Бывают такие чудесные летние ночи, когда воздух напоен ароматами сена и жимолости. Люди редко умеют пользоваться этим чудом, но я-то знаю, как приятно бежать по свежей траве, заглушая лесные шорохи звуком своих шагов, как приятно вдыхать пьянящие запахи ночи, слушать, как под лапами поскрипывает мох, как шуршит потревоженная тобой трава, как сильно бьется твое сердце (а бьется оно потому, что, хоть я и чувствую себя властелином ночи, но с некоторыми животными мне все-таки не хотелось бы встречаться). Посвятив часть ночного времени любви (в темноте меня всегда ожидает какая-нибудь милая собачка), я брожу наугад, обегаю все окрестности и возвращаюсь утром, когда открываются ворота.

Я выхожу, когда хочу, у меня всюду свои потайные ходы, поэтому яростные попытки людей заткнуть дыры, которые я на следующий день снова проделываю в ограде, вызывают у меня смех. Весна, лето и осень — это периоды, когда я могу себе позволить сходить с ума. Зимой я становлюсь домоседом и спокойно греюсь в своей конуре.

Моя человеческая семья регулярно наезжает в дом. Тогда я, конечно, все время провожу с ними — для меня это самое радостное событие. Я отвык ночевать в доме, но прежде чем согласиться уйти к Дику, всегда для видимости заставляю их просить себя три раза (именно три, я умею считать). Я прохожу мимо них, намеренно опустив уши, потому что ничто мне так не нравится, как слышать слова: «Смотрите, как он не хочет от нас уходить! Спокойной ночи, старина!». С моей стороны это вовсе не лицемерие, потому что я до сих пор разрываюсь между желанием остаться и спать в «их комнате» и желанием вернуться к Дику, а может быть, умчаться куда глаза глядят. Трудно быть взрослым псом: люди редко задумываются над тем, что их год жизни равен нашим семи, и обращаются с нами, как с младенцами, а уж когда опомнятся — то сразу, как со стариками. Я часто сам не понимаю, кто я. Но каждый из нас должен быть благодарен людям за заботу и за то, что они выбрали именно его. Я никогда не забуду, как меня встретили в этой семье. Я постоянно убегаю и доставляю им массу хлопот, но иначе жить не могу. Единственное, что я могу обещать — это бежать так быстро, чтобы сторож не успел схватить меня за ошейник, ведь только так он сможет доказать факт моего бродяжничества. Я слышал, как об этом говорили дома. Что ж, раз так, буду бегать быстро. Этого злющего сторожа в фуражке я знаю, потому что он однажды приходил к нам ругаться. «Где, — кричал он, — этот здоровый рыжий пес? Я только что видел, как он несся по полю! Если его нет в доме, я составлю на вас акт!» Я же вернулся за секунду до этого и возлежал на диване, всем своим видом изображая, что меня оторвали от сна. Ему ничего не оставалось, как констатировать факт моего присутствия. Моя семья может мне доверять.

Большие неприятности у меня начались, когда я стал убегать и в дневное время. Было сделано все, чтобы отбить у меня охоту к прогулкам. Сначала затыкали дыры, которые я проделал под оградой, потом протянули колючую проволоку, но я через нее все-таки перелезал. Потом подвесили петарду, но я вовремя почувствовал опасность и пролез в другом месте. Меня стреножили, как скотину, но я освободился. Последнее изобретение состояло в том, что к моему ошейнику прикрепили шину, но я все равно перелез через ограду и разгуливал по полям с шиной на шее. Вид у меня, правда, был идиотский. Дик, увидев меня по другую сторону ограды, заскулил; меня заметили и долго надо мной смеялись. Я никогда не смогу измениться и преодолеть свое стремление к свободе, но у меня есть Дик…

В молодежи меня возмущает склонность к бездумному подражанию. Однажды Дик сбежал: то ли ворота оказались не заперты, то ли он прорыл ход под оградой (хотя вряд ли он на это способен, и, по-моему, думает, что преодолеть новое препятствие можно только при помощи лая). В тот день мы с семейством отдыхали возле хижины, стоящей вдали от дома, и вдруг я увидел Дика по другую сторону изгороди. Я стал его звать. Им пришлось брать лестницу, чтобы извлечь его оттуда. Он хорошо понял, как я на него сердит, потому что я набросился на него и провел с ним воспитательную работу, о которой он долго будет помнить. Больше он не убегал. Я думаю, что мне в детстве очень не хватало отца. Теперь и мужчина запросто может воспитывать детей — на этот счет полно литературы, всегда можно кое-что почитать, научиться. Но нам, собакам, недоступно «планирование семьи» и приходится самим решать, как воспитывать наших непрошенных детей. Нам помогает в этом только инстинкт. Взрослый пес может позволить себе многие вещи, такие, например, как побег, — потому что знает цену риска. Но молодой пес, прежде чем принимать самостоятельные решения, должен либо жениться, либо сходить на охоту — и то, и другое полностью меняет мировоззрение. После этого он становится взрослым, то есть разумным.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЗАБАСТОВКА!

Вам случалось бывать в Париже в дни забастовок работников метро?

Сразу узнаешь много интересного. Сначала возникает ощущение праздника, хочется следовать за толпой людей, идущих в одном направлении. Их много, очень много. Подземный народ выплескивается на улицы. Подобно крысам, покидающим тонущий корабль, они все вышли наружу, счастливые тем, что могут подышать свежим воздухом. Как им повезло, что они могут, наконец, смотреть на небо, идти под деревьями, спокойно разговаривая, потому что нет необходимости перекрикивать шум метро. Ну и настрадались же они, бедные, ведь поезда метро так ужасны, когда они мчатся по мостам и когда они, словно желая захватить пространство, грудой металла вырываются из темных туннелей. «Куда идут все эти люди? — думал я. — Может быть, сегодня праздник или воскресенье?» Как я был наивен! Вы, наверное, догадались, что речь шла не об обычной прогулке: просто не работало метро. Люди, которые водят поезда метро, решили остановить их на время, чтобы немного поболтать со своим хозяином. То, что я принимал за развлечение, оказалось простой необходимостью. И все равно мне кажется, что в тот солнечный октябрьский день многие оценили всю прелесть ходьбы по улице — приятной и неторопливой, потому что куда торопиться, если твое опоздание оправдано. Хоть раз в жизни эти бедолаги, вынужденные перемещаться под землей среди шума и ужасных запахов и вечно зависимые от графиков движения, смогут спокойно погулять. Да здравствует забастовка!

ПТИЦЫ

Я хочу рассказать вам о птицах: бежевых, коричневых, красных, зеленых, голубых. О птицах, на которых охотятся, за которыми гоняются, которых любят или ненавидят, голоса которых слушают и записывают. О тех, которыми любуются. О вестниках весны или осени, дождя или бури. О них так много можно сказать. Когда я был еще совсем молодым, я встретил на бульваре небольшое животное как будто с такой же шерстью, как у меня, — но только более густой, приятного серого цвета. У него были маленькая головка и две миниатюрные лапки. Что это, результат несчастного случая или болезнь? Но вид у него был вполне жизнерадостный, он весело прыгал, и я решил, что природа не ошиблась, сделав его таким. Он был не один. Его окружала целая толпа таких же маленьких животных; они передвигались мелкими прыжками и подбирали с земли зернышки. Проехавшая мимо машина испугала странную компанию, которая неожиданно расправила крылья и взмыла в небо. Это были птицы. Я быстро научился узнавать их и гоняться за ними. Неожиданно подбежав к какой-нибудь беззаботной стайке, я с удовольствием наблюдал за тем, как они резко взлетают, наполняя небеса нежным шелестом крыльев. В первый раз я с опаской приблизился к ним, инстинкт заставил меня остановиться и замереть, как на охоте; я думал, что мое присутствие должно привлечь их внимание. Но вскоре я сообразил, что городские птицы ничего не боятся, и мое появление не может их вспугнуть. Значит, замирать не стоит — пустые хлопоты. Голоса предков обманули меня, или просто забыли мне сообщить, что бывают разные птицы. Некоторых можно заворожить, а некоторым все эти охотничьи штучки совершенно безразличны.

Все вокруг говорят, что собаки моей породы — хорошие охотники. Поэтому-то меня и отдавали в школу: хотели приучить к охоте. Я стараюсь соответствовать, но меня немного тяготит вид крови и необходимость помогать людям убивать. А вдруг им однажды придет в голову охотиться на собак при помощи птиц? У господина Лессура я слышал разные истории о соколах. Что-то непонятно, кто там играл роль дичи! Но раз уж я решил доверять своей семье, то мне не стоит волноваться; поживем, увидим. Честно говоря, я и не охотился ни разу по-настоящему. У меня слишком независимый характер.

НА БЕРЕГАХ СЕНЫ

В Париже я больше всего люблю Сену. Вернее, ее берега. Поскольку то, что находится между берегов, слишком уж грязно. Вода мне нравится за городом, и там я не пропускаю случая искупаться. После этого на меня, как правило, страшно кричат: я, видите ли, шлепаю по полу мокрыми лапами. Из тех рек воду можно даже пить. Однажды, лакая воду из пруда, я чуть не проглотил живую рыбку. А в Сену зайти невозможно — на нее лучше смотреть со стороны. Я подбегаю к парапету, кладу на него передние лапы и, стоя на задних, как человек, смотрю на проплывающие корабли. Наверное, приятно путешествовать на этих сверкающих, красивых и гордых кораблях. Флаги на корме колышатся от ветра, а с борта видны как на ладони все самые известные набережные и памятники города.

Должен признать, что прогулки по берегам Сены очень приятны «помойной» стороне моей натуры. Несколько раз мы прогуливались по тротуару, идущему вдоль самой воды. Я увидел там очень интересных людей: от них исходили самые разнообразные запахи. Вокруг них лежали остатки еды, которые были очень аппетитными на вид. Не знаю почему, но Она не разрешила мне приближаться к ним. Чего Она боялась?

Мне эти люди казались совершенно безобидными. Они вели себя очень независимо и ни от кого ничего не требовали. Но я считаю, что кто-то все же должен приносить им еду. В этом мы с ними похожи: нам тоже трудно было бы работать, например, где-нибудь в магазине или на заводе. А может, они выходят погулять для того, чтобы пообщаться с меньшими братьями, вроде меня? Не могу понять почему, но это кажется мне странным. Своего рода отклонением. Не служат ли они своего рода декорацией для реки? Интересно, им за это кто-нибудь платит? Ясно только одно: взгляды их туманны, и это наводит меня на мысль, что ум их дремлет. Может быть, именно по этой причине они и выглядят так безобидно. Но тогда мне их жаль: ведь им неизвестны ни радость, ни грусть, ни надежда, ни воспоминания. Я, например, храню в своих воспоминаниях все события прожитых дней, и это делает мою жизнь более насыщенной. А они даже и не стараются быть вежливыми с кем-то или благодарными кому-то. Я им не завидую. У меня хотя бы есть цель: пить, есть, спать — это само собой, но еще и благодарить, любить, развлекать, нравиться. Хочется отдавать что-то взамен.

КОГДА ОНИ УЕЗЖАЮТ…

Они — это дети, которые приезжают в наш загородный дом на Рождество. В этот праздник дом наполняется огнями, музыкой и шумом. Неожиданно посреди столовой вырастает дерево, и ночью все сидят за столом при свечах. Женщины вешают на дерево много блестящих, разноцветных, необыкновенно красивых (но очень невкусных, я их пробовал) вещей. Некоторые малыши при виде меня пугаются и убегают, но одна маленькая беленькая девочка все время возится со мной. Мы питаем одинаковую любовь к плюшевым мишкам. Она часто давала мне своего мишку, а я уносил его и прятал во дворе. Все начинали искать игрушку: видимо, хотели сделать мне приятное (хотя при желании я спокойно нашел бы ее сам). Вот еще одно проявление непонимания между мной и людьми: зачем они иногда так стараются угодить мне? Ведь я очень прост, несмотря на свой гордый и неприступный вид. Внешне я похож на благородного англичанина, хотя, на самом деле, насколько мне известно, — ирландских кровей.

Рождественские праздники — самое радостное из моих воспоминаний. Когда я, еще младенцем, впервые попал в этот дом, меня устроили возле батареи, в тепле, потому что я был болен. За мной ухаживали, беспрерывно измеряли температуру и вскрикивали от ужаса, опасаясь скорой моей кончины. У собак температура всегда выше, чем у людей, но им было трудно с этим смириться. Мне даже разрешалось лежать на диванах, и, надо признаться, я этим вовсю пользовался. Это было очень удобно, и я всегда находил способ втереться между спинкой дивана и спиной желавшего занять мое место. В результате человек сползал на пол и ему приходилось искать себе другое пристанище. Впоследствии, почувствовав, что у меня жар, я всегда старался залезть на кровать или диван, чтобы показать им, что я снова заболел. Представьте себе: меня не сразу понимали. Можно подумать, что к взрослому псу надо относиться иначе.

Но вернемся к моему первому Рождеству. Я вспоминаю, как удивился один гость, когда Она попросила его засечь по часам три минуты. Тот решил, что Она собралась варить яйца всмятку. А когда выяснилось, что ровно через три минуты необходимо вынуть у Хэддока градусник, он просто-напросто расхохотался. Хотя что в этом такого? Ради меня бегали и к Доктору, и к аптекарю, и вообще, чего только не делали.

Кажется, Рождество — очень благоприятный период для тех, кто любит получать подарки. Мне тогда подарили каучуковую кость (надо же было додуматься: намного приятней получить самую обыкновенную баранью ногу) и свитер. В свитере вид у меня был просто идиотский. Я с тоской вспоминал прогулки с Мальчиком, который позволял мне бегать по ночным пустынным улицам. Никакие свитера не были мне нужны тогда — холодно бывает только тем, кто вынужден чинно плестись, боясь получить нагоняй за своеволие. Я очень стеснялся этого свитера и всегда старался спрятаться, как только его вынимали из шкафа. Но самое ужасное ожидало меня в те дни, когда он был в стирке или его не могли найти. На меня надевали ужасную женскую кофту: просовывали передние лапы в рукава и, застегнув на спине молнию, обвязывали мой живот старым шарфом. Эти прогулки были для меня хуже наказания; я упирался и скулил и выходил на улицу, низко опустив голову, чтобы не быть узнанным. У первой же стены я делал свое дело и опрометью бежал назад, в дом, чтобы избежать позора.

В то Рождество я впервые увидел хула-хуп. Это такое цветное пластмассовое колесо. Один из детей бросал его, и оно непонятным образом без посторонней помощи возвращалось назад. Тот же ребенок должен был впрыгнуть в него, не дав ему дотронуться до земли. Это напоминало театр. Все дети крутили вокруг пояса по одному, а то и по нескольку хула-хупов. Я сразу почувствовал себя лучше и принялся скакать вокруг них. А на следующий день все они лежали в лежку, жалуясь на боли в пояснице. Неужели это я виноват? Я ходил от одного к другому, стараясь их приободрить, и чувствовал себя очень виноватым, потому что сам был здоров.

Но иголки дерева, стоящего в столовой, рано или поздно начинают опадать. Моя маленькая подружка очень грустна и не идет, как в предыдущие дни, кататься на велосипеде. Пока ее папа суетится вокруг машины, она медленно доедает свой завтрак. Сестры шепчут ей на ухо: «Не торопись!». «Я стараюсь», — отвечает она. Она так «старается», что проходит уйма времени, и родители решают остаться у нас до ужина. Она прибегает поделиться со мной этой радостной новостью. Но рано или поздно приходится уезжать. Когда стихает за поворотом шум их машины, в опустевшем доме воцаряется непривычная тишина. И все-таки мы проводим вчетвером еще один день. Затем мы возвращаемся в город, и к полудню я понимаю, что в доме нет никого, кроме меня и моей хозяйки, которая совсем не обращает на меня внимания. Мы могли бы поговорить, и обоим стало бы легче; я зеваю, потягиваюсь и подвываю. Ничего не поделаешь — Она даже не поворачивает головы в мою сторону, потому что очень занята: все пишет и пишет что-то на одинаковых белых карточках. Я кладу передние лапы Ей на ногу и придвигаюсь поближе. Мне нужна ласка, мне необходима поддержка. Может быть, Она знает, почему ушла радость и почему так быстро закончились дни свободы и счастья? Конечно, Она все знает и поэтому верит, что они вернутся. Я же понимаю только то, что холодная пустота пришла на смену теплу и радости и что мне еще неизвестно, сколько придется жить воспоминаниями о них. Как же мне быть: экономить свои воспоминания, маленькими кусочками пережевывая их вновь и вновь, чтобы по возможности продлить, или пережить все вновь, зная, что завтра может быть еще прекрасней, чем вчера. Наконец, Она обращается ко мне: «Не грусти, они еще вернутся, а пока что пойдем со мной, я дам тебе пирога…» Что еще остается мне в этой жизни, кроме маленьких радостей? Может, и Рождество повторится еще когда-нибудь.

ГРУСТЬ

В последнее время у меня начались неприятности, потому что моя семья решила, что мне лучше оставаться на даче, когда они уезжают в Париж. Из разговоров я сразу понял, что надо готовиться к худшему: к жизни без них. Я напряженно вслушивался, стараясь не пропустить ни слова. Речь шла о сторожах и садовниках. Садовников я знаю, это милейшие люди, одетые по-деревенски, пахнущие землей; их добрые руки часто гладили меня. В Париже я иногда встречал их на проспекте Бретей: жесты их всегда были размеренны и спокойны. Они работали, не ведая усталости, и поливали газоны из шланга для того, наверное, чтобы они лучше пахли. Однажды я рискнул пробежаться по мокрому газону — так надоел жесткий и грубый асфальт. Садовник прикрикнул на меня, но я его совсем не боялся. А вот при слове «сторож» я содрогаюсь: это погоня, это преследование, это резкий звук свистка и еще многое такое, к чему животные питают врожденную неприязнь.

Когда два этих слова были произнесены рядом со словом «Торсэй», я заволновался. Какая связь между загородным домом и сторожем с его свистком? С одним таким типом я уже успел познакомиться. Все называли его «Гвардеец». Его кличка вполне соответствовала его росту и характеру. Он часто преследовал меня, но ни разу не смог поймать и уличить в бродяжничестве. Я уже рассказывал о наших соревнованиях по бегу.

Садовника нашего зовут Альфредом. Имя это мало что говорит о нем самом. Один из дядюшек, большой шутник, называет его «Дедушка Ява». Он действительно очень стар. Когда, привлеченный запахом вскопанной земли, я не удержался от соблазна и разрыл его цветник, он ничуть не обиделся. Он даже сказал, что я помог ему взрыхлить землю. А я и не догадывался, что настолько умен: запросто могу заменить садовника. И решил продолжать в том же духе.

С некоторых пор я стал замечать перемены в нашем владении. В саду появился маленький домик для сторожей. У первых сторожей была маленькая собачка, к которой мне не разрешалось приближаться. Это были старые люди, не выносившие сквозняков. Честно говоря, моя постоянная беготня из дома в сад и обратно, отчего двери постоянно были открыты, ускорила их уход из домика. Потом появилась другая пара. В один прекрасный день, когда жена была у парикмахера, который жил в пяти километрах от нашего дома, муж ушел навсегда, оставив меня одного в доме. Уходя, он сказал мне: «Будь с ней поласковей, когда она вернется вечером. Я должен уйти. Не могу больше переносить эту однообразную жизнь. Я не люблю заниматься садоводством. Я люблю дорогу, я хочу уехать куда глаза глядят: у меня бродяжья душа. И зачем только я согласился приехать сюда? Я виноват перед ней, но больше не могу так жить.» Мой печальный взгляд, к сожалению, не остановил его. Когда женщина вернулась к ужину, она мимоходом погладила меня, а взгляд ее был прикован к белому конверту, лежавшему на столе. Она вынула из него адресованное ей письмо. Я подошел и положил голову ей на колени. Услышав, что она плачет, я горевал вместе с ней; мы тяжело пережили этот трудный момент. Мне было тем более трудно, так как она все не вспоминала, что меня надо покормить, а я стеснялся напомнить.

Дом снова опустел; я с радостью вернулся в Париж и пробыл там до тех пор, пока не появились новые сторожа и не открыли ставни. Я с ними хорошо ладил. У них были котята, которые играли с моим веером-хвостом. А потом пришли те, с кем я живу и по сей день.

Это они привели в дом мать моего сына, они и похоронили бедную старушку в нашем саду. Наверное, однажды и я присоединюсь к ней.

Я еще не рассказывал о чувствах, которые испытал, когда хозяева впервые уехали в город без меня. То воскресенье, на первый взгляд, ничем не отличалось от других. Только со мной все были ласковей, чем обычно, позволяли бегать по всему дому и не ругали за скомканные ковры (на них так здорово кататься по натертым полам, словно по речному льду в морозный день). Как только я учуял запах городской одежды, я уже не отходил от машины.

В воскресные вечера все было не так как обычно. Семья сидела у камина; они играли, смотрели телевизор. Когда я начинал зевать, меня отправляли в комнату, где находилась моя постель. Если меня будил непривычный шум, я быстро вскакивал и скребся в дверь (ее невозможно было открыть самому, так как на ней не было ни ручек, ни кнопок). Меня выпускали, и я ходил полусонный от одного к другому в надежде понять, что же происходит. Слова «быстро иди спать», спокойствие и тишина в доме успокаивали меня, и я возвращался к прерванным сновидениям. Но то воскресенье, которое изменило мою жизнь, не забуду никогда. Я сидел со сторожами на кухне, они гладили меня. Хозяева торжественно пожали им руки и вдруг, виновато взглянув на меня, все трое (Он, Она и Мальчик) выскочили за дверь. Я не мог понять, почему они убегают и зачем меня держат. Машина выехала со двора. Мужчины сидели впереди, а Она — на заднем сиденье. Они смотрели на меня, и, думаю, плакали. Знаете, когда глаза слишком уж блестят… Этот удар потряс меня, я долго стонал и скандалил. Я не верил, что увижу их когда-нибудь, хотя перед отъездом каждый из них сказал: «Мы тебя очень любим. Может быть, нам придется ненадолго расстаться, но мы обязательно вернемся». Но разве что-нибудь поймешь, если не можешь толком поговорить.

Что мне оставалось делать? Пришлось смириться, но я очень тосковал. Сторожа взяли меня в свой домик и разрешили спать в коридоре, около их спальни. Там было неплохо. Я оценил всю прелесть моей новой жизни, в которую ворвались лесные ароматы, трава и прогулки безо всякого поводка. Но наш дом был пуст, а домик сторожей — далеко не так уютен, как парижская квартира. Через некоторое время сторожиха стала чаще ходить в мой дом, и я ходил с ней. Она мыла полы, проветривала комнаты. Я очень боялся встретить там чужих людей. Я даже обошел все комнаты, но там никого не нашел. Я с наслаждением вдыхал знакомые запахи, но каждый раз приходилось покидать этот рай и возвращаться в домик сторожей. Однажды она, как обычно, впустила меня в дом и — о чудо! — стала готовить еду. Я с радостью принюхивался к ароматам, идущим от кастрюль. Она накрыла в столовой. Я сразу понял, что они скоро приедут, лег на траву возле ворот и стал ждать. С тех пор как только начинаются кухонные приготовления, я выбегаю во двор и жду, когда раздастся шум их машины. Они называют машину «богиней» за ее плавную, царственную «походку». Как только колеса «богини» заезжают на гравий, я бросаюсь навстречу, едва не сшибая с ног первого, кто выходит. Попутно я немного царапаю кузов; это от того, что совершенно теряю голову от безумного приступа радости. Я прыгаю, кладу лапы им на плечи, лижу всех подряд в лицо. Мы так счастливы, что видимся вновь. Но встреча наша будет недолгой, и я знаю, что в воскресенье вечером они снова оденутся в «городское», и «богиня» увезет их от меня, а я сразу же после ужина поплетусь спать, скрывая свою грусть. Если мне предлагают сахар или печенье — я отворачиваюсь: пусть не думают, что меня так легко утешить. Пусть едут, если это необходимо, а я снова буду их ждать.

МЕДАЛЬ

Был и в моей жизни звездный час, и я немного погрелся в лучах славы. Представьте себе, какие чувства можно испытать, когда тебя награждают медалью.

Был объявлен конкурс на звание самой красивой собаки. Садовник предложил внести меня в списки участников. Они нерешительно заулыбались, но садовник настаивал, он был уверен, что я самый красивый, и поэтому непременно стану победителем. За эти добрые слова я лизнул ему руку. Больше об этом не говорили, но в одно прекрасное воскресенье меня стали готовить к конкурсу.

Меня причесали, приговаривая, что я самый красивый пес на свете. После этого все внимательно следили за тем, чтобы я не испачкался и не залез в пруд или в навоз — мои любимые дачные развлечения, — я даже предпочитаю их домашним коврам. Меня напоили и накормили. Они с ума сошли, я никогда не ем так рано! Мне надели новый ошейник: от него приятно пахло кожей, но он был слишком жестким. Меня опять похвалили и снова причесали. И вот мы с садовником сели в машину. Приехав в соседнюю деревню, Шатонеф-ан-Тимере, мы оставили у дороги машину и вышли на огромное поле: прекрасное тенистое место, трава, толпа людей и собак. Там записали мое имя и мой возраст, и мы отправились на указанный нам зеленый квадрат. Я сел. Какие-то люди беседовали с садовником, разглядывая меня. Меня даже погладили. «Это добрый знак, — подумал я, — я нравлюсь им больше других собак». Среди собак было несколько овчарок, маленькая забавная левретка — я еще вернусь к этой особе; боксеры, несколько кокер-спаниэлей, но ни одного сеттера. Я зевал от скуки, потому что не мог свободно распоряжаться собой. Было бы очень интересно поболтать с друзьями-собаками и расспросить их о том, как они живут. Я издалека увидел Мальчика и одну нашу знакомую, они разговаривали с садовником. Мальчик убежал, а мне было приказано остаться. Что за глупая игра? Если я самый красивый, так зачем морочить мне голову: не лучше ли сразу это объявить и отпустить всех по домам? Посреди поля стоял длинный стол, за которым сидело несколько господ. Взгляды их были строги и придирчивы. Владельцы собак по одному подходили к столу, показывали своих собак, заставляли их пробежаться. Ужас какой! Это что, экзамен? Неужели меня заставят отвечать? Я ничего не знаю! Мальчик прошелся со мной по полю, а затем предложил воды. У меня пересохло в горле, но я отказался пить незнакомую воду из незнакомой миски. Она подошла и взяла меня за поводок. Кажется, моя семья тоже будет отвечать на экзамене.

Наконец, один господин подошел к нам. Она погладила меня, и мы направились к этому подозрительному столу. Похоже, Она дрожала не меньше меня. Я почувствовал, что на мне лежит ответственность за честь семьи. Снова начались расспросы. Затем осмотрели мои зубы, лапы и ребра. Я был очень вежлив. Услышав знакомое «дай лапу», сразу же сел и выполнил приказание. Они засмеялись. Лед тронулся — я больше не волновался. Как мало надо, чтобы разрядить атмосферу. Они сказали: «Пусть немного пробежится». Я посмотрел на Нее, пытаясь понять, как именно надо бежать. Так, как я обычно бегаю по полям, сея панику в рядах членов моей семьи? Или я должен позвать с собой остальных собак? Я на мгновение представил себя вожаком целой армии собак. Я летел, как стрела, а они следовали за мной, послушные каждому моему движению. Очнувшись, я услышал, что Она приказывает мне бежать, но в голосе Ее, к несчастью, не было уверенности: Она-то знала, что я быстро бегаю только на свободе. И я потихоньку потрусил по краю поля, чувствуя себя ужасно неуклюжим из-за неудобного мне ошейника. Она бежала рядом, и вид у нас был довольно глупый. Но судьи сказали, что все в порядке и что я очень хорош. Соревнования только начались, и нас на два часа отпустили домой. Значит, испытания еще не кончились — надо будет присутствовать на присуждении призов. Я был разочарован. Дома я залез в самый темный угол и лежал, не двигаясь; я был совершенно без сил. А мое семейство окружило меня заботой и вниманием, расхваливая на все лады мою красоту, выдержку и ум.

Вечером мы снова вернулись на поле с садовником, его женой и нашей парижской горничной, маленькой симпатичной девушкой с Мартиники. Нам не пришлось долго ждать. Почти сразу объявили, что жюри приступило к обсуждению. Садовник пошел навести справки. Он узнал, что мнения разделились: один из господ за меня, а другому больше нравится левретка. Третий заявил, что надо снова посмотреть на нас обоих и решить, кому присудить самый главный приз, а кому не самый главный. Я гордо прошелся перед столом, уверенный в своем превосходстве. Но увы! Прелестная улыбающаяся молодая дама вывела левретку; она и получила первую медаль. Я получил вторую, но меня ничуть не удивил выбор этих господ, ведь в их обязанности входило поцеловать хозяйку левретки при вручении ей награды. Наш садовник был гладко выбрит, но далеко не так привлекателен, как она. Гордые своим трофеем, мы вернулись домой, где нас с волнением ожидало все семейство. Как только закончились расспросы, рассказы и объяснения, я убежал. Теперь, когда этот трудный день уже был позади, я мог, наконец, спокойно побегать вокруг дома и искупаться в пруду. Я вылез из пруда весь в земле и тине и долго катался по траве. Никогда еще я не бывал таким грязным, но, что самое удивительное, меня никто не ругал. Я решил не упускать возможности и провел остаток дня так, как мне хотелось. В тот же вечер мой диплом висел в рамке на стене. Всем гостям демонстрировали медаль, подробно рассказывая о моем успехе. В общем, ко мне пришла слава… Но вряд ли мне захочется пережить такое еще раз, — слишком тяжелый был день. Вот если бы я участвовал в бегах и меня показали бы по телевизору, я бы еще подумал… Я бы, конечно, пришел первым, и все бы мне аплодировали, как аплодируют победившим лошадям. Это бы мне подошло.

МОЙ СЛОВАРЬ

Живя с людьми, я запомнил много человеческих слов.

Сидеть — сопровождается легким нажатием на мой хребет и означает, что я должен поджать задние лапы и встать в позу фарфоровой или глиняной собачки, — такие иногда продаются на рынке.

Дай лапу — следует обычно за предыдущим словом и означает, что надо поднять переднюю правую лапу (чем хуже левая?) и ждать чего-нибудь вкусного. Если вам всего лишь пожали лапу (это называется лапопожатие?), ударьте недогадливого лапой по руке. Если люди в этот момент едят, вы непременно получите кусочек из их тарелки. Человеческая еда всегда приятней на вкус, чем наша, оттого что у них маленькие рты, и им надо есть меньше, но лучше.

Сахар — представьте себе маленький белый кусочек, от запаха которого у вас текут слюнки. Вкус его вы ощущаете всего несколько секунд, и сразу же хочется повторить все сначала. Они пытаются запутать меня, называя сахар «белым квадратом», как будто я не догадываюсь, о чем идет речь.

Гулять — связано с позвякиванием поводка (достаточно показать его мне, и я уже бегу к двери). Это магическое слово, самое лучшее из тех, что я знаю. Оно означает для меня относительную свободу на городских тротуарах и полную свободу в лесу, где я всегда скачу, как хочу.

Пальто — едва я вижу свитер (он-то и играет роль пальто), как я уже бегу прятаться. Я до последнего момента надеюсь выйти на прогулку без него. Но обычно это не удается, и тогда я ужасно стыжусь своего глупого вида. Я изобрел тактику борьбы с пальто: опускаете голову и полностью расслабляете лапы, и вряд ли его смогут на вас надеть. В противном случае сведите прогулку до минимума, все равно это лучше, чем быть посмешищем.

ПРАЗДНИК ИЛИ РАЗОЧАРОВАНИЕ

Готовился большой праздник. Говорили, что мое семейство собирается праздновать серебряную свадьбу. «Интересно, они действительно оденутся во все серебряное?», — подумал я. Я внимательно прислушивался ко всему, что происходит в доме. «Или это то самое серебро, которым в Пасху красили яйца?» Как весело тогда было! Я первый заметил эти блестящие шарики и бросился к ним, опережая детей. Я вовремя спохватился: пусть сами найдут сюрприз, к которому я их привел, как настоящий охотник.

Но теперь о празднике, к которому готовился весь наш дом. Оказалось, что новой свадьбы не будет. Они уже один раз женились, и это было двадцать пять лет назад! Просто к нам должны были приехать друзья, которых пригласили отпраздновать это событие. Где, интересно, в то время был я, которому всего девять лет? Вы знаете, что собаки стареют быстрее вас: за один ваш год, в котором всего четыре коротких времени года, мы сразу взрослеем на семь долгих лет. Такова наша жизнь.

Итак, в саду поставят палатку: будет очень много приглашенных. В этой палатке можно будет есть и пить, каждый выберет, что захочет: и это удовольствие называется или шведский стол, или буфет. Достаточно одного движения руки, чтобы из бочонка в углу полилось вино. На одном столе будут разложены мясо, сосиски и хлеб, на другом — пирожные, торты и фрукты. В глубине лужайки, возле сарайчика, где семейство часто отдыхает, будет блинная (громко сказано: просто одна из знакомых дам будет готовить там блинчики и раздавать их всем желающим). Другая дама будет раздавать мороженое, в общем этакий Дворец сладостей, где можно всем полакомиться, все попробовать и все полизать. Я весь трепетал, я участвовал во всех обсуждениях и, не имея возможности высказать свое мнение, только слушал да облизывался, заранее предвкушая удовольствие.

Было предусмотрено все, даже как составить приглашение, чтобы гости не заблудились в пути. Зачем? Если кто-нибудь потеряется, остальные должны радоваться: им больше достанется! На случай дождя подготовили плащи, на случай холода — все для костра, а на случай жары — палатку, где можно укрыться от солнца и поесть мороженое. Помещение для танцев украсили разноцветными лампочками и цветами, как деревенскую площадь в дни праздников. Я так активно участвовал во всех приготовлениях, что мог бы устроить праздник у вас дома, если, конечно, хотите.

Накануне торжественного дня вся семья приехала вместе с бабушкой, дедушкой, братьями и их женами. Погода обещала быть чудесной, и все занялись приготовлением столов и букетов. Почему женщины так суетятся? Он был совершенно спокоен, а значит, волноваться не стоило. Один из Его братьев залез в пруд якобы за тем, чтобы убрать старые листья кувшинок (по-моему, он просто захотел искупаться). Второй залез на дерево и стал вешать на него яблоки, чтобы всех разыграть. Но я-то знал, что это прошлогодние яблоки. Беготня между палаткой и домом не прекращалась, даже бабушке нашлось занятие — ей поручили срезать засохшие цветы. И только дедушка бродил по двору, не зная, чем себя занять. Праздничный день, радостный день…

Увы, я слишком рано обрадовался. Сегодня, когда горечь разочарования прошла, я могу, наконец, облегчить свою душу… Я ничего не видел, ничего не слышал, я ничего не могу рассказать вам о празднике, потому что меня на нем не было. Моя семья, которая так меня любит, сыграла со мной злую шутку. Незадолго до приезда гостей садовник позвал меня в машину, я пошел за ним, ничего не подозревая, и меня отвезли к знакомым, жившим недалеко от нас. Там было неплохо, но так грустно… Они боялись, что я буду плохо себя вести и напугаю детей. Как они были неправы! До сих пор я не могу простить им эту обиду.

ИСТОРИЯ ОДНОЙ СОБАКИ ИЗ ГОНКОНГА

Они снова уехали в путешествие. Грустное время, когда кажется, что от одного воскресенья до другого — целая вечность.

Вернувшись, они рассказали ужасную историю, происшедшую в каком-то Гонконге. Одна дама пришла в ресторан со своей собакой и попросила покормить животное. Она сказала об этом не слишком удачно: «Я хочу, чтобы мне его накормили». Дама села за столик и выбрала себе блюдо из меню. Собаку увели на кухню. Поев, клиентка заплатила по счету. Но собаку все не выводили, и дама начала волноваться. Она попросила вернуть ей животное, поблагодарив поваров за то, что ее собакой занимались, пока она ела рагу. После долгих объяснений с официантами она упала в обморок: оказывается, рагу, которым ее накормили, было сделано из ее собаки!

Целых два дня после этого рассказа я пребывал в расстроенных чувствах. Подумать только, ведь мое семейство никогда не покупало на улице даже булочек с горячими сосисками, которые называются на американский манер «hot dog». Во-первых, потому, что в переводе это означает «горячая собака», а во-вторых, потому, что это звучит почти как мое имя — Хэддок. Ни у кого из них язык не поворачивался сказать: «Я хочу поесть хот дога».

КЭРОЛ

Я иногда подолгу не виделся с Мальчиком. Однажды в его отсутствие в нашем доме раздался телефонный звонок, он взволновал нашу семью и семью сторожей, которые всегда за нас очень переживали. Разговаривая с Мальчиком, Она произносила странные слова, которые почему-то казались мне знакомыми. Я вдруг вспомнил: иногда Мальчик шептал мне на ухо что-то похожее. Он говорил мне, что предки мои жили не во Франции, а в Ирландии. Заметив мое удивление, он объяснил, что Ирландия — это красивая страна, где много зеленой травы (я так ее люблю!) и много воды — ведь это остров. Солнца там, почти не бывает, и я его действительно не очень уважаю: в жаркие солнечные дни я всегда прячусь в прохладное укромное местечко под лестницей. Он рассказывал, а я начинал догадываться, откуда многие мои привычки и наклонности и отчего мой гордый вид производит на всех такое сильное впечатление. Все дело в том, что я родом издалека. Я всегда чувствовал себя не таким, как все. В довершение Мальчик сказал, что я должен понимать язык своих предков, и произнес несколько слов, которые, ей-богу, и впрямь показались мне знакомыми. Конечно, интонация и жесты очень мне помогли, но я все-таки горжусь тем, что, услышав «seat down» вместо «сидеть», прекрасно понял смысл приказа. В разговоре по телефону Она произносила слова, напоминавшие мне о задушевных беседах с Мальчиком. Звуки знакомой речи подсказали мне, что наш Мальчик в Ирландии. Потом речь зашла о Лондоне, и кто-то из присутствующих заметил, что это в Англии — совсем недалеко. Потом я заснул, утомленный размышлениями; я спал, и мне снились прекрасные зеленые луга и голубые озера Ирландии.

Однажды Мальчик вернулся. Он говорил только о самолетах и о каких-то ботинках. Потом он снова уехал. Мы с ним опять долго не виделись. Наблюдая за жизнью семьи, я за эти годы научился многое понимать. Из телефонного разговора я узнал, что Мальчик на этот раз находился еще дальше — в Америке. Там тоже разговаривают на языке моих предков. Еще я понял, что моя семья собирается его навестить.

В то время во Франции происходили какие-то важные события. Не могу сказать, что именно, но даже я чувствовал в атмосфере какие-то перемены. Повсюду царили волнение и надежда: по вечерам в каждом доме слушали радио и смотрели телевизор. Было много разговоров. Мои хозяева не приезжали несколько воскресений подряд. Наконец, они приехали. У них был очень озабоченный вид. Они много гуляли и смотрели на дом и на сад так, словно видели их в первый (или в последний) раз. Меня мучили нехорошие предчувствия, и я со страхом ждал дальнейших событий. Я ластился к ним, был даже излишне прилипчив, но меня не отталкивали. Следующий их визит не был таким тревожным. Они улыбались, словно, наконец, произошло долгожданное объяснение или было принято очень важное решение. Краем уха я услышал, что «пора покончить с беспорядком и заняться делом»… Я передаю все эти незнакомые слова, хотя уверен, что правильно понимаю их смысл. Сначала я решил, что у кого-то родился ребенок. Но когда одна из моих жен показывает мне новорожденного щенка, это не вызывает столько шума. Ну вот, теперь мне все понятно! Они собираются сажать клубнику. Таков результат всех этих шумных и непонятных разговоров. Решение правильное. Я люблю клубнику; это намного лучше, чем «кончать с беспорядком».

Все это надолго задержало «путешествие в Америку». После этого был новый телефонный звонок, и тогда я впервые услышал имя Кэрол. Потом оно часто упоминалось в разговорах. Таких имен у нас я не встречал: речь шла о подруге, с которой наш Мальчик познакомился в Америке.

Они уехали. Перед их поездкой было много суеты, во время нее — надежды и ожидания, а после — много рассказов. Судя по количеству привезенных ими кусочков мыла, они хорошо попутешествовали. Больше всего мне хотелось услышать все о Мальчике, имя которого часто упоминалось рядом с именем Кэрол.

Прошли теплые дни, пожелтели листья, солнце уходило раньше, и теперь уже садилось не за сараем, а за елками. Такие вот мелкие детали всегда помогают мне распознать время года и предвидеть изменение погоды. Не могу сказать, в какой именно стороне восходит солнце, потому что, как и люди, никогда не встаю рано. Но заходом этого светящегося шара я любуюсь почти каждый вечер. Иногда мне кажется, что я вижу его в последний раз. Для своих наблюдений я облюбовал склон, ведущий к пруду. Оттуда мне хорошо видно, как вместе с последними солнечными лучами, скользящими по воде, землю покидают свет и тепло.

Я говорил о том, что пожелтели листья. Я часто сидел под большой грушей и смотрел на солнце. Они перестали приезжать среди недели, но я знал, я чувствовал, что скоро наступит время охоты. Ружья были на даче. «Какой охотник без ружья? — думал я. — Приедут, куда им деться».

Однажды, поздно ночью, я услышал шум подъезжающей машины. На следующий день я увидел в доме Мальчика и Кэрол. У нее были длинные волосы и очень приятное лицо, но по этому еще рано было судить об остальном. О, чудо! Она меня не боялась и пыталась говорить со мной по-ирландски. Я сразу ее принял, хотя, когда она наклонялась, ее длинные волосы неприятно щекотали мне нос. Я видел, как они с Мальчиком гуляли, лазили по деревьям; иногда они брали меня с собой, и я был счастлив, потому что мы уходили далеко от изгородей и заборов. Они держались за руки. Наверное, он хотел ей показать все то, что любил сам. Только бы ей все это понравилось! А не то она увезет его с собой, и я уже никогда не смогу быть рядом с ними.

Прошла зима, и моя семья, к которой присоединилась Кэрол, стала приезжать намного чаще. Кэрол говорила, что ей очень нравится цвет моей шерсти и что ее семья тоже родом из Ирландии. Но ей не нравилось, что я бросаюсь на нее. Просто мне хотелось хоть раз лизнуть ее в лицо: у нее была такая чистая и белая кожа! Она все время говорила только на своем языке. Бывали воскресенья, когда они приезжали в хорошем настроении, а иногда были грустны. Я думал: «Пока Кэрол не говорит по-французски, нет уверенности, что она останется с нами навсегда и что все будут счастливы».

БОЛЕЗНЬ

У меня часто бывают приступы удушья. Когда меня спускают с поводка, я бросаюсь вперед, забыв обо всем на свете. Моя семья не догадывается о том, какую ошибку совершила, поставив во дворе будку. Сначала я не обращал на нее внимания и обходил стороной. Но вскоре там поселили старую Тунку, и я остался с ней. К тому же садовники говорили, что я слишком велик для их коридора и что от меня плохо пахнет. Они меня страшно этим разозлили.

Почему меня не оставили на свободе? Знаю, знаю — я все время убегал. Но чем больше меня удерживали, тем сильней было мое желание броситься «в бега». Я надеялся, что они сдадутся. Если бы они все время жили в этом доме, я всегда был бы с ними рядом и не стремился бы уйти. Но я понимаю, что они не могли. Так же как я не мог бы после леса и зеленой травы вернуться к улицам и тротуарам: для меня это было бы смерти подобно.

О смерти я думаю часто, потому что чувствую себя старым и усталым.

В последнюю свою зиму я пережил очень много грустных перемен. Но в Рождество, как обычно, был радостный и теплый праздник, на который съехались все знакомые дети. Они уже не те малыши, что прежде: маленькая девочка, подруга моих прежних рождественских дней, уже не бегает и не играет со мной. Она все еще катается на велосипеде, но я чувствую, что мы стали менее близки. Она больше не приходит пошептаться со мной. Мы оба постарели. Но все же между нами осталось что-то неуловимое: когда она приезжает в наш дом, то и часа не может прожить без меня, и я с радостью отзываюсь на ее голос. Остальные меня тоже любят, но они никогда не давали это понять так явно.

В семье произошло много грустных и веселых событий. Я часто наблюдал за тем, как прогуливаются по саду Мальчик и Кэрол. Но потом они перестали приезжать. С весной вернулась и моя болезнь. В хорошую погоду все выходили гулять и, конечно, брали меня с собой. Обезумев от радости, я бросался вперед и бежал, пока не начинал задыхаться. И вот недавно мы пошли в лес с Ним и его другом (Она почему-то в то время совсем не ходила). Я по привычке срываюсь с места и бегу, но вдруг чувствую, что мне тяжело дышать. Мне кажется, что мои легкие слиплись и что я могу набрать воздух только носом; я кашляю и отплевываюсь, и мне становится лучше. Он терпеливо ждет, стоя рядом со мной, но я этого терпеть не могу. Меня гладят и уговаривают не волноваться, а я чувствую, что смешон. Куда ушло то время, когда земля с бешеной скоростью мелькала под моими лапами и я не успевал ничего разглядеть вокруг себя? Время от времени меня останавливал какой-нибудь запах, но тогда мне приходилось сделать несколько прыжков чтобы вернуться назад. Вот как быстро я бегал! А теперь я еле тащусь, задыхаясь в приступах кашля, от которого разрывается на части мое сердце.

ПОСЛЕДНЯЯ ПРОГУЛКА

Еще одно воскресенье. Чудесное солнечное воскресенье. Зеленая листва, друзья, много радости и веселья. Мы с Ней идем гулять. С самого начала Она предупреждает меня: «Я отпущу тебя в лесу, но, умоляю, не бегай слишком быстро! Ты опять будешь задыхаться. Иди помедленней, я не могу угнаться за тобой, у меня болят ноги».

Как только я перестаю чувствовать поводок, как только меня окружают лесные запахи, я, словно стрела, срываюсь с места. Я знаю, что это нехорошо по отношению к Ней, но ничего не могу с собой поделать. Она находит меня возле поворота на лесную тропинку; я кашляю и отплевываюсь, мне очень плохо. Забыв все обиды, Она гладит меня и повторяет одно и то же: «Успокойся, не нервничай, сейчас все пройдет». От прикосновения Ее рук силы возвращаются ко мне, а с ними возвращается жизнь. Моя грудь расправляется и понемногу начинает вбирать столь необходимый для меня воздух. Сердце перестает рваться из груди.

Мы проходим несколько шагов в полной тишине. Как мне хочется сказать Ей, что я чувствую себя старым и больным, что Доктор уже ничем не может мне помочь, что жизни моей скоро придет конец. Что я их всех очень люблю. Что я был счастлив с ними, хотя они ничего не понимают в воспитании собак. Что мне есть о чем вспомнить, и поэтому я могу без особой грусти расстаться с жизнью. Что я предпочитаю смерть жалкому существованию больного, который всем в тягость… Но я не могу ничего сказать. Если бы Она понимала… Пробегает заяц, и я, еще не осознав, что делаю, бросаюсь за ним. Мне удастся перебраться через изгородь, но я не могу вернуться назад. Она вынуждена сделать то же самое. Мне совестно: Ей тяжело двигаться из-за больных ног. Наконец, мы оказываемся по одну сторону изгороди. Мы идем вдоль леса по дороге, которую я очень люблю. Ее здесь привлекают цветы, а меня — пустой, еще не засеянный участок склона, по которому можно бегать, не испытывая угрызений совести. Вокруг меня нет ничего, кроме земли и неба: я поднимаюсь, поднимаюсь по склону, и мне кажется, что я вот-вот достигну черты, которая называется горизонтом. Но кончается склон, и опять нас разделяет расстояние, и это пространство снова надо преодолевать. В том и заключается секрет моих безудержных побегов, что мне всегда хочется добраться до горизонта и увидеть край земли. Это бессмысленно, я понимаю. Но каждая собака всю свою жизнь в душе остается немного щенком. В нашей жизни обязательно должна быть цель, пусть даже нелепая. И мы будем верить в нее до тех пор, пока будут силы верить, хотя потом сами же посмеемся над собой.

Мы возвращаемся домой, шатаясь от усталости. Я прямиком иду отдыхать в свою будку. Я к ней уже привык.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

Мы с Диком бежим по полю. Жарко. Дик меня утомляет и немного раздражает. У меня опять начинается кашель, и я задыхаюсь больше, чем обычно. Дик, ну сделай же что-нибудь, не стой просто так. Я несправедлив. Он чувствует, что мне необходимо его присутствие и что уже нет смысла бежать за садовником: он рядом, и это самое главное. Ведь мне так плохо! Грудь мою свело, а сердце готово разорваться на части. Лапы подкашиваются, мне страшно, я падаю на землю и понимаю, что глаза мои закрываются в последний раз, унося с собой образ травы, а ноздри в последний раз вдыхают запах горячей земли; я чувствую, что Дик рядом со мной, но уже ничего не могу сделать…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Его нашли в траве, недалеко от дома. Дик сидел рядом и скулил. Его похоронили в саду, возле Тунки. Мы никогда не сможем его забыть.