишелю.

— Вижу, что не напрасно доверял вам. Я заметил чистые простыни. Должно быть, нелегкая задача заставить студентов выполнять работу прачек.

— Ну… Нам протянули руку помощи девушки из гостиницы, — ответил Мишель, стараясь не показать, как он доволен похвалой.

Ромье хитро прищурился:

— Ах вот оно что! Будь я помоложе, я бы знал, как с ними рассчитаться. Ну, с этим вы сами справитесь. Но и факультет тоже заплатит. Велите передать это от моего имени господину Муле, казначею.

Рабле согнулся в комически торжественном поклоне.

— Будет исполнено, не сомневайтесь.

— Что до вас, господин Рабле, то вы должны быть отмечены особо. Думаю, вы достойны того, чтобы получить диплом. Я поговорю об этом с вашим наставником, доктором Широном. Приступим к делу по возможности быстро.

— Но я всего несколько месяцев как поступил!

— Неважно. Сколько вам лет?

— Тридцать шесть.

— Самый возраст. У вас репутация знающего человека. Дайте нам месяца два, и вы доктор.

Нотрдам нахмурил брови. Хоть он и был другом Рабле, искренне порадоваться за него не получалось. Ведь победа над чумой — его и только его победа. К тому же у него за плечами годы учения. Конечно, он проходил курс в Авиньоне, а Рабле — в более престижном Париже. Но он подозревал, что главной причиной несправедливости было его еврейское происхождение…

Пришлось сделать хорошую мину при плохой игре.

— Поздравляю, Франсуа! — промямлил он. — Ты уже выбрал тему для защиты?

— Конечно! — ответил Рабле с невинным видом. — Это будет комментарий к знаменитому трактату Ардуина об искусстве прилично пернуть в обществе.

— Брысь отсюда! — зарычал Ромье, скорчив свирепую гримасу. — И не забудьте явиться к господину Муле!

— Да кто ж о таком забудет? — отозвался Рабле, обнял за плечи Мишеля и Оноре и потащил их за собой.

Несколько часов спустя трое студентов, к которым присоединились Антуан Сапорта, Франсуа Робине и Гийом Рондле, весело ужинали в снова открывшейся «Ла Зохе». С ними сидела Коринна, как всегда глядевшая весело и чуть-чуть лукаво, а с ней еще две девушки: рыжеволосая Мари, чью белоснежную кожу прекрасно оттеняли зеленые глаза, и застенчивая смуглянка Жюмель,[12] с кудряшками вокруг высокого лба.

Пока хозяин подавал паштет из телятины, сдобренный множеством специй, Рабле наклонился к Мишелю.

— Что-то рожа у тебя больно вытянулась, дружок. Похоже, я догадываюсь о причине. Не сомневайся: все знают, что победа над чумой — твоя заслуга. И Ромье это знает. А вопрос о моей защите решен уже давно. Мой наставник Широн объявил мне об этом еще тогда, когда я только поступил.

Мишель, услышав от друга все, что он так старался скрыть, огрызнулся.

— Не это сейчас меня занимает, — соврал он. — Не видел ли кто из вас испанца в черном плаще, который десять дней тому назад был у меня?

Антуан Сапорта раздраженно махнул рукой:

— Опять эта история! Да что ты так разволновался? Что плохого он тебе сделал?

— Из моей комнаты пропали книги.

— Книги? Какие книги? — Видя, что Мишель не хочет отвечать, Сапорта пожал плечами. — Может, их взял Педрие, твой сосед по комнате?

— Это был не Педрие. Он не интересуется моим чтением.

Рабле покачал головой и повернулся к девушкам:

— Помните человека в черном плаще? Он приходил сюда еще?

— Таверна открылась только сегодня, — ответила Коринна. Потом прибавила: — Я этого типа хорошо запомнила. Бледный, как мертвец, а башка — как череп. Я бы с таким ни за что в постель не пошла.

— А тебя не больно-то и просят. Все твои тайные прелести принадлежат нам. Точнее, Мишелю, он нынче герой дня.

— По-моему, он больше занят Жюмель, чем мною. Если бы ты не завел речь про героя, я бы рискнула сказать, что он просто ест ее глазами.

Мишель был не робкого десятка, но в этот момент его мучило столько разных мыслей, что он растерялся и покраснел. Его взгляд и правда время от времени останавливался на застенчивой и грациозной Жюмель. Вот и сейчас его глаза встретились с карими глазами девушки, и она свои быстро опустила. К собственному удивлению, он тоже потупился.

За столом пантомиму заметили и раздался взрыв хохота, который еще больше смутил юную пару. Рондле сложил сердечком красные губы, и его лицо херувима, обрамленное белокурыми локонами, приобрело детское выражение.

— Похоже, сегодня мы присутствуем при рождении любви, — промурлыкал он медовым голоском.

— Что всегда прекрасно, — продолжила Коринна, когда веселье достигло пика, и повернулась к товарке с видом старшей: — Ну е, мадемуазель Жюмель, не будьте такой букой. Нынче ночью к вам в постель пожалует не просто клиент, а сам господин Мишель де Нотрдам, великий ученый и победитель эпидемии. Что же вы корсет-то зашнуровали до самой шейки? Распустите шнуровку, покажите господину медику, что его ожидает после ужина.

У Жюмель вспыхнули уши, что вызвало новый взрыв веселья за столом. Расценив это как вызов, девушка рассерженно вскочила и с гордостью дернула за шнурок.

Рабле присвистнул:

— Черт возьми, уж на что Коринна хороша, но и Жюмель не шутит. Теперь понимаю, что такое «близняшки», на которых намекает ее прозвище.

Чувствуя себя очень неловко, Мишель скользнул взглядом по нежной коже, по родинке над правым соском. Чтобы придать себе важности, он поднес к губам кубок с вином и осушил его до дна. Снова встретившись со взглядом Жюмель, он увидел, что на этот раз глаза девушки молили о пощаде, а былая гордость исчезла бесследно. И он почувствовал себя мерзавцем. Резким движением поставив кубок, он поднялся, подошел к девушке и грубо стянул шнуровку блузки, прикрыв ей грудь.

— Пойдем погуляем, — сказал он, — а то здесь становится нечем дышать.

Рондле с улыбкой покачал головой.

— Да это и вправду любовь.

— И еще какая! — воскликнул Рабле своим красивым баритоном. — Друзья, предлагаю тост за наших голубков! Даже когда бушуют эпидемии, жизнь продолжается!

На шуточки, которые за этим последовали, Мишель не обратил внимания. Он вытолкнул Жюмель на улицу и пошел с ней рядом, не говоря ни слова и не прикасаясь к ней. Только когда они довольно далеко отошли от гостиницы, он сказал без всякого выражения:

— У тебя нет плаща, ты замерзнешь.

Девушка посмотрела ему прямо в глаза и улыбнулась:

— Замерзну? Сейчас август, и весь день светило солнце.

— Ну да, солнце светило. — Мишель не находил что сказать. — А на небе полно звезд.

— Ты ведь их изучаешь, правда? Мне сказал Гийом Рондле.

Мишель невольно вздрогнул.

— Гийом был с тобой в постели? — спросил он, сам понимая, насколько глупо задавать такой вопрос проститутке.

Жюмель ответила поистине соблазнительным взглядом, а может, в глазах просто блеснул лунный свет.

— Не думай об этом. Давай лучше воспользуемся тем, что на улице никого нет.

Она схватила Мишеля за руку и втащила на галерею какого-то дома с заколоченными окнами. Почти с вызовом глядя ему в глаза, Жюмель начала распускать корсет. Спустились плечики блузки и открылись круглые, полные груди. Ее голос вдруг снова стал застенчивым:

— Они тебе нравятся?

— А если нравятся?

Мишель прижал ее к себе и поискал губами девичьи губы. Затем языком разжал ее зубы, которые легко подались, и языки начали свой танец, догоняя друг друга. Пальцы Мишеля в это время сжимали грудь девушки, слегка вздрагивая от соприкосновения с напряженным, тугим соском.

Задохнувшись, он оторвался от губ Жюмель и припал к родинке над правым соском, украшавшей нежную белую кожу. Поцеловав родинку, он спустился к соску, завладел им и принялся сосать, словно надеялся, что из него хлынет амброзия.

В этот момент девушка резко вскрикнула, и это явно не был крик наслаждения. Она оттолкнула от себя сопротивлявшуюся голову Мишеля и в испуге указала на портик дома напротив.

— Там! — прошептала она. — Там кто-то на нас смотрит!

Мишель посмотрел, куда она указала, но ничего не увидел.

— Что ты выдумываешь? — спросил он раздраженно. — Там никого нет!

Жюмель быстро поправила корсет и блузку.

— Посмотри хорошенько. Там прячется человек! И на нем черный плащ.

— Это он! — в гневе закричал Мишель и выскочил из-под галереи.

Темная тень попыталась прижаться к стене и стать невидимой, но студент ухватил край плаща и рванул его на себя. Показалось лицо незнакомца; он был бледнее обычного и придерживал руку, словно оберегая ее.

— Надеюсь, шпага при вас, сударь? — вскричал Мишель вне себя.

Из-под тяжелых век Молинаса сверкнули холодные глаза, в них читалось смущение, почти граничащее со страхом.

— Допустим, при мне, но у вас ее нет, — прошелестел он надтреснутым голосом. — Вы ведь не дворянин, хотя ваш отец сделал все, чтобы его считали таковым. Вы всего лишь жалкий еврей, потомок такого же жалкого еврейского рода. Обрезанный.

Мишель замахнулся, чтобы изо всей силы ударить испанца, но тот был проворнее. В мгновение ока он левой рукой вытащил тонкий и острый кинжал, сверкнувший в лунном свете.

— Не делайте глупостей, — медленно произнес он, — и отпустите меня, иначе мне придется вас убить.

Послышался отчаянный крик Жюмель и шум шагов. Первым прибежал Антуан Сапорта, за ним остальные студенты.

— Кто бы вы ни были, бросьте клинок на землю, — угрожающе прошипел Антуан, — иначе вы отсюда живым не уйдете.

— Вы, конечно, можете ранить или убить Мишеля, — раздался голос Рабле, — но подумайте, что мы потом сделаем с вами.

Испанец не опустил кинжала и только переводил сверкающие глаза с одного лица на другое, в то время как студенты окружали его, как охотники — раненого зверя.

— Вы не знаете, с кем имеете дело, — прошептал он, слегка заикаясь. — Предупреждаю, вы в смертельной опасности.

— Пока что единственный, кто в смертельной опасности, — это ты, — возразил Сапорта. Он приподнял полу куртки. У пояса висела короткая шпага. Рука Антуана легла на эфес. — Ну что, бросишь кинжал или нет? Ты ведь понимаешь, что на сегодня твой план убить Мишеля сорвался.

— И вы меня отпустите?

— И мы тебя отпустим.

Испанец секунду размышлял, потом снова спрятал кинжал под плащ. В ту же секунду на него бросился Рондле и крепко схватил за шиворот. Мишель наконец-то смог отвесить преследователю долгожданную оплеуху. Рабле оттащил друга в сторону, и его палец уперся испанцу в грудь.

— А теперь, пока мы окончательно не потеряли терпение, ты нам скажешь, кто ты такой.

— Вы обещали… — запротестовал испанец.

— Нe волнуйся, мы свое слово сдержим. Но сначала ответь на простой вопрос: кто ты такой?

Не на шутку стиснутый Рондле, пленник закашлялся. Его бледное, как у трупа, лицо исказилось от страха. Однако в ответе, который услышали студенты, прозвучали надменные нотки:

— Я принадлежу… к инквизиции Испании.

— Ворон поганый! — вскричала Коринна, которая все время стояла поодаль, уперев руки в бока.

Рабле с сомнением покачал головой.

— Быть не может! Братья проповедники не уполномочены носить оружие, кто бы они ни были, доминиканцы или францисканцы. К тому же у тебя нет тонзуры. Друзья, этот человек врет.

Рондле крепче сжал испанца, и тот снова закашлялся.

— Я… не монах. Я фамильо. Наша инквизиция пользуется услугами… агентов.

— Вот теперь мы можем тебе поверить, — удовлетворенно заметил Рабле. — Шпион и раб. — Он повернулся к Сапорте. — Антуан, что там за колья? В темноте не видно.

— Это подпорки галереи.

— Выдерни-ка несколько самых суковатых. Этот человек — раб, и наказать его следует, как раба.

Сапорта охотно подчинился, вместе с ним за кольями бросились Рондле и Робине. Молинас с ужасом уставился на своих мучителей.

— Вы дали слово… — просипел он.

— Ты становишься однообразен, дружище, — весело заметил Мишель. — Мы тебя отпустим, раз дали слово, но не раньше, чем ты понесешь заслуженное наказание.

— Но я ранен в руку…

— А нас не интересуют твои руки, мы хотим отрихтовать тебе спину.

— Может, его лучше раздеть? — ангельским голосом проворковала Коринна.

Рабле тряхнул головой:

— Ну уж нет. Раздевать мы предпочитаем вас, женщин. А мужчины пусть остаются одетыми. К тому же этот больно страшный. — Он взглянул на колья, принесенные Сапортой. — Отлично. Дай Мишелю самый увесистый. Первый удар за ним.