Эта парочка словно наглоталась амфетаминов. А может, так сработал адреналин. Вообще-то, они только что нашли труп. Нагромождение событий погрузило их в состояние, близкое к трансу.

Минна подошла к письменному столу, одним движением открыла портсигар Симона. Вытащила сигарету, прикурила от собственной зажигалки и таким же манером вернулась на кушетку.

Симон скрестил руки.

— Все это не объясняет, зачем вы явились сюда и забиваете мне голову своими историями.

Бивен и Минна переглянулись. Симон прочел в их взглядах взаимопонимание, сговор, и это вызвало в нем прилив ожесточения. Он несколько лет не видел Минну фон Хассель, и вот сегодня она прямо у него под носом строит глазки какому-то нацистскому мужлану.

— Мы хотим, чтобы ты присоединился к нашей следственной группе, — выложила Минна.

48

Он снова оглядел двух нежданных гостей. Почти одноглазый гигант-нацист, словно вросший в кресло, нервозная папенькина дочка, расхаживающая позади него. Чтобы выследить серийного убийцу в Берлине, им только и не хватало мошенника-психиатра, предпочитающего ботинки с подпяточниками, чтобы казаться повыше.

— В таком деле, — словно оправдываясь, пояснил Бивен, — бесполезно использовать моих парней.

— Да уж, эта история им точно не по зубам. Выше фуражки не прыгнешь.

— Так ты с нами или нет? — спросила Минна.

Перед его глазами снова предстали Сюзанна, Маргарет, Лени. Он подумал о Грете, которой тоже грозит опасность. Его пациентки, его любовницы, его жертвы: он был обязан им успехом, комфортом, лучшими моментами в Берлине. Он был обязан им за молчание — ни одна так его и не выдала.

— Почему я? — только и сказал он в ответ.

— Ты вхож к Адлонским Дамам. Ты специалист по снам.

— Не вижу связи.

— Мы ее найдем. Это один из ключевых моментов в расследовании.

Симон ломал себе голову, как не отказать слишком резко:

— Я не сыщик.

— Как и Минна. Вы мне нужны в качестве консультантов. В остальном положитесь на меня. Гестапо располагает всеми необходимыми средствами.

Какое-то мгновение Симон смотрел на Минну, которая с серьезной миной делала вид, что разглядывает корешки книг на его полках. Заметив это, он ощутил ком в желудке. Она наверняка читала все эти книги. Оба они обладали одними и теми же познаниями, оба разделяли увлеченность безумием и страсть к исследованию патологий разума. Почему же они так и не смогли найти общий язык? Почему им ни разу не удалось хотя бы мирно поговорить, без хлестких оскорблений и язвительных замечаний?

Классовая борьба, пришла ему в голову дурацкая мысль. А ведь это он сам своими жалкими махинациями, а главное, вечно задиристым поведением вырыл между ними пропасть. Комплекс малорослости. Комплекс происхождения…

Эти размышления привели его в ярость.

— А ты, — спросил он Минну, — что же станет с твоими оборванцами из Брангбо?

— Они подождут. Ты сам всегда утверждал, что они неизлечимы. В данный момент я хочу найти убийцу Рут. Это для меня на первом месте.

Симон принял решение. В час нацистской диктатуры и несправедливости на каждом углу, в час, когда война вот-вот затопит всю Европу, он больше не должен думать только о выборе шляпы или о том, как вытянуть деньги из пациенток.

— Я согласен, — сказал он наконец. — Какой у вас план?

— Прямо этим вечером, — ответил Бивен, — я отправлюсь в Красный Крест, чтобы просмотреть архивы «Studio Gesicht» и списки пациентов, с которыми работала Рут Сенестье.

— А почему не Минна?

— Они ее и внутрь-то не впустят. Со времен Большой войны в немецком Красном Кресте многое переменилось.

— Ты хочешь сказать, они все нацисты?

— Да, за малым исключением.

Симон обратился к Минне, вернувшейся на кушетку:

— А ты? Ты могла бы встретиться с кем-нибудь из увечных. Неизлечимые — твой конек.

— Я начну с того, что пороюсь в собственных архивах, — ровным голосом ответила она, пропустив мимо ушей иронию Крауса.

— В архивах Брангбо?

— В материалах к моей диссертации. Ты, наверно, не помнишь, но я работала над…

— Помню. Но это не делает тебя специалистом по такого рода убийцам.

— Не делает. Но за время подготовки я изучила множество психологических профилей, говорила с психиатрами, следователями, тюремщиками. Я даже составила тогда список убийц-психопатов, действовавших в Германии с начала века. Вдруг кого-то из них освободили. Имеет смысл проверить.

Симон достал очередную сигарету и, поглубже устроившись в кресле, обвел обоих взглядом:

— Ну а мне что делать?

Минна успела ответить первой:

— На тебе вся светская часть расследования.

Ему захотелось отвесить ей пощечину. Но он не из тех, кто способен ударить женщину.

— Мы рассчитываем на тебя, чтобы выследить убийцу в окружении дамочек из «Вильгельма», — пояснил Бивен. — По непостижимым для меня причинам все исходит оттуда. Наш парень знает этих женщин и без проблем может к любой приблизиться.

— Что само по себе невероятно, — добавила Минна, — если допустить, что он изуродован.

Симон отключился. Он уже был сыт по горло и их теориями, и их советами: слишком много слов, слишком много предположений. Если уж они решили доверить ему задание, пусть теперь позволят действовать на свое усмотрение.

Он встал, показывая, что передышка — извините, конференция — закончилась. Он достаточно наслушался.

На пороге кабинета он предупредил Бивена:

— И последнее: я и пальцем не шевельну, пока не прочту полное досье расследования.

Вынести из здания отчеты по делу, чтобы ознакомить с ними штатского, было истинным оскорблением суверенной власти Дома СС. Святотатством, в религиозном смысле слова. Или же, если угодно, табу, во фрейдистском смысле.

— Ты получишь его завтра утром.

49

Оставшись один, Симон пошел приготовить себе кофе. Следовало подумать. Он позволил им нести всякий бред об электрической маске, убитой заказчиком художнице и изуродованном солдате, способном просочиться в общество самых красивых женщин Берлина, подобно заколдованному принцу.

Все это не выдерживало никакой критики.

На самом деле они упускали из виду самый захватывающий аспект всей истории: почему этот Мраморный человек появлялся в снах? Пока эсэсовец и дама-психиатр умствовали по поводу Рут Сенестье и гальванопластики, ему пришла в голову другая мысль. Если подвести итог, на сегодняшний день оставалось два пути расследования: с одной стороны, офицер СС и его смертоносный кинжал (но Бивен вроде бы плюнул на этот след), с другой — обезображенный убийца и его маска.

Симона же заинтересовал третий путь: убийца, способный появляться в снах. Он сказал себе, что, как ни дико это звучит, есть ничтожная вероятность, что Мраморный человек может присниться и ему самому. В конце концов, сновидения являются общественным достоянием…

Выцедив очень черный нектар, он отправился в кладовку, где хранил свои сокровища — разумеется, диски, но также, под нижней полкой, прибор, которым особенно дорожил. Он называл его «машиной для чтения снов», что было крайне самоуверенно, потому что аппарат всего лишь записывал электроэнцефалограмму мозга во время сна.

Устройство изобрел в двадцатые годы немецкий психиатр по имени Ганс Бергер, и Симону посчастливилось встретиться с ним во время учебы. К несчастью, Бергер впоследствии стал förderndes Mitglied der SS, или FM-SS, то есть благотворителем СС, кем-то вроде мецената, уделяющего свое время и деньги НСДАП.

Ладно, хватит об этом. С тридцатого года Симон работал над идеей использования этого аппарата, способного записывать электрическую активность мозга (благодаря электродам, прикрепленным к многочисленным точкам на своде черепа) спящих людей. Он даже усовершенствовал прибор, чтобы тот мог фиксировать движения лицевых мышц и глазных яблок, а также ритм дыхания и сердечных сокращений.

Благодаря своим экспериментам Симон получил возможность наблюдать за сном пациентов почти изнутри. Он выделил несколько фаз. Сразу после засыпания объект погружался в легкий сон, становящийся все более глубоким, для которого характерны медленные волны и десинхронизация мозга. Затем наступало то, что он назвал «трансверсальным сном», который и являлся пространством сновидений[93]. Приблизительно каждые девяносто минут человеку снится сон: активность его мозга усиливается, глазные яблоки движутся, голосовые связки напрягаются, температура тела, артериальное давление, дыхание — все подвергается встряске… далее следует возврат к покою и следующий цикл…

Он настроил аппарат и прикрепил датчики, прежде чем лечь в кровать. Спать с электродами на голове ему было комфортно — он чувствовал себя под наблюдением, почти под защитой. Если Мраморный человек вдруг его посетит, то оставит следы своего визита на миллиметровой бумаге…

Он вытянулся на постели и погасил свет, продолжая думать о двух своих посетителях. Да уж, парочка получилась на славу. Пусть отправляются на охоту за своим изуродованным преступником. А он возьмет на себя шпионскую миссию в «Вильгельм-клубе», как и обещал.

Но он был уверен, и так подсказывала интуиция ученого, что открытие ждет его в глубине ночи.

Он встретит Мраморного человека. По ту сторону сна…

50

Существовало два Красных Креста. Один, основанный в Швейцарии, — МККК (Международный комитет Красного Креста), и немецкий Красный Крест, который после прихода Гитлера к власти стал рассадником нацизма под личным патронажем фюрера. Обе организации не доверяли друг другу, а с того момента, как швейцарцы попросили допустить их в немецкие концлагеря, стали откровенными врагами. Преступное недоверие к верховному представителю власти. Оскорбление величества.

Прибыв в Deutsches Rotes Kreuz[94], Бивен почувствовал себя как дома. Организация выбрала своим местопребыванием здание в вильгельмовском стиле, где вполне могло бы расположиться какое-нибудь министерство рейха, а то и само гестапо. А главное, в окружавшем строение мощеном дворе, обнесенном глухой стеной, стояли грузовики с платформами, прикрытыми брезентом, явно военного вида. Мужчины в серых гимнастерках грузили на них металлические сундуки, деревянные ящики и мешки.

Отправка в Польшу. Немецкий Красный Крест стал всего лишь отделением медицинской службы вермахта — маловероятно, что польские солдаты получат хоть тень помощи от этого Deutsches Kreuz.

Внутри все тоже было «как дома»: нетрудно представить, что находишься в вестибюле штаба СД или департамента рейхсфюрера СС. Такое же величественное пространство, которое когда-то являлось местом достойной деятельности, а теперь было вынуждено давать приют шайке варваров.

Версия, ведущая к изуродованному солдату, не внушала Францу особой уверенности. Правда, с самого начала этого расследования он не мог быть уверен ни в чем. Или он пошел на поводу у дамы-психиатра? Но она ведь не выдумала нападение на нее накануне, и они действительно нашли труп Рут Сенестье. Адлонские Дамы. Мраморная маска. Убийца скульпторши. Надо копать…

Францу не пришлось предъявлять свой значок — его форма внушала доверие. Звучное «Хайль Гитлер!» дало ему понять, что он на знакомой территории. Он спросил, где архивы, и ему попросту указали на подвал. Черные ступеньки, запах плесени, потом просторное помещение без перегородок; неоновые светильники, казалось, наклоняются, пытаясь прочесть тысячи скоросшивателей и папок, выстроившихся на шатких стеллажах.

Все выглядело как положено. И даже архивариус в поношенном халате дремал в уголке. Ни единого листочка на его письменном столе, еще меньше мусора в корзине для бумаг. По всей видимости, страж храма собирался отправиться восвояси, так за весь день и не вынув руки из карманов.

Бивен представился и понял, что столкнулся с первым препятствием. Мужчина лет шестидесяти лишь приподнял бровь, а черная форма вроде совершенно его не впечатлила.

Сморчок явно принадлежал к пацифистам первого разлива. И наверняка был также ветераном войны. Эти старые клячи — того же замеса, что его собственный отец, — оставались единственными, кого не смог одурачить новый режим. Пролитая ими кровь или полученный железный крест обеспечивали им иммунитет от нацистской проказы.

— Я ищу архивы «Studio Gesicht», — заявил Бивен.

— Давняя история.

— Они здесь или нет?

— Здесь.

Бивен вздохнул:

— Где именно?

— Сейчас тебе все покажу.

Этот переход на «ты» демонстрировал отсутствие страха. Однако сморчок не шелохнулся. Его скрещенные ступни торчали из-под стола и, казалось, насмехались над начищенными сапогами Бивена.

— Чего мы ждем?

— Зачем они тебе понадобились?

Бивен был не в том настроении. Однако этот серый (от халата до усов) мужичонка вызывал симпатию. Его отец, не потеряй он рассудок, мог бы стать таким изворотливым чинушей.

— Я ищу преступника, — пояснил он. — Он был изуродован во время Большой войны, и «Studio Gesicht» изготовила ему медную маску.

— Ты говоришь о настоящем преступнике или об одном из тех, кого вы называете «врагом партии»?

— Он только что убил четвертую женщину.

Человек присвистнул с деланым восхищением:

— У вас появился конкурент.

Гестаповец ограничился улыбкой. Архивариус наконец соизволил подняться. Они медленно пошли друг за другом по проходам — между стеллажами оставалось мало места.

Только тогда старик заговорил. Как Франц и предполагал, он оказался настоящем кладезем памяти, из тех, кто досконально знал историю немецкого Красного Креста и был пропитан этой историей до кончиков своих измазанных чернилами пальцев.

— Ребята из «Studio Gesicht» отлично поработали, — соблаговолил пояснить он. — С двадцатого по двадцать девятый год они сделали сотни масок. Мастерской руководил выдающийся хирург, настоящий гений родом из Литвы, наполовину ученый, наполовину художник, по имени Ицхок Киршенбаум.

— Вы знаете, что с ним стало?

Архивариус рассеянно провел пальцами по корешкам красных с золотистым отливом папок, издав легкое пощелкивание, словно где-то затарахтел мотор.

— Он исчез. Он был евреем. Сейчас многие евреи исчезают. Ты не заметил?

— Рут Сенестье — тебе знакомо это имя?

— Конечно. Лесба, которая помогала ему делать маски.

Бивен остановился посреди прохода.

— Откуда ты все это знаешь?

— В те времена я был рассыльным. Так что это я мотался между офисом и мастерской. Доставлял досье этих бедолаг, чьи лица остались в траншеях. Студия находилась в доме одиннадцать по Линденштрассе, в районе Кройцберг. Могу сказать, наездился я тогда на своем велосипеде.

Они дошли до конца прохода. Бивен уже собирался свернуть в следующий, когда хозяин здешних мест стукнул ногой по стоящему на полу жестяному ящику.

— Все здесь.

— Поможешь дотащить?

— Эй, отсюда ничего нельзя выносить.

— Я имел в виду, дотащить до твоего стола.

Пять минут спустя Бивен погрузился в пыльные досье. На глаз их было несколько сотен. Даже в самых оптимистичных мечтах ему не могли привидеться более упорядоченные архивы. А главное, все досье были распределены по именам скульпторов, которые работали с пациентами.

Три альбома с обтянутыми тканью обложками содержали данные о подопечных Рут Сенестье. На левой странице находилась фотография солдата, справа были обозначены его имя, возраст, а также место, дата и обстоятельства получения ранения. Там же содержался краткий диагноз, очевидно выписанный из медицинской карты. Наконец, несколько строк посвящались мерам предосторожности при изготовлении маски (формовка, примерки).

Почерк Рут — она писала перьевой ручкой с фиолетовыми чернилами — был четким, твердым, очень разборчивым, что понравилось Бивену. Он не торопясь пролистал один из альбомов, разглядывая фотографии. Никогда в жизни он не видел ничего отвратительнее. Что-то вроде перепаханной плоти, безумного замеса из мягких тканей и твердых костей, нечто, не имеющее названия. Осколки снарядов или близкие взрывы обнажили мускулы и ткани подобно лемеху плуга, все перевернувшего, перемешавшего и разрыхлившего. Вот только отныне ничто не произрастет из этих ликов ужаса.

Когда Бивен навещал отца в госпитале, ему встречалось множество изуродованных пациентов, но их черты были скрыты повязками. Он только помнил, что у большинства под подбородком висели мешки для сбора слюны. Франц, еще мальчишка, был поражен сходством с лошадьми на ферме, которые ели овес из подвешенной на шее торбы.

С тех пор он прочел множество книг о той войне и понял, как появились такие раны. Тот конфликт был окопной войной, когда наиболее уязвимой частью тела являлась голова, то есть лица солдат. Нечто вроде ярмарочного тира, только растянутого на восемьсот километров. Прогресс артиллерии довершил остальное.

Франц вдруг вспомнил, что эта сволочь Клемансо потребовал, чтобы при подписании Версальского договора присутствовали пятеро французов с изуродованными физиономиями, как будто такие раны получали исключительно лягушатники. Говнюки французы. Ему не терпелось попасть на фронт, там он им покажет…

Бивен закрыл альбомы. Он заберет эти папки. С Хёлмом и Альфредом они составят список всех раненых, с которыми работала Рут, и проверят для начала, не имел ли кто-то из них проблем с правосудием. Или просто досье в гестапо. Весьма неопределенно, конечно, но надо же с чего-то начинать.

Он ушел украдкой, чтобы не попасться на глаза архивариусу, с папками под мышкой. В очередной раз подумал, что предложенная Минной версия весьма сомнительна. Но после разочарования с нацистскими кинжалами этот вариант оставался единственным.

51

Вечером вестибюль гестапо был едва освещен. Только камень, тишина и тени перил на плитах. Возвращалось ощущение таинства пустой церкви или же заброшенного замка, в котором любят играть дети, пробираясь вдоль стен, вдыхая запах влажного известняка и чувствуя под подошвой неустойчивость плиты…

В эти секунды Бивен забывал о про́клятой сущности этого места. Ему казалось, что он у себя, что он владетельный сеньор (ну или епископ, если угодно) и в одиночестве командора обдумывает важные тайны.

Обычно как раз в такой момент вваливались два гестаповца, волоча за собой окровавленного человека, тяжело хлопала дверь или же где-то на этажах раздавался душераздирающий крик — короче, случалась одна из тех мелочей, которые вправляют мозги на место. Не сеньор и не командор, а всего лишь инквизитор, если уж продолжать в том же духе.

Он поднялся к себе на этаж. Из-под дверей пробивался свет. Пыточных дел мастера не знали отдыха. В гестапо вкалывали вовсю. Можно было во многом упрекнуть маленьких солдат Третьего рейха, но только не в отсутствии усердия.

Бивен невольно пошел на цыпочках, чтобы не скрипеть паркетом у порога берлоги Грюнвальда и не видеть его тупую рыбью морду. Открыл свой кабинет, забросил фуражку на вешалку (ему нравился этот жест, очень по-американски) и пнул ногой сапоги Динамо, который дрых в его собственном кресле, забросив разутые копыта на стол.

Хёлм заворчал. Бивен смахнул его ноги и положил на кожаную поверхность покоробившиеся альбомы Рут Сенестье.

— Что это?

— Архивы Красного Креста.

— С какой стати?

— Возможно, там наш убийца.

Динамо осторожно, одним пальцем открыл верхнюю тетрадь и глянул на страницы.

— Фу! Что это за страхолюдство?

— Солдаты, обезображенные на Большой войне.

— Да, физиономии у них как раз подходящие.

— Не говори так. Они жертвы, и ты это знаешь.

— Герои! — хмыкнул Хёлм.

— Именно.

Динамо поднял руки в знак раскаяния — он знал, что с Бивеном на эту тему шутить не стоит.

— И наш клиент должен быть среди этих освежеванных окороков?

— Возможно.

Хёлм шумно вздохнул и потянулся.

— Понять не могу, что ты творишь в этом расследовании.

Франц невольно засмеялся:

— Я тоже. Ты собрал сведения о трупе на Ку’дам?

По дороге в кабинет Крауса Бивен успел позвонить Динамо и изложить ему подробности. Верный помощник взял на себя анонимный звонок в Крипо, чтобы эти господа «обнаружили» труп, который им поднесли на блюдечке.

Францу не хотелось, чтобы была установлена связь между этой смертью и адлонскими убийствами. С помощью Минны он стер все их отпечатки и обыскал мастерскую, проверяя, чтобы ничто, абсолютно ничто не могло связать покойницу с Минной фон Хассель или какой-нибудь женщиной из «Вильгельм-клуба». Он ничего не нашел. Тем лучше. Тем хуже.

Но он не терял надежды, что в Крипо сумет найти какую-то деталь, которая может быть ему полезна. Поэтому и попросил Хёлма приглядывать за расследованием — Динамо знал всех.

— Ты позвонил своим приятелям в Крипо?

— У них пусто. Но эти парни ни на что не годятся.

Бивен был не согласен. Полицейских офицеров просто отставили в сторону. В таком государстве, как рейх, где сама мысль о гражданском убийстве не имела права на существование, не было нужды в уголовной полиции, которая, кстати, теперь стала лишь тенью того, чем была. Начиная с 1933 года ее ряды наводнили нацисты и теперь занимались только тем, что преследовали невиновных.

Бивен оставил два альбома себе, а один отдал Хёлму, объяснив, о чем идет речь, прежде чем отправить подручного в соседний кабинет сверять имена солдат с теми, которые найдутся в архивах intra-muros. Если в гестапо действительно имелись досье на всех, будет что-то и на этих парней.

Оставшись один, Франц рухнул в свое кресло, совершенно измотанный. Вторая половина дня промелькнула так быстро, что у него не хватило времени, чтобы задуматься о невероятном стечении обстоятельств, которым сегодня было отмечено расследование. Минна фон Хассель, докторша, занимавшаяся его отцом, дала ему новый след. Это было поразительно, и Бивен, по натуре суеверный, видел тут нечто большее, чем совпадение: руку судьбы.

Прав ли он, решив работать в связке с двумя психиатрами, которые терпеть не могут друг друга? Время покажет. Эта часть расследования была подпольной, и в любом случае никто никогда не узнает, что он обратился за помощью к кому-то вне стен гестапо.

Его мысли на несколько секунд задержались на Минне, неожиданно оказавшейся деятельной и блистательной. Его это не удивляло, но он склонялся к точке зрения Крауса: с какой стати богачке и баронессе, умной и получившей прекрасное медицинское образование, хоронить себя в такой гиблой дыре, как Брангбо?

Последняя мысль напомнила ему об отце и списке, о котором говорила Минна. Эрнст Менгерхаузен. Замок Графенек. Он совершенно забыл про первую проблему. Что он за паршивый сын…

Бивен вытянул ногу и несколько раз ударил каблуком в перегородку. Через несколько секунд на пороге кабинета материализовался Динамо.

— Что случилось?

— Ты что-нибудь выяснил про Эрнста Менгерхаузена?

— Кто это?

— Медик, про которого я говорил тебе сегодня днем. Гинеколог.

— Времени не было.

— Займись этим немедленно! У нас наверняка на него что-нибудь есть.

Хёлм заворчал:

— Ты уж определись, мне заниматься твоими уродами или твоим медиком?

— Динамо, открою тебе тайну: у мозга два полушария.

— Точно, а у меня еще и парочка в штанах.

52

Родители Минны построили себе особняк в квартале Далем, в округе Целендорф, на западе Берлина. Район и университетский, и жилой, где с 1933 года повеял мощный ветер перемен: все богатые евреи оттуда были изгнаны, а их место заняли известные деятели нацистского мира. Мартин Борман, Генрих Гиммлер, Лени Рифеншталь…[95]

Фон Хассели, не дожидаясь перемен, построили в двадцатых годах свой «храм» согласно заповедям Баухауса[96]. Как настоящие интеллектуалы-революционеры, они очень рано заинтересовались этими гениальными архитекторами, решившими покончить с фигурными тортами в вильгельмовском стиле.

Фон Хассели не сумели заполучить самих «мэтров», Вальтера Гропиуса или Людвига Мис ван дер Роэ, слишком занятых развитием своей школы, зато наняли одного из их учеников. Архитектор воздвиг среди сосен и берез здание из армированного бетона. Кирпичная отделка, огромные оконные проемы, заасфальтированные крыши-террасы: великолепие и чистота линий.

Таким образом Минна оказалась обитательницей виллы в entartet стиле (дегенеративном) и теперь одиноко бродила в обстановке, больше подходящей для призраков: вся мебель — шедевры, принадлежащие Мис ван дер Роэ или Вильгельму Вагенфельду, — была закрыта белыми чехлами, узоры тканей, придуманных Анни Альберс, покрывались плесенью, а окна с геометрическими формами Йозефа Альберса теперь напоминали тюремные решетки.

Здесь неукоснительно следовали принципам Баухауса, а потому стены из железобетона были оставлены в их натуральном виде. Кстати, линии отличались бесхитростной простотой. Прощайте, флористические извивы. Забыты и ар-деко, и ар-нуво. Важны только форма, материал и цвет…

В юности Минна боялась этого дома, но теперь чувствовала себя здесь хорошо, укрывшись в своем блиндаже, как соболь в дупле.

Прежде чем отправиться в Новый Свет, родители дали ей строгие указания относительно содержания дома и даже оставили отдельный банковский счет на оплату прислуги. Минна поторопилась растратить эти деньги на различные наркотики и коньяк. Она рассчитала весь персонал и спокойно наблюдала, как все затягивается паутиной. Только Эдуард, дворецкий, еще боролся с подступающей разрухой.

В любом случае Минна считала, что пребывает здесь временно. В один прекрасный день господа национал-социалисты обратят внимание, что вполне достойное пространство — более четырехсот квадратных метров жилой площади — в одном из самых роскошных кварталов Берлина практически свободно. Они разместят здесь какое-нибудь министерство или же администрацию. Пошла вон, пьянчужка!

Выйдя из машины, Минна вздрогнула: в тени гаража неподвижно стоял высокий бледный человек.

— Эдуард? Ты меня испугал.

— Рад вас видеть, госпожа баронесса.

Эдуард состоял на службе у фон Хасселей со времен царствования Вильгельма II, то есть являлся частью меблировки. С тех пор как вилла опустела, он все равно приходил каждый день, взяв на себя снабжение и хозяйство.

— Я тоже, — сухо ответила она (его молчаливое присутствие сильно ее раздражало).

Эдуард, всегда строго придерживающийся протокола, был облачен в белый пиджак с бабочкой на крахмальном воротнике — он напоминал ей официантов в шикарных барах, где она тусовалась столько вечеров, пока не начала новую жизнь, приняв назначение в Брангбо.

Он держал в руках что-то вроде черных сеток, выглядевших на фоне его белого пиджака как скопление мух.

— Что это? — спросила она.

— Марля, госпожа баронесса, для ваших фар. Ее выдают в мэрии. Вы, конечно же, в курсе, что Германия этой ночью напала на Польшу. Объявлен комендантский час и затемнение. Отныне в Берлине больше не должно быть открытого света. И все фары должны быть приглушены.

Эта простая деталь позволила ей осознать ситуацию: вполне возможно, что на голову Берлина посыплются бомбы с французских или английских самолетов. Она совершенно забыла про эту новость. Ну надо же!

Минна оглядела дюжину канистр с бензином по двадцать литров каждая.

— Горючее также нормировано, госпожа баронесса, — похоронно продолжил Эдуард. — В Берлине остались открытыми всего дюжина заправок, не больше. Я подумал, что следует иметь запас горючего.

— Ты правильно сделал, — сказала она, чтобы доставить ему удовольствие.

— Я также закупил электрические фонари и…

— Хорошо, Эдуард, расскажешь мне об этом позже.

Выходя из гаража, она заметила несколько противогазов, висящих на специальной стойке. И обратилась в бегство. Ей не хотелось, чтобы Эдуард, с его физиономией призрака и вещанием Кассандры, двинулся за ней по пятам.

Не зажигая света, она прошла через гостиную и отправилась на кухню. Приготовила себе чай — коньяк еще немного подождет — в знаменитом круглом чайнике из жаростойкого стекла, произведении Вильгельма Вагенфельда.

С этим огромным домом у нее было связано мало воспоминаний. Когда семья сюда въехала, Минна только-только начала учебу на медицинском факультете и бо́льшую часть времени проводила у себя в комнате за книгами. Только сейчас она открывала для себя эти необитаемые пространства, где эхо немного смягчалось пылью и все напоминало об ожидавшем ее мрачном будущем. С некоторыми шансами она умрет в этом святилище — или под бомбами, или от передоза эфира, или в этиловой коме.

Когда чай заварился, она взяла прозрачный стеклянный шар и уселась на пол рядом (какая ирония!) с шезлонгом работы Мис ван дер Роэ — стоил, кажется, целое состояние, но нацисты с легким сердцем соорудили бы из него небольшой костер.

Держа чашку обеими руками, словно пытаясь согреться, она изо всех сил призывала чудо, и оно почти сразу свершилось: ливень. Как раз то, что она любила в этом огромном доме больше всего: слушать, как по всему пространству растекается звук дождя, меняя ритмы и тональность, но всегда выдерживая главный мотив — жизни, плодородия, очищения.

Она закрыла глаза. Дождь над Берлином… В такие моменты в ней возрождалась надежда. Сила жизни никуда не денется, давая новую энергию тем, кто выжил в это жуткое время, и сметая нацистский сброд. Это она и видела под закрытыми веками, на это и надеялась.

Внезапно она осознала, что смерть Рут уже отдалилась как реальное событие, превратившись в один из элементов расследования среди прочих. Приходилось признаться хотя бы самой себе: это дознание возбуждало ее. Оно почти заслонило опасность, нависшую над Брангбо…

Она отпила новый глоток — чай английский, то есть индийский, собранный на отрогах Гималаев, по нынешним временам стоивший дороже, чем французское вино. Опять-таки запоздало поняла, что была рада снова увидеть Симона Крауса. Маленького человечка, для которого рост стал таким наваждением, что он готов был отбросить все доводы разума, лишь бы стать повыше. Из тех, кто предпочтет носить подпяточники, вместо того чтобы написать фундаментальную книгу, хотя мог бы сделать это одной левой. Напомаженный недоносок, саркастичный и претенциозный, куривший одну за другой «Муратти» и носивший костюмы такого класса, какими не мог похвастаться и десяток берлинцев…

Да, ее грела мысль искать убийцу бок о бок с ним, раз уж не получилось вместе вести психиатрические исследования. В сущности, выходило почти одно и то же, и она с радостью предвкушала работу на пару с этим блестящим умом. Конечно, она хотела найти убийцу Рут, но не меньше стремилась оказаться на высоте своего напарника, клоуна, который был не юродивым при короле, а королем юродивых.

Она поднялась, сказав себе, что нужно встряхнуться. Как и всякий раз при наступлении ночи, она стояла на перепутье: работа или отключка, сосредоточение или дрейф по волнам… Коньяк еще подождет: на этот вечер у нее была другая программа.

53

Поднимаясь на второй этаж, она натолкнулась на свое отражение в зеркале. Ну и видок у нее… Вытянувшееся лицо, глаза, обведенные кругами чернее туши, а кожа, боже мой! Бледно-розовая, переходящая в серую, как пепел в щупальцах сумерек…

Она поднялась в кладовку, заменявшую чердак. Без труда нашла ящики, где хранился ее личный архив — от первых девчачьих дневников до университетских конспектов. Нашла материалы по немецким убийцам, которые собрала для диссертации. Она тогда не вылезала из зданий суда, рылась в газетных подписках и психиатрических отчетах.

Она достала странный обзор, относящийся к первым десятилетиям ХХ века в Германии. В тени Большой войны, считавшей трупы миллионами, существовало и немало других преступлений. Конечно, нападения и ограбления, но также и нечто вроде черных самородков: убийства, совершенные исключительно ради удовольствия или же в состоянии неодолимого порыва, — злодеяния психопатов.

Среди них были свои звезды: Петер Кюртен, «Дюссельдорфский вампир», который в двадцатые годы убивал и насиловал детей и взрослых. Приговоренный к смерти (и казненный) в 1931 году, после того как признался в восьмидесяти убийствах и в том, что пил кровь своих жертв, он остался в памяти потомков благодаря вышедшему в том же году фильму Фрица Ланга «Господин Проклятый»[97], вдохновленного его преступлениями.

Фриц Хаарман, «Ганноверский мясник» (немцы любили давать прозвища этим монстрам), между 1918-м и 1924 годами убил около тридцати мужчин, по большей части проститутов. Почему «мясник»? Утверждалось, что он продавал на черном рынке куски человеческой плоти. Гильотинирован в 1925-м.

Карл Денке тоже неплох. Прозванный «Папашей Денке», он охотно предлагал бомжам горячую еду. Правда, несчастные не подозревали, что их собственная плоть станет основным блюдом его следующей трапезы. Во время обысков в его доме обнаружили огромное количество зубов и костей, а также консервы из человеческих останков. Повесившийся в камере почти сразу после ареста, в 1924 году, он не оставил себе возможности объяснить свои каннибальские вкусы.

Были и другие… Извлекая один за другим старые материалы, Минна заново удивлялась, сколько же в Германии на протяжении последних трех десятилетий было преступников, которые убивали, увечили, пожирали своих жертв. А еще ее удивил — и тронул — собственный почерк примерной ученицы. Полное ощущение, что это личный дневник девочки-подростка, в то время как речь там шла о смертоносных монстрах — тема, которая, следовало признать, всегда ее увлекала. Особенно те, кого она называла «чистыми убийцами», — люди, подменившие любовь смертью, а сексуальное стремление стремлением убивать…

Перелистывая старые газетные вырезки, она напала на интересный случай. Альберт Хоффман, родился в октябре 1894-го, убил двух женщин в 1911–1912 годах в Берлине. Характерная особенность: он забрал их обувь.

Ранее несовершеннолетнего парня уже дважды сажали в тюрьму за сексуальную агрессию и попытку изнасилования (собственной матери). Освободившись в 1910-м, он сначала убивает Марту Вебер, двадцати семи лет, модистку. Он душит ее, вспарывает живот и забирает обувь; все это в Тиргартене. Поскольку он заодно украл у нее деньги, следователи не обратили внимания на босые ноги покойницы. В следующем году у Хоффмана случается рецидив: он убивает Елену Кох, двадцати двух лет, портниху, на берегу Шпрее, на северной оконечности Музейного острова. Тот же modus operandi[98], но на этот раз он не прикоснулся к деньгам жертвы.

Несмотря на сходные детали двух убийств — вспарывание живота, кража обуви, — полиция так и не смогла напасть на след. И только чистое везение позволило в 1913-м поймать убийцу. В июле месяце мужчину застали в морге католического госпиталя Святой Ядвиги, в квартале Шпандау, в тот момент, когда он вскрывал живот женского трупа.

Арестованный Хоффман признается в убийстве Марты Вебер и Елены Кох. Он сообщает детали, которые известны только полиции, или те, которых полиция не знала, например точные обстоятельства, при которых он настиг жертв.

Война еще не началась. Немецкая административная машина мелкой трусцой продвигается вперед. Хоффмана судят. Ему девятнадцать лет. Его не приговаривают к смерти. Двадцать лет тюрьмы. Дело закрыто.

Минна не имела никаких дополнительных сведений об этом жалком субъекте. Этот случай затерялся в ее заметках, в той массе информации, которую она собрала в начале своего исследования и в результате так и не использовала. Она опросила множество убийц, побывала в тюрьмах Берлина и даже всей Пруссии. Но ей не попадался Альберт Хоффман, который на тот момент отбывал срок в тюрьме Моабит.

Минна снова перечитала газетные статьи. Потом еще раз и еще. Обувь. Потрошение трупа. Места убийств — Тиргартен, Музейный остров… Если ее подсчеты верны, Альберта Хоффмана должны были освободить в 1933-м. Вроде сходилось. Одна неувязка, зато серьезная: как убийца мог быть ранен на фронте, если сидел в берлинской тюрьме?

Она глянула на часы: десять. Мурашки в ногах и искры в голове. Неужели она уже нашла их убийцу? Притормози, моя милая!

Она подумала о единственном месте, которое этой ночью еще открыто, — как ни парадоксально, именно потому, что закрыто всегда. Тюрьма на Лертерштрассе. На северо-западе Берлина, в квартале Моабит. Там и терялся след Альберта Хоффмана. Оттуда и нужно начинать.

54

Эдуард был прав: в Берлине ввели комендантский час. Ни единого лучика света во всем городе. Фонари, неоновые вывески ресторанов, обычно подсвеченные памятники — все было погружено во мрак. Машин на улицах оставалось совсем немного, да и те с затемненными фарами и почти невидимы. Автобусы для ориентирования пользовались единственным синеватым подфарником, а огни трамваев тоже затянули черной марлей. Что до окон домов, все они были занавешены тканью или закрыты ставнями.

Пешеходы, а их было много (никто еще не верил в бомбардировки), использовали фонарики с синими лампочками. Результатом стало нечто вроде Млечного Пути сапфирового цвета: мириады драгоценных камней, рассыпанные повсюду у изножий берлинских зданий, кружились, подобно светлячкам.

Минна направилась в район Моабит.

После вчерашнего преследования и смерти подруги мысль вернуться туда вызывала у нее отвращение. Но Лертерштрассе находилась довольно далеко от Вестхафенских доков, а день выдался такой нервный, что она только мельком вспомнила о нападении накануне.

Она аккуратно вела машину. Днем были приняты меры предосторожности: края тротуаров и углы покрасили белой краской, чтобы машины и пешеходы различали направление. У Минны возникало ощущение, будто она движется по лабиринту, нарисованному мелом на черной доске.

Тюрем в Берлине хватало: Колумбия-Хаус, тюрьма в Шпандау, казармы в Лихтерфельде и большая часть водонапорных башен, которые СА в каждом квартале превратило в свои центры для допросов. Не считая таких заведений, как гестапо или СД, располагавших собственными камерами…

Тюрьма Моабит занимала особое место. Образец прогресса, она была единственной, где имелись индивидуальные камеры — пусть даже сегодня любая из них была забита под завязку политическими заключенными.

Шесть слившихся в единое целое гектаров всего в нескольких шагах от центрального вокзала Берлина, разделенных на пять «паноптических»[99] секторов. Идея заключалась в создании кругообразного замкнутого пространства, в центре которого стояла башня, позволяющая тюремщикам наблюдать за всеми камерами разом. А лучше всего (или хуже) было то, что заключенные никогда не знали, в какой момент за ними наблюдают. Английский принцип «передоверить наблюдение наблюдаемым», то есть внушить заключенным, что за ними постоянно шпионят.

И хотя тюрьма была построена уже около века назад, ее дух и логика как нельзя лучше соответствовали заповедям нацистского режима, который в определенном смысле и сам был государством «паноптическим». Именно в этом и заключалась цель Гитлера, Геринга, Гиммлера и иже с ними — создать у граждан великого рейха ощущение, что за ними постоянно следят.

Минна припарковалась недалеко от здания и могла полюбоваться его частью. С внешней стороны тюрьма напоминала огромную кирпичную крепость, образованную множеством открытых небу венчиков, внутри которых бесконечными рядами шли тюремные камеры. В центре каждого круга маяк возносил свой прожектор, но не для того, чтобы направлять затерявшихся моряков, а чтобы поддерживать в заключенных навязчивую паранойю.

Благодаря своему врачебному удостоверению она без труда проникла внутрь тюрьмы. После того как ее впустили в первую дверь, ей пришлось ждать в предбаннике с крашеными цементными стенами, где выстроились несколько стульев и стол, облицованный потрескавшимся пластиком. Стены были непристойно телесного цвета. У них была необычная текстура: нечто вроде очень плотной штукатурки, покрывающей и стены, и пол, и потолок. Это вещество создавало ощущение, что вы находитесь в полости, обтянутой человеческой кожей.

— Хайль Гитлер!

На пороге пещеры стоял человек в мундире СС. Его черная форма четко выделялась на бежевом фоне стен.

— Минна фон Хассель, — представилась она, протягивая свои бумаги.

— Кто именно вас вызвал? — спросил эсэсовец, внимательно просмотрев ее удостоверение личности и профессиональную карточку медика.

— Себастьян Либерман.

Перед приходом она выучила несколько имен.

— Очень сомневаюсь. Он вышел на пенсию три года назад.

Ее тактика потерпела поражение. Все тюремщики, с которыми она в свое время сталкивалась, наверняка были заменены фашиствующими молодчиками вроде этого типа. Тридцатилетние, вскормленные гитлерюгендом и поклявшиеся в верности фюреру на пятьдесят лет вперед.

— Простите, я, наверно, спутала. Карл Яновиц?

Человек нахмурился и двумя кулаками уперся в свой ремень. Наверняка научился этому в офицерской школе.

— Он с вами сегодня связывался?

Повезло. Надзиратель не только все еще здесь работал, но и был на дежурстве этим вечером. А поскольку везенье никогда не приходит одно, то, произнося его имя, она вспомнила и его самого: невысокий толстячок со светлыми волосами, которые вечно топорщились на макушке.

— Он позвонил в мою клинику. Хотел, чтобы я заехала по поводу одного из ваших… заключенных.

— У нас есть собственные врачи.

— Я психиатр. Его интересовало мое мнение об одном арестованном…

— Как того зовут?

— Он не уточнил. Он просто сказал, что это срочно. Но мне пришлось ехать из Брангбо и…

— Подождите здесь.

Теперь она совершенно отчетливо вспомнила того тюремщика: битый жизнью ветеран, заработавший в траншеях Железный крест и все же сохранивший на лице улыбку. Одна надежда, что любопытство возьмет в нем верх и он выйдет к ней, чтобы выяснить, чего же от него хочет эта дамочка-психиатр…

— Минна фон Хассель.

Перед ней стоял Карл Яновиц. Немногие оставшиеся волосы по-прежнему облачком вились у него над головой, напоминая сахарную вату. Из светлых они стали седыми, но вид имели тот же: легкая дымка над шишковатым черепом. Ниже — округлые черты, перечеркнутые густыми властными усами.

Он не двигался, сдвинув ноги и заложив руки за спину. Форма казалась ему тесной, словно осталась с былых времен, когда он весил на несколько килограммов меньше. Со своими позолоченными пуговицами и лакированными сапогами он походил на оловянного солдатика, которому дали молотком по голове.

— Вы… вы помните меня?

Его улыбка больше смахивала на задравшийся ремешок от фуражки.

— Здесь не часто видишь женщин. Что за история с заключенным, которому понадобился психиатр?

— Мне срочно надо было вас увидеть. Вот я ее и выдумала.

— Да ну, срочно? — повторил он сухо, но задумчиво.

Мужчина казался сплющенным. И не только своей одеждой, но и дисциплиной, тюрьмой, годами надзирательства. Такое впечатление, что он превратился в собственного тюремщика.

— Кофе? — предложил он, вытаскивая наконец руки из-за спины.

В руках у него были пивная фарфоровая кружка с оловянной крышкой и два стаканчика для рома. Разнородный набор наводил на мысли об обысках, которые надзиратели обычно устраивают в камерах.

— С удовольствием.

Они дружно уселись, и Яновиц разлил кофе. На фарфоровой кружке были изображены мужчина в коротких штанах и женщина в фольклорном костюме, ее большие груди вываливались из лифа. Парочка отплясывала лихой Schuhplattler[100].

Они молча сделали по глотку кофе, очень вкусного, но густого, как деготь.

— Минна фон Хассель, — повторил он все тем же мечтательным тоном. — Малышка-студентка… — Он поднял глаза, как будто только сейчас осознал, что воспоминание в данный момент сидит прямо напротив него. — И кем вы стали?

— Я теперь психиатр, руковожу клиникой для душевнобольных в Брангбо.

Он издал смешок, затерявшийся в густых усах.

— Я знал, что у вас все получится.

— А вы? — спросила она из вежливости.

— Ну, я… Я по-прежнему здесь, в этой гигантской каталажке. Стены-то остались на месте, а вот внутри все перевернулось с ног на голову.

— Что вы хотите сказать?

Он снова плеснул ей кофе.

— Когда-то плохие парни сидели за решеткой, а хорошие за ними надзирали. А сегодня все наоборот.

Яновиц явно считал себя неуязвимым для любых нацистских наездов. Свою вакцину он прикрепил себе на грудь. Железный крест, ярко блестевший как одинокая звезда на темной ткани кителя.

— Юная дама, — заговорил он после недолгой паузы, — время уже за полночь. Вы же не потащились в такую даль, только чтобы узнать, как у меня дела. Так чего вы хотите?

— Я приехала узнать про одного из ваших заключенных. Про Альберта Хоффмана.

— Я знаю минимум двоих с таким именем, и только в этом секторе.