Оля распахнула дверь маленькой комнатки, где на самодельном кресле сидела больная, и саперы подошли к порогу. Заговорили сразу все, сбивчиво и торопливо.
— Ну, нам пора, — тихо напомнил взводный. — До свидания, Евдокия Павловна. Спасибо вам за все, за все!
Евдокия Павловна только кивала, едва удерживая слезы.
Когда захлопнулась дверь за последним бойцом, Денисов вернулся. Виктор бросил самокрутку, встал, вытянулся перед командиром.
— Задача ясна? — спросил лейтенант, положив руку на крутое плечо молодого солдата.
— Ясна, товарищ лейтенант! Заминировать оставшийся участок шоссе и догнать вас! — отчеканил Буйвол-Кот.
— Осторожнее, Виктор, — взводный насупился, опустил глаза. — Трудно одному. Не оплошай…
— Есть осторожно! — еще больше вытянулся минер. — Не впервой!
Денисов внимательно осмотрел его с ног до головы и невольно улыбнулся. Такая силища в этой высокой, стройной фигуре, такая уверенность во взгляде, что беспокоиться не следует. Сколько раз он давал этому парню трудные поручения, и никогда тот не подводил.
— До скорого! — потряс командир руку Виктора. — К вечеру завтра, думаю, вместе будем.
Они трижды поцеловались, и лейтенант шагнул к двери. Но почему-то обернулся и увидел Олю. Она, прижав руки к груди, шагнула навстречу. Он кинул рукавицы на стул, взял ее под локти, приподнял с пола.
«Ах, если б не отдал Цыбуля Петуха! Не оставалась бы она в этом незащищенном домике, с больной матерью, сестренкой… «под немцами», — с горечью подумал Денисов.
— Не робей, Оленька, — вслух сказал он. — Все будет хорошо. Помни наказ отца… дяди Матвея, — тихо досказал взводный, опуская девочку на пол. И, схватив со стула рукавицы, выбежал из дома.
Виктор сел, машинально поднял с пола брошенный окурок, чиркнул спичкой, искоса наблюдая за Олей. Она подошла к окну, поскребла ногтем иней на замороженном стекле и долго смотрела вдаль, туда, куда ушел саперный взвод.
БУЙВОЛ-КОТ
Оля проснулась еще до рассвета от какого-то шороха в соседней комнате. Осторожно поднялась, чтобы не разбудить мать и сестренку. Спали они все вместе, почти не раздеваясь, на двух постеленных на полу матрасах. «Чем меньше оставить вещей в доме, тем больше их сохранится», — говорил отец и даже детскую кроватку опустил на лед в замерзшем пруду.
Оля пригладила волосы и вышла из детской. В столовой, уже одетый, с небольшими деревянными ящиками в руках, стоял Виктор.
— Доброе утро, — тихо сказал он и направился к двери.
— А завтрак?! — воскликнула Оля.
— Спасибо, не хочу.
Но девочка преградила ему путь:
— Я одну минутку! — Она быстро, на цыпочках пробежала в кухню и через мгновение вернулась, на ходу завертывая в газету мясо и две лепешки, испеченные накануне. — Вот! — протянула она сверток.
Виктор поставил ящики на пол, смущенно взял из рук Оли сверток и положил его в карман.
— Вы еще зайдете к нам? — заглядывая ему в глаза, спросила девочка.
Он улыбнулся, показав крупные, ровные зубы, и кивнул:
— Обязательно! Мой мешок остается здесь К обеду, наверное, вернусь.
Виктор поднял ящики и вышел.
Оля выбежала на террасу и, облокотившись на подоконник, занесенный снегом, крикнула:
— Скорее возвращайтесь, я обед приготовлю! Это было 28 ноября 1941 года.
Часа в три дня на Андреевку снова налетели немецкие самолеты. Рев моторов, взрывы бомб, стрекотание пулеметов продолжались бесконечно долго. Фашистские летчики, точно развлекаясь, сбрасывали зажигалки и фугаски на деревню. А ведь, кроме мирных жителей — стариков, женщин и детей, — там не оставалось никого. Воинские части еще вчера отступили к станции Крюково…
Оля с пустой террасы видела горящие дома в деревне, видела, как падали люди. Но, поборов в себе страх, она приготовила еду матери и сестренке, перекусила сама и пошла кормить собаку и козу.
В сумерках, в полутемной столовой, она наткнулась на что-то мягкое. Наклонилась, пощупала руками и поняла, что это мешок Виктора. Оля опустилась около него на корточки.
«К обеду вернусь», — вспомнила она. Но уже темнеет, а сапера все нет. «А вдруг он…» — девочка вскочила и побежала к матери.
— Мамочка, — спокойно начала Оля, — Виктор не вернулся. Я пойду поищу его. Ладно, мамочка?
Руки Евдокии Павловны опустились. Она молчала.
— Мама, милая! — продолжала Оля. — Может быть, ему нужна помощь. Ведь, кроме нас, никто про него не знает. Если он ранен, снег засыплет и люди пройдут мимо. Посмотри, какой снег повалил! — Оля прижалась к плечу матери, ласково погладила ее черные прямые волосы и тихо продолжала: — Наверное, он где-нибудь рядом. Ты не бойся, мне помогут. Там сейчас подбирают раненых. Только бы найти…
Евдокия Павловна мучительно думала, как решить? Оля права. В деревне никто не знает о солдате, ушедшем на боевое задание из лесного домика. Конечно, девочке помогут взрослые. Но где она будет искать Виктора? Он ставит последние мины на дороге… И снег, как нарочно, повалил стеной. Чего доброго, в такой мгле легко наступить на одну из мин…
Наконец мать решилась:
— Иди, но помни: мы без тебя пропадем, если не вернешься. Ты уж, Оленька, не ищи сама. Раз там раненых подбирают, скажи кому-нибудь, что минер пропал, пусть они поищут.
Оля вскочила:
— Не волнуйся, мамочка, со мной ничего не случится. Я попрошу больничных поискать Виктора, — и выбежала из комнаты.
Надев большой отцовский тулуп, Оля вышла к шоссе. Долго стояла у мостика, всматривалась, прислушивалась. Никого не было. Наверное, уже всех раненых перевезли, — значит, надо идти самой.
Девочка вернулась, чтобы взять лыжи и предупредить мать. Но у крыльца передумала: не нужно ей ничего говорить, пусть считает, что она не одна, а со взрослыми. Тихонечко, стараясь не шуметь, Оля взяла на террасе свои легкие лыжи и направилась было к двери. Лыжи, пожалуй, лучше взять отцовские, охотничьи. Они, правда, потяжелее, зато широкие, не проваливаются в рыхлом снегу и с большими креплениями, из которых не выскальзывают валенки. Отец делал их сам, с дырочками в носах для веревочки на случай, если убьет так много зайцев, что не сможет донести их на плече и придется погрузить на лыжи. Увы, дырочки и веревочка папе ни разу не пригодились.
Оля вышла из дому, встала на лыжи и опять направилась к шоссе. Поравнявшись с конурой, она вдруг остановилась и вернулась в дом, взяла солдатский мешок Виктора, вынесла его на улицу и дала понюхать собаке. Потом снова отнесла мешок в столовую. Мать все-таки услышала ее осторожные шаги и встревоженно окликнула дочь. Оля объяснила, что ее ждут две женщины из больницы, которые потеряли свои варежки, и вот она, Оля, нашла наконец для них старые варежки и перчатки. Не дожидаясь новых вопросов, девочка выскочила из дома, отвязала собаку, встала на лыжи и, удерживая Динку около себя на ремешке, кинулась к шоссе На мостике она осмотрелась, внимательно прислушалась, все еще надеясь увидеть или услышать кого-нибудь, но на дороге не было ни души.
— Искать пойдем, Динка, понимаешь, искать! — сказала Оля. — Надо найти Виктора.
Пустив собаку вперед, девочка пошла по заминированному шоссе сквозь снежную мглу в сторону Андреевки. Снег посыпал еще сильней. В сто плотной пелене нетрудно и с дороги сбиться, и на мину наскочить. Но Оля не боялась. Она изучила дорогу до мельчайшей канавки, до каждого кустика в кювете — восемь лет ходила она по ней в школу осенью, зимой и весной, в дождь и снег, ранним утром и поздним вечером. Кому ж, как не ей, искать на этом шоссе человека?
«Если б ничего не случилось. Буйвол давно бы вернулся. Ведь уж почти совсем темно, — рассуждала Оля, едва успевая за собакой. — Да еще такая метель!»
Динка часто останавливалась, настойчиво тянула к краю дороги и нюхала снег Оле стало страшно; она пожалела, что взяла с собой собаку. Овчарка же нюхает следы Виктора, то есть ткнет именно туда, где он работал. А он ставил мины! Но Динку не отправишь домой одну, она все равно последует за хозяйкой. А это еще опаснее. Отводить же ее, привязывать на цепь — значит потратить много времени. А когда наступит темный зимний вечер, нечего надеяться найти человека, скорее всего, раненого. И тут она вспомнила, как инструктировал Денисов саперов: мины предназначаются для танков, броневиков и другой тяжелой техники, пешехода они могут и не почувствовать, — следовательно, укладывать их нужно там, где пойдут колеса и гусеницы, а не сапоги. Однако взводный тогда сказал: мины могут не почувствовать пешехода. Выходит, они все-таки могут и почувствовать. Оля решила идти строго по середине шоссе, а овчарку держать поближе к себе, — пусть нюхает воздух, а не тыкается носом в каждую мину. Какая-нибудь может взорваться и под пешеходом «по ошибке»!
Оля перехватила поводок и объяснила Динке:
— Давай поосторожнее, не спеши. А то не дождутся нас мама с Шурочкой и без нас пропадут.
Овчарка, казалось, поняла свою хозяйку — она больше не зарывалась носом в снег, а ловила запахи на расстоянии. Так они почти приблизились к Андреевке. Оттуда тянуло гарью. Динка остановилась, подняла голову, втянула воздух. Потом пошла дальше и еще тщательнее стала принюхиваться. Вдруг дернула, властно потащила Олю в сторону от дороги. Девочка испугалась: Динка вышла из повиновения, с нею невозможно справиться. И вот уже они оказались за кюветом, лыжи скользили неудержимо вперед, унося Олю в поле. Никаких следов здесь не было.
— Динка! Вот где надо искать! — чуть не плача, крикнула Оля, пытаясь повернуть овчарку обратно к шоссе. Но та перестала ей подчиняться. Тогда девочка изо всех сил натянула поводок и упала в рыхлый снег. Собака остановилась, подошла к хозяйке, ткнулась мокрым носом в ее лицо и жалобно заскулила.
«А может, она лучше знает, где искать?» — подумала Оля.
Оля решила довериться овчарке. Она поднялась, и Динка потащила ее вперед. Через несколько шагов собака остановилась, понюхала снег и стала разгребать его. Девочка ничего не видела. Но крепкие лапы Динки продолжали разбрасывать снег, и скоро Оля заметила что-то темное в полузасыпанной воронке. А через несколько минут они отрыли человека.
Виктор!
Он лежал метрах в сорока от шоссе, которое минировал. Ни одного следа поблизости не было. Около левой руки расплылось большое темное пятно. Должно быть, солдата отбросило взрывной волной и ранило. Оля осторожно смахнула снег с его лица. Оно было еле теплым. Девочка пыталась нащупать сердце, но вдруг ее пальцы попали во что-то липкое.
Оля опустилась на колени, прильнула ухом к груди сапера и под шинелью, взмокшей от крови, услышала слабые толчки.
— Динка, скорее! — скомандовала девочка, сбросила с себя тулуп и стала переваливать на него большое, неподвижное тело.
Наконец раненый оказался на тулупе. Подсунув под него лыжи, проваливаясь в снег выше колен, стуча зубами от волнения и холода, Оля попробовала подтащить его к дороге. Но как ни старалась, не могла сдвинуть с места.
— Что же делать? — чуть не плакала она. — Ведь недалеко больница! Неужели не успею? Динка, милая, хорошая, что ж ты стоишь как дурочка? Помоги же!
Собака, услышав нотки отчаяния в ее голосе, вцепилась зубами в воротник тулупа и, пятясь, потянула его на себя. Но лапы ее провалились, она потеряла опору и села на хвост. Тут Оля догадалась продеть поводок в дырочки на концах лыж и повернуть Динку носом к шоссе Девочка толкала лыжи сзади, и дело пошло на лад. В это время на дороге показались двое мужчин. Увидев девочку и собаку, тащивших что-то непомерно для них тяжелое, они поспешили на помощь. У мужчин были пустые носилки; они возвращались из деревни, где уже не осталось раненых. Общими усилиями быстро переложили Виктора с тулупа на носилки и скорым шагом направились к больнице. Надевая на ходу тулуп, Оля предупредила санитаров, чтобы они шли аккуратно по середине шоссе. Она хотела объяснить, почему надо идти именно по середине, но мужчины уходили от нее все дальше вперед, а она отставала от них все больше и больше. Динка уже не натягивала поводок и терпеливо трусила рядом с измученной девочкой.
* * *
В единственной операционной деревенской больницы мог разместиться только один стол. За ним работал пожилой хирург Никита Матвеевич Незамаев. Он уже оперировал несколько часов. Совершенно белые густые волосы его посерели и намокли от пота. Обычно ясные и быстрые зеленоватые глаза сейчас отяжелели, веки набухли. Дверь в операционную была раскрыта настежь, потому что тут же, в коридоре, приспособили для операций другой стол. Здесь оперировала молодая женщина, совсем недавно получившая диплом хирурга, — Софья Ивановна Рябинина. Она еще нуждалась в советах старшего коллеги. Незамаев давал их, не отходя от своего больного.
В тесной регистратуре, в зубном и терапевтическом кабинетах, на топчанах, на носилках и прямо на полу лежали раненые, ожидая своей очереди. Тем, кому достаточно было перевязки, делали ее на улице и сейчас же отправляли обратно в Андреевку.
Молодого солдата доставили в больницу последним. Но врач, осматривавший вновь прибывших еще у крыльца, приказал нести его сразу в операционную, вне очереди.
Изо всех сил сдерживая слезы, Оля прислушалась к разговору в операционной. Никита Матвеевич позвал туда Рябинину и тихо советовался с ней:
— На голове всего лишь царапина. Но сильная контузия. Рана навылет; кажется, задета сердечная сумка. А главное — огромная потеря крови. Вряд ли удастся…
У девочки защемило сердце, слезы текли по щекам.
— Но у нас еще осталось немного консервированной крови, — прозвучал голос Софьи Ивановны.
— Хорошо, если подойдет группа, — сказал Незамаев. — Я приступаю, а вы скажите лаборантке, пусть проверит его группу.
Худенькая девочка так плотно прижалась к стене у двери, что ее перестали замечать. Она видела, как дважды входила в операционную лаборантка, слышала, как та сказала:
— Первая группа!
Что это означало, Оля не понимала: наверное, что-то неприятное — Рябинина печально вздохнула. Они долго работали молча: Софья Ивановна занималась правым плечом сапера, а Незамаев — его грудью.
— Сумка повреждена незначительно, — сообщил Никита Матвеевич. — Такому богатырю граммов четыреста крови — и вытянул бы. — Он опять помолчал, работая скальпелем, потом спросил: — Не помните, нет ли у нас кого-нибудь из сотрудников с первой группой крови?
— Помню, — с сожалением произнесла Рябинина. — Никого нет. Тот сентябрьский случай, знаете, заставил всех проверить. Хорошо, успели из Москвы доставить…
— Да-а, — протянул Незамаев. — А парень-то совсем зеленый, чуть постарше моего Борьки.
Оля догадалась, что Виктора еще не спасли, но его можно спасти: нужна только какая-то особая кровь, которой ни у кого нет. А может, у нее и есть эта особая, первая группа? У нее-то не проверяли!
— Все, зашивайте, — сказала Софья Ивановна таким топом, словно жалела о бесполезно проделанной работе.
— Я тоже заканчиваю, — точно так же произнес и старый хирург. — Позаботьтесь об отправке на станцию. Может, там еще успеют. Везти надо на лошади, по просеке. На ней нет мин. Я упросил, чтоб оставили дорогу для неотложных перевозок.
Оля не могла дольше молчать. Она шагнула в комнату.
— Можно мне?
— Что тебе? — удивилась Рябинина, только сейчас заметив девочку. — Тоже ранена, Лосева?
— Нет, не ранена! — обрадовалась Оля тому, что врач ее сразу узнала. — Вы помните мою маму… Это я его нашла около Андреевки, — сбивчиво объясняла она. — У нас еще его мешок остался… Возьмите мою кровь. Мы с Динкой его нашли.
— Это ты, Оля? Сюда нельзя посторонним! — рассердился Незамаев.
— Возьмите мою кровь! — уже увереннее повторила она. — А то он… — и вдруг неудержимо заплакала.
— Ну, ну, — обняла ее Софья Ивановна, — плакать нельзя, — а сама вопросительно посмотрела на старого хирурга.
Он молча хмурился, внимательно разглядывая худенькую фигурку. Потом повернулся к саперу, подошел, склонился над ним. И вдруг решился:
— А ну-ка, Софья Ивановна, где наша лаборантка? Давайте поглядим, что у нее за кровь? Нам ведь немного нужно, чтоб только до госпиталя поддержать.
Кровь у Оли оказалась такая же редкая, особая, какая была у Виктора, — первая группа.
И у новенькой медсестры Нины тоже оказалась первая группа. Поэтому у девочки кровь не взяли, а взяли у Нины. А про Олю забыли, и она все видела.
…Очнувшись, Буйвол-Кот повернул голову и увидел карие глаза, обращенные прямо к нему. Что-то очень знакомое было в этих глазах, и он попытался вспомнить, где встречал раньше эти глаза, но память отказывала ему. Виктор открыл рот, чтобы спросить, попробовал приподняться, но острая боль лишила сто сознания.
Испуганная тем, что раненый снова потерял сознание, Оля заволновалась:
— Он будет жить? Будет?
Софья Ивановна, довольная исходом операции, начала объяснять:
— Если ничего не случится в дороге и он вовремя попадет в госпиталь, то будет…
— Что значит «то будет»? — сердито поправил ее хирург. — Обязан, раз Нинина кровь теперь в нем течет! Обязан, дочка! — И, ласково потрепав Олю по щеке, добавил: — Вот если бы ты его не нашла, то никакая кровь ему не помогла бы. Видишь, как получилось, в один день солдат двумя сестрами обзавелся. Успокойся теперь, иди домой.
Оля вдруг почувствовала такую слабость во всем теле, словно это у нее взяли сегодня кровь, а не у Нины. В голове гудело, перед глазами мелькали цветные кружочки и палочки, руки и ноги не слушались. Кто-то подал ей тяжелый тулуп. Она с трудом натянула его и тут откуда-то издалека услышала:
— Лосева! Сестренка! Подожди!
Оля обернулась. К ней подошла медсестра Нина и протянула что-то на ладони.
— У него в кармане было, — донеслось до Оли, как сквозь пелену. — Видишь, пробито пулей и залито кровью. Ты сохрани на память. Может, он заедет после госпиталя.
Девочка взяла маленькую вышитую подушечку, в какую обычно втыкают швейные иголки, и машинально сунула и глубокий карман тулупа.
ЧЕРНЫЕ ТАНКИСТЫ
Весь следующий день была такая тишина, что от нее хотелось спрятаться. Казалось, поблизости не осталось ни одной живой души. Оля, Евдокия Павловна и Шурочка от напряжения не могли ничего есть, до сумерек молча просидели в маленькой комнате, вздрагивая от каждого шороха.
И только когда стало совсем темно, Шура осмелилась всхлипнуть:
— Молочка-а!
Оля спохватилась:
— Ох, а козу-то я не доила сегодня!
— Тш! — испугалась мать. — Кто-то идет! Слышите, Динка ворчит.
Они затаили дыхание.
Собака действительно ворчала и тихонько взвизгивала.
— Кто-то знакомый, — прошептала Оля. — А то рычала бы. Они опять долго прислушивались. Но, кроме жалобного поскуливания овчарки, ничего не услышали.
— Никого нет, мама! Динка есть просит, — громко сказала Оля и зажгла лампу. — Пойду покормлю ее и Катьку подою.
— Ох, не ходи, дочка, не свети на улице, — удержала ее за подол Евдокия Павловна. — Ведь немцы уж где-нибудь здесь.
— Они, наверное прошли мимо. С дороги-то наш дом не видно. Ну ладно, ладно, не бойся, мама. Я в потемках все сделаю. — Оля поставила лампу на подоконник. — А то Катька с голоду заорет, собака залает и выдадут нас.
Евдокия Павловна согласилась отпустить девочку. Оля пошла в сарай, но, прежде чем взять сена, ощупью проверила, на месте ли ракетница. Потом уже с сеном заспешила к Катьке. По пути шепнула Динке:
— Подожди немножко, скоро и тебя накормлю.
Собака обрадовалась, забила хвостом, лизнула хозяйкину руку.
Пока доила козу, Оля почему-то вспомнила «войну», ту, в какую они с Шурой играли с девчонками и мальчишками — детьми больничных служащих. Больница сейчас казалась такой далекой, что было даже странно думать о Витальке, Галс, Тамаре и Коле, с которыми целыми днями бегали по лесу, полю и берегам пруда. Теперь не побежишь к дому больничных сотрудников, не постучишь в окно, чтобы вызвать ребят на улицу. Да и не соберешь их: Галька, Тамарка и Колька эвакуировались с бабушкой. А Виталька небось сидит и дрожит, как Лосевы, и тоже ничего не ест от страха. А может, у них уже фашисты? Бедный Виталька!
А как он вырезал из досок «оружие» — наганы, сабли, кинжалы! Один такой кинжал Шурочка обгрызла до самой рукоятки. Они как-то играли зимой в лесу. Мама так укутала Шурочку — она часто простужалась, — что ей трудно было ворочаться. Малышка числилась у «красных»; Виталька — командир, Оля — комиссар, Шура — красноармеец. Командир и комиссар теснили «синих» — Кольку, Галю и Тамару, — обратили их в бегство, и Шура безнадежно отстала, завязла в сугробе. Воюющие стороны увлеклись, убежали в глубь леса, а «красноармеец», не дозвавшись старших, села под огромным кустом орешника и, чтобы не плакать, принялась грызть свое деревянное оружие. Нашли ее спящей с одной рукояткой «кинжала» в руке. Виталька страшно рассердился — он так старался, вырезая «настоящий кортик»! — и приказал не принимать больше «труса и предателя» в Красную Армию.
Скоро Шуру простили, снова приняли в «красные», и она больше не грызла оружие, а просто засыпала в сугробе под каким-нибудь кустом.
Вспомнив об этом, Оля невольно улыбнулась и прошептала козе:
— Какие же мы глупые, Катька! Войны не было, так мы ее выдумывали. А что вот теперь надо делать? Война-то совсем не такая.
Вернувшись в дом, она увидела, что Шура нашла черствую лепешку и жадно грызет ее, подставив под подбородок ладонь, чтоб не рассыпать крошки. Мать одобрительно глядела на нее и тихонько сетовала:
— Надо бы лепешек напечь, а мы просидели без дела. Теперь, если замесить, только к утру подойдут.
— Я больше не буду, мам. — Шура с усилием разломила остаток хлеба, бросила в рот, а кусочки протянула Евдокии Павловне: — Это вам, я молочка попью.
— Ешь, ешь, доченька, Оля сейчас картошки сварит. Да еще огурцы соленые остались. Как там, — обернулась Евдокия Павловна к старшей дочери, — никого не видно?
— Никого. Может, они какой другой дорогой прошли, — ответила девочка. Ей было досадно, что расставленные на шоссе мины не подорвали ни одного танка или транспортера, а ее ракетница лежит в сарае без пользы.
Это чувство досады не покидало девочку весь вечер. Она покормила Динку, сварила картошки, замесила тесто и все думала: «Они убили Женю, Таню, тетю Грушу и еще сколько людей. Виктора еле спасли. А сами и не идут сюда. Что же, мины зря стоят и ракетница останется без дела? Где же они прошли? И как же им отомстить?»
Поужинав молоком, картошкой и солеными огурцами, Лосевы, опять все вместе, не раздеваясь, улеглись на полу. Но никак не могли уснуть. Все прислушивались затаив дыхание, все перешептывались и вздыхали. Наконец Шурочка сонно засопела, вслед за нею уснули и Оля с Евдокией Павловной.
Утром Оля протопила печку, поставила на горячие угли противень с лепешками, накормила всех и собралась в лес за мясом.
«Сегодня уже тридцатое, — думала она, надевая отцовский тулуп, — а они не идут, и у нас все тихо. Неужели так и не взорвутся мины под немцами?»
Где-то далеко-далеко слышались разрывы снарядов, похоже, у самого Крюкова, а здесь, в лесу, — ничего и никого.
Оля вышла на крыльцо. И увидела танки. Они медленно ползли по дороге, занесенной снегом. Громадные машины появились из-за поворота, угрожающе гудели моторами и приближались к их дому. На броне танков белели кресты.
Немцы!
Олю вдруг затрясло так, что застучали зубы, и она никак не могла унять эту постыдную дрожь. А надо что-то делать. Надо выпустить желтую ракету, надо предупредить мать. Она прыгнула с крыльца, кинулась к сараю, но в ужасе остановилась. Передний танк замер у мостика напротив их дома и повернул пушку прямо на Олю. Девочка бросилась в дом. Мать, побелев от страха, поднялась с подушек, увидев перепуганную дочь.
«Нужно как-то ее подготовить», — мелькнула у Оли мысль И в тот же момент она услышала свой неузнаваемый голос:
— Немцы… Немецкие танки, мама!
Она кинулась к двери, решив бежать за ракетницей.
Но взрыв огромной силы потряс воздух. Сильнее, чем в день страшной бомбежки, задребезжали и посыпались стекла, покачнулся весь дом. Девочка безвольно опустилась на порог. Поздно. Все поздно. Казалось, сейчас рухнет потолок, обвалятся стены, и их дом превратится в такую же безобразную развалину, какие она видела в деревне.
Однако стены почему-то не обваливались и потолок остался на месте. Оля подняла голову, вслушалась. Нарастающий гул моторов все приближался. Вот-вот танк врежется в террасу.
Девочка вскочила, сбросила тулуп и, затолкав его под подушку, выбежала на кухню. Там она подошла к окну и прижалась лбом к замерзшему стеклу. Нет, не у террасы, а на дороге у мостика на одной гусенице беспомощно крутился танк.
— Ага! — злорадно прошептала Оля. — Подорвался на Витиной мине!
Но остальные, огибая подбитый, шли дальше. Девочка насчитала девять танков и с ужасом увидела, что два последних остановились около поврежденного. Тот, поврежденный, на одной гусенице медленно повернулся на месте и замер. А те два двинулись с шоссе на мостик и тропинку, ведущую к их дому.
«Вот и не обошли они нас, — подумала Оля. — Летчики с воздуха не увидели, а танкисты заметили. Что же теперь будет?»
Вдруг один из танков, направлявшихся на мостик, странно подпрыгнул и пополз в сторону. В тот же миг повторился оглушительный взрыв. Снова закачалось, задребезжало все в доме.
Оля зажмурилась, присела на корточки и уткнулась лицом в колени.
На мгновение ей показалось, что наступила тишина. Но сейчас же снова донеслось урчание моторов, теперь совсем близко. Казалось, танк через секунду-другую сокрушит террасу, дом, раздавит Олю с мамой и Шурочкой. Девочка почувствовала, как по телу пробежали колючие мурашки, обхватила голову руками.
Наконец, она поднялась и на дрожащих ногах снова приблизилась к окну. Один танк стоял перед лежащей на боку, заваленной снегом кадкой с квашеной капустой. Второй медленно двигался по его следу. Третий, на одной гусенице, остался на шоссе. Люк его открылся. Оттуда показался человек в черном шлеме, в очках и в черном комбинезоне. Он долго осматривался и чего-то ждал. Наконец, когда оба танка, свернувшие с шоссе, выключили моторы, спрыгнул на дорогу и быстро пошел по колее. За ним вылезли еще два черных человека и тоже направились к дому. Из передних танков почему-то никто не высовывался. Первый черный танкист снова обстоятельно огляделся, потом какой-то железкой крепко постучал по броне обоих танков. Вскоре их люки открылись, и в каждом показались головы в черных шлемах. Немцы подняли на лоб очки и подозрительно уставились на снежный бугор, укрывавший кадку с квашеной капустой. Воцарилась тишина.
Тот, у которого в руке была железка, осторожно приблизился к кадке, присел около нее, внимательно осмотрел, тронул железкой дно и ею же весело смахнул снег с кадушки.
Немцы стали выбираться из люков, сразу все заговорили и почему-то пошли ко второму танку. Оля насчитала уже восемь черных танкистов, когда увидела, как они вытащили девятого. Руки его волочились по снегу, оставляя кровавый след, громадные очки были разбиты, а на месте глаз зияла большая кровавая рана.
Значит, и этот, второй подорвавшийся танк был поврежден, хоть и дополз почти к самому дому. Немцы положили девятого на снег и сняли шлемы.
В наступившей тишине Оля вдруг услышала тихое, сдержанное рычание.
Динка, напуганная страшным лязгом незнакомых громадин, воняющих гарью и бензином, при приближении танков скрылась в глубине своей конуры. Но когда моторы и гусеницы стихли, а рядом с конурой оказался убитый, собака возмущенно зарычала.
— Динка! Милая, молчи! — прошептала девочка.
Но овчарка не унималась. Она высунула наружу морду и зарычала еще настойчивей.
Один из немцев метнулся к танку, и через минуту-две короткие автоматные очереди.
Динка взвизгнула… и умолкла.
— Оля! Оля! — услышала девочка отчаянный крик из дома и, едва передвигая ноги, пошла на зов.
С опущенной головой она молча остановилась на пороге маленькой комнаты.
— Они в тебя стреляли? — задыхаясь, спросила Евдокия Павловна.
— Они убили Динку, мама.
Евдокия Павловна протянула руку, и Оля, не поднимая головы, покорно подошла к ней, села рядом, сложила ладони на коленях.
Мать прижала к себе дочерей и тихо проговорила:
— А попалась бы ты на глаза? Будь здесь. Не уходи. Лучше всем вместе.
Так они сидели несколько бесконечных минут, не зная, что ждет их в следующую.
Потом раздались беспорядочный топот и резкие голоса немцев, вошедших на террасу. Скоро они открыли и дверь в дом.
— Кто есть? — громко спросил один, видимо остановившись на пороге. Не дожидаясь ответа, они прошли через столовую, кухню.
— Кто есть? — повторил тот же голос перед дверью в маленькую комнату. Немец, очевидно, опасался открыть ее. — Русс, выходи!
После минутного молчания дверь рванули, и в проем просунулись дула автоматов. Девочки еще плотнее прижались к матери. Первым на пороге встал человек в черной форме, с автоматом наперевес. Он широко расставил толстые ноги и прищурил зеленые глаза.
— Партизан?
Мать и Оля одновременно открыли рты, но не смогли произнести ни звука. Убедившись, что в комнате только женщина с детьми, он вдруг расхохотался и опустил автомат. Через его плечо заглянул еще один немец, за ним другой и третий. Они указывали пальцами на Евдокию Павловну, Олю и Шуру и безудержно хохотали.
Оля догадалась, что они смеются над струсившим было немцем. Глаза ее сузились.
— Не бойся! — сквозь смех говорил зеленоглазый немец. — Их бин доктор. Ноги вжик, руки вжик! — И он выразительными жестами показал, как отрезают людям ноги и руки.
— Ма, это он убил Динку, — прошептала Оля.
— Молчи, дочка, молчи, — твердила та, не глядя на дочь.
Девочка несколько секунд пристально смотрела в лицо зеленоглазому. Но стоявший за ним танкист потянулся к желтой кобуре, и Оля отступила.
— Но, но! Партизан! — погрозил «доктор» и хлопнул дверью.
Евдокия Павловна в страхе смотрела на дочь, в ее глаза, сверкавшие ненавистью.
— Сильные и смелые ничего не боятся! — нервно сказала Оля, стараясь успокоить мать. — А они боятся! Боятся партизан, женщин, детей, собак! Даже кадки с замерзшей капустой испугались.
Нервное напряжение оставило ее, и Оля почти упала на постель рядом с матерью. Уткнув голову в ее колени, девочка всхлипнула, затряслась от рыданий.
Евдокия Павловна ласково гладила ее светлые кудрявые волосы.
— Не плачь, дочка, не плачь. Они услышат, опять придут, — тихо говорила она. — Нам недолго ждать. Помнишь, Виктор сказал, что наши вернутся через неделю. И папа обещал скоро вернуться. А ты, Оленька, побереги себя. Побереги себя и не подводи нас. А то они нас всех перебьют.
Оля перестала рыдать. Мать говорила правильно. Надо дождаться своих. Они обязательно вернутся. Поберечь себя… Но нужно не только выжить, а и выполнить поручение дяди Матвея!
— Хорошо, мама, не видать им наших слез! — проговорила Оля, вытирая кулаком мокрое лицо. А слезы все текли, бежали по щекам, и остановить их было трудно.
В доме уже хозяйничали немцы. Они хлопали дверьми, затопили маленькую чугунную печку в столовой, поставили на нее котелки с водой.
На пороге маленькой комнаты снова появился рыжий гитлеровец, уже без автомата.
— Медхен, картошка вари! — скомандовал он, указывая на чугун под кухонным столом.
— Иди, доченька, иди, — проговорила мать и слегка подтолкнула ее в спину.
Оля встала. Немец повернулся на каблуках и скрылся.
— Совсем немного, недолго ждать, — шептала вслед дочери Евдокия Павловна. — Нужно дождаться.
Картошку надо было набирать в подполье. Спуститься в него можно только из столовой — там люк. Но подойти к люку оказалось невозможным. Танкистам доставили обед, и они возбужденно топтались по всей комнате, выбирая себе подходящее местечко.
Оля наблюдала из-за узенькой перегородки, разделяющей кухню и столовую (когда-то была здесь дверь, но ее сняли, так как она уменьшала и без того небольшие помещения). На маленьком столе еле уместились котелки с ароматным супом; длинные металлические тарелочки — девочка таких никогда не видала — с душистым жареным мясом, удивительно румяной картошкой, с солеными молодыми огурчиками и красными маринованными помидорами, с золотистым луком и зеленым горошком; в промасленной обертке — сыр; шпроты в баночках, несколько бутылок вина и хлеб. Необыкновенный хлеб! Настоящий, ржаной и белый. Не овсяный, не кукурузный, без примеси отрубей или картофельных очисток. И такие большие квадратные буханки, словно наши довоенные сложили по две рядом и так испекли.
Оля невольно подумала, что наши солдаты ели консервы, вареную картошку и сухари. Да и сами они давно не пробовали такого супа и мяса. У девочки закружилась голова, и она отошла от перегородки. Вареная картошка немцам не нужна. Тот рыжий просто так сказал, чтобы знали: он имеет право командовать.
От голода Олю мутило. Нестерпимо захотелось есть. Чтобы справиться с тошнотой, она решила немножко постоять в кухне. Но и там ее преследовали соблазнительные запахи. А лепешки в печке еще не испеклись. И все-таки, как бы их достать? Заслонка загремит, противни тоже Танкисты не позарятся на овсяные лепешки, но услышат шум, прибегут в кухню.
Девочке недолго пришлось решать эту проблему. Немцы, видимо, выпили, заскребли ложками по котелкам и развеселились, заговорили наперебой. Те знания немецкого языка, какие Оля получила в школе за два с половиной года, помогли ей кое-что понять из услышанных слов. Главным было: «Отремонтируем танки, догоним своих и дальше — на Москву Еще два-три дня — и Москве конец, России конец!»
Оля со злостью громыхнула заслонкой, со скрежетом выдвинула из печки противни. И тотчас же в кухню явился зеленоглазый, недавно требовавший вареной картошки. Однако увидев, что здесь нет ничего опасного, с досадой махнул рукой и удалился. Выпитое вино и вкусная еда сделали его снисходительным.
Оля, успокаиваясь, отобрала из недопеченных лепешек те, которые уже можно было есть, поставила остальные в печь, прихватила соленых огурцов и вернулась в детскую. Мать, довольная ее сообразительностью, пошутила:
— При таких запасах и наша еда будет царской.
Вскоре за стеной послышалась песня. Слов понять было невозможно — пьяные голоса звучали вразнобой, а ритм песни — бравурный, задиристый. Может, это немецкий военный гимн пли марш? Оля невольно вспомнила наш, советский военный марш, а может, и не марш, просто песня:
Пусть ярость благородная…
— Мама, послушай, — не выдержала девочка и шепотом, почти ей на ухо, пропела:
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война!
И не успела мать ничего сказать, не успела справиться с улыбкой надежды и горечи, как дверь комнатушки открылась и закрылась, пропустив танкиста в черном комбинезоне. Он не пошел к ним. Опустился на низенький порожек и аккуратно пригладил свои черные волосы. Он был очень молод. И улыбался. Улыбка открывала красивые белые зубы, в ровном ряду которых выделялся один, точнее — половина переднего резца, отколотого снизу.
Немец ткнул пальцем в этот ополовиненный зуб, потом махнул рукой в сторону шоссе, изобразил руками и губами взрыв — пфф! И еще раз ткнул пальцем в зуб, провел ладонями по груди, бокам, ногам и засмеялся.
Они его поняли: это его танк взорвался на шоссе, но он остался живым и ни капельки не пострадал, только вот ползуба потерял. Евдокия Павловна невольно, в ответ на его счастливый смех, улыбнулась. Оле тоже очень хотелось улыбнуться. Но зачем он пришел? Чего хочет? Неужели слышал песню, которую она прошептала матери? Уж эта-то песня не могла его привести в хорошее настроение. Значит, не слышал или притворяется незлым. Враг старается казаться добряком.
И все-таки не хотелось верить в то, что думалось. Не хотелось даже, чтобы он встал с низенького порожка и ушел. Пусть еще и еще изображает свое «пфф!» и показывает ополовиненный зуб. Может, пока это будет продолжаться, никто не станет их пугать, приказывать?
Немец действительно снова ткнул пальцем в зуб, еще раз произнес «пфф», провел ладонями по своему телу и опять засмеялся.
Шурочка звонко засмеялась вслед за ним, Евдокия Павловна совсем уж охотно улыбнулась. Немцу это понравилось, он смотрел на них весело и так и сидел, не собираясь уходить, продолжая улыбаться. Ему, видимо, было приятно, что они его поняли без слов, по жестам, и очень хотелось, чтоб и они порадовались его везению — ведь не его, а другого танкиста похоронили сегодня.
Однако Оля решила подавить свое неуместное сочувствие. Как и о чем говорить с этим неубитым немцем, захватчиком, врагом? Почему это они должны радоваться, что погиб не он? Шел бы уж допивать свое вино. Она все пыталась вспомнить подходящие немецкие слова, но они никак не вспоминались. А надо бы как-то выпроводить танкиста, иначе ведь хватятся его там, за столом, и пожалуют сюда все остальные пьяные «победители». В то же время грубить ему страшно, нужно как-нибудь мирно договориться.
И тут Оля вспомнила: ведь у нее есть учебник немецкого языка с кратким словарем на последних страницах. Сейчас он вместе с остальными книгами спрятан на чердаке. Девочка постаралась жестами объяснить танкисту, чтобы он выпустил ее из комнаты; она скоро вернется и тогда они поговорят.
— Дамальс вир мит ир заген, шпрехен…
Танкист понял и пропустил ее. Оля быстро вернулась с учебником. Немец протянул руку, и она, хоть и видела испуганные глаза матери, отдала ему книгу. Он открыл первые страницы, задержал взгляд на портрете, став сразу серьезным, недовольно спросил:
— Ленин?
Потом перелистал учебник до словаря, долго искал в нем что-то, не нашел и с досадой махнул рукой.
— Ихь бин гитлерюгенд. Ихь вюншен ннхт руссишен киндер шиссен. Абер андере зольдат… андере зольдат… — Он замолчал и о чем-то задумался. Возможно, он решил: девочка изучила немецкий настолько, что без труда поймет его родной язык.
А Оля никогда не слышала слова «гитлерюгенд», никак не могла вспомнить, что такое «вюншен» и «шиссен», и только догадывалась, что говорил он о русских детях и каком-то другом солдате.
— Зачем ты пришел? — растерянно спросила Шурочка. И танкист неожиданно понял русские слова, но по-своему.
Он кивнул назад, туда, где веселились его друзья, и неожиданно по-русски сообщил:
— Германия превыше всего! Германии нужен весь мир! Германия тоталь, тоталь…
Танкист снова открыл учебник. Нашел картинку, где нарисован пионер в галстуке, и спросил:
— Ду бист пионир?
Оля кивнула: да, она — пионерка. И хотела добавить: уже третий год, но ей помешал шепот Евдокии Павловны:
— Зачем ты признаешься?
Девочка словно онемела. Мама права: что-то она, Оля, делает неправильно. Зачем разговорилась с врагом? К чему нужно было хвастаться, что пионерка?! «Ах, дура! — выругала она себя. — Сама же читала в газетах, как гитлеровцы уничтожают коммунистов и комсомольцев!»
Гитлеровец спросил:
— Дайне фатер — куммунист?
— Найн, найн! — замотала девочка головой.
Однако гитлерюгенд, в ответ на улыбку и смех которого они тоже улыбались, за которого чуть не радовались, что он остался живым, этот юный немец, посланный в Россию «тотально» и обязанный выполнять все приказы фюрера, неожиданно преобразился. Танкист не поверил девочке; указывая пальцем на Олю, заговорил командирским тоном:
— Ду бист пионир! Дайн фатер — коммунист!
Оля услышала вскрик матери, увидела, как Шурочка забилась в угол, и почувствовала, как у нее самой похолодели руки и ноги.
Дальнейшую речь немца она поняла очень хорошо — почти все слова были знакомы.
— Наш райх, — словно диктовал он, — несет смерть всем коммунистам, всем красным. Они мешают Германии. Ты пионерка, красная, и тебе смерть! А за это, — он раскрыл учебник на той странице, где был портрет Ленина, — тоже смерть!
Немец бросил учебник и полез в карман своего черного комбинезона.
Евдокия Павловна схватила Шуру, бросила ее за свою спину. А Оля загородила собой мать.
— Меня! — закричала она. — Лучше убей меня!
Ее крик услышали в столовой. Оттуда донеслись звуки поспешных шагов. Немец выхватил из кармана пакетик в яркой обертке, бросил его Оле под ноги и выскочил из комнаты. За дверью он засмеялся, кому-то что-то сказал, и, видимо, немцы ушли обратно в столовую. Оля подняла красочный пакетик, развернула его и увидела… сломанную шоколадку.
Когда страх прошел, Евдокия Павловна и Оля попытались объяснить себе происшедшее, но так и не смогли.
— Спрячь, Оля, книжку, — приказала Евдокия Павловна, — лучше сожги ее. И не надейся в следующий раз, что так обойдется.
Сжигать учебник Оля отказалась. Лучше она спрячет его на прежнее место. Запихнув книгу за пазуху, девочка осторожно вышла из комнаты и поднялась на чердак. Ей неудержимо захотелось повидать дядю Матвея, посоветоваться с ним. А вдруг он близко? И она направилась в лес, к стогу.
По пути она почти уверила себя, что не мог он, как и все, оставить ее, маму и Шурочку одних, у немцев. Он должен быть тут, чтобы помочь им хотя бы советом…
Ниша в стоге осела, дяди Матвея не было. Оле хотелось плакать, но слез не было. Оля села на мерзлую солому и задумалась: почему она или мама надеются на чью-то защиту? Разве сами они не смогут бороться? Мама, конечно, не сможет. А она, Оля? Ведь дядя Матвей поверил в нее, даже поручение дал!
Оля решительно встала, еще раз огляделась и направилась к дому. Но, вспомнив о «продовольственном складе», остановилась. Может, взять мяса, гуся или курицу? А где варить? Фашисты отберут. И еще про склад догадаются. Нет уж, придется потерпеть, посидеть на картошке с молоком…
Вечером за стеной опять вкусно ели, много пили, горланили песни. II снова спор: через три или через семь дней они возьмут Москву и будет ли Россия еще воевать, если немцы захватят столицу? И конечно же, произносили тосты за победу великой Германии, за скорое возвращение домой.
Когда Оля выходила доить козу, танкисты уже готовились к ночлегу. Надували резиновые матрасы, делили места в столовой и пустой зале. Но не успела девочка подоить козу, как услышала какие-то странные звуки. Над головой беспрерывно что-то гудело, свистело, жужжало. «Летят снаряды, — сообразила девочка, — но почему так часто и так много? Сколько же пушек стреляет и где их столько могло разместиться?»
Оля бросила козу и подойник, кинулась к своим. Каждую секунду раздавались взрывы, совсем рядом, сотрясая весь дом. Она было ринулась из кухни в комнатушку, но остановилась, пораженная удивительным зрелищем: «покорители» России падали на пол, прятались под широкую лавку, под стол.
— Мари Ванна! Катюша! — бормотали они.
Оля поняла, что так гитлеровцы называли какое-то новое страшное оружие, уже им знакомое. С удовлетворением наблюдая, в какой ужас привела «катюша» «победителей», Оля подумала: «Пусть и нас убьет, зато и от них всех останется мокрое место!»
Но снаряды не попадали в затерявшийся лесной домик. Они разрывались в деревне, где стояли немецкие пушки и танки…
Через три дня танки были отремонтированы. Вечером, как и накануне, немцы были пьяны. Пучеглазый «доктор», который умел «руки вжик и ноги вжик», ввалился в маленькую комнатку, развернул большую карту и хвастливо заявил:
— Каменка! Крюково! Вир наступать!
Еще до рассвета гитлеровцы двинулись в сторону Каменки.
— Пойди, дочка, посмотри, не горим ли мы? — сказала Евдокия Павловна, когда гудение моторов отдалилось.
Оля обежала вокруг дома. Огня нигде не было. Видно, фашистам было не до них. Танки выбирались на шоссе.
Вот когда нужна ракетница! Девочка кинулась в сарай, выхватила из-под половицы пистолет, зарядила его желтой ракетой, просунула руку в маленькое оконце. Дядя Матвей учил стрелять вверх и вперед, чтобы ракета опередила движущуюся цель. Она так и сделала.
Вместо обычного выстрела Оля услышала громкий хлопок, похожий на хлопок елочной игрушки, и долгое резкое шипение.
Почти тотчас вспыхнул маленький золотой огонек, разраставшийся по мере того, как он дугой летел вперед и выше. На мгновение он повис в мутном предрассветном небе, осветив верхушки заснеженных деревьев, потом медленно и отвесно стал опускаться вниз, нехотя угасая.
Оля спрятала ракетницу, вернулась на террасу и стала ждать. Ждала долго, терпеливо. Но танки успели скрыться за поворотом, а ни самолетов, ни орудийных залпов девочка не увидела и не услышала. Что же это? Ведь именно о таких мерах говорил дядя Матвей, как представляла себе Оля. Значит, не заметили ее сигнала, потому и нет бомбардировщиков и пушек.
«Целехоньки придут в Каменку!» — чуть не заплакала она.
И тут раздался взрыв, а следом за ним пламя полыхнуло за лесом.
— Ура, Витя! — закричала Оля. — Это на твоей мине!
Оля не видела горевшего танка, зато разглядела двух черных танкистов, которые, утопая в снегу, пустились догонять уходящие машины. Третий танкист так и не появился на дороге. Очевидно, был убит.
Девочка бросилась к матери поделиться радостью.
Но только открыла рот, как раздался новый взрыв — наверное, перед самой Андреевкой.
— Второй, мама! — запрыгала Оля и захлопала в ладоши. — Один горит вой там за поворотом, с террасы огонь видно. А это подорвался другой. На Витиной мине, мама!
Позже они узнали: дальше Каменки не прошел ни один танк. И ни один не вернулся обратно. Долго еще потом в Каменке под Крюковом оставалось кладбище, вызывавшее радостные улыбки на лицах люден, — кладбище танков с белыми крестами на черной броне.