Они помолчали, потом она отвернулась. Она понимала, что чувствует Генри. Для этого не нужно было быть его позднее родившейся половиной.

— Это мой песик, — сказала она, лежа спиной к нему. — Я буду кормить его чем хочу.

И Генри знал, что лучше с ней не спорить, потому что насколько она была его половиной, настолько же она была самостоятельной. Пусть кормит глупую собаку. Может хоть жить там и спать за мусорными баками, какое ему дело. Во всяком случае, так он говорил себе. А она уже перекатилась к самому краю матраца, дальше, чем всегда, и Генри чувствовал расстояние, их разделявшее, и знал, что, если было б куда, она откатилась бы еще дальше. Так это началось. Он заснул, не рассказав о мистере Себастиане, или Хорейшо, или Тобайесе, или как там его звали в тот день, и этот секрет был его единственным утешением.

На другой день Генри вернулся в семьсот вторую комнату, и снова без Ханны, которая, едва проснувшись, убежала, прихватив кусок хлеба для собаки. Мистер Себастиан — на взгляд Генри ему подходило быть каким-нибудь мистером Себастианом, поэтому он так называл его про себя, — сидел в том же кресле, в том же костюме, улыбаясь той же улыбкой. Но вместо монеты у него была колода карт с синей рубашкой, которые перелетали из одной его руки в другую, словно обладали собственным крохотным разумом, обученным понимать, что хочет от них мистер Себастиан, легко скользили друг за дружкой в воздухе, в стройном порядке, связанные магнетической силой, но вольные, как дымок.

- Это имя форнита, - ответил редактор. - Ракне. И как следствие, Ракне серьезно помог ему с доработкой рассказа. А все остальное в письме настоящий параноидный бред. Вы такого в жизни никогда не читали.

Генри замер, потеряв дар речи. Это было похоже на то, как если бы он только что встретил свою первую настоящую любовь.

- Рег и Ракне... Союз, заключенный на небесах, - произнесла жена писателя, нервно хихикнув.

— Могу показать, как это делается, — сказал мистер Себастиан. — Если хочешь.

- Вовсе нет, - сказал редактор. - У них сложились чисто рабочие отношения. Ракне был мужского пола.

Генри медленно кивнул. Он хотел.

- Ладно, расскажи нам, что было дальше в письме.

*

Я родом из Оклахомы. Отец был нефтепромышленник. Когда я был мальчишкой, мы жили в замке — в замке, который торчал среди прерий, как безумный мираж. У меня есть фотография, где я стою перед ним, маленький мальчик в коротких штанишках. Коротких штанишках! Волосы причесаны мокрой расческой, до сих пор так причесываюсь. Когда мне было двенадцать, отец все потерял; он был игроком, к тому же невезучим, а это катастрофическое сочетание. Мы оставили замок, а моя мать оставила нас, и мы жили в доме без лифта в Нормане, городишке в Оклахоме. Когда мне было четырнадцать, он все вернул — неутомимый труженик, блестящий ум, у меня даже появилась новая мама, — а когда мне стукнуло шестнадцать, он опять лишился всего, таким же образом.

- Это письмо я наизусть не помню. Для вас же, может быть, лучше. Даже ненормальность начинает через некоторое время утомлять. Рег писал, что их молочник - из ЦРУ. Почтальон - из ФБР: Рег видел у него в сумке с газетами револьвер с глушителем. Люди в соседнем доме просто какие-то шпионы: у них фургон с аппаратурой для слежки. В угловой магазин за продуктами он больше ходить не осмеливается, потому что его хозяин - андроид. Он, мол, и раньше это подозревал, но теперь совсем уверен. Рег заметил перекрещивающиеся провода у него на черепе под кожей в том месте, где хозяин магазина начал лысеть. А засоренность дома радием в последнее время значительно повысилась: по ночам он замечает в комнатах слабое зеленоватое свечение.

Я устал от такой жизни. Неопределенности. Никогда не знаешь, будешь ты завтра богат или беден, жить в замке или в комнатушке над мясной лавкой, с матерью или без матери. И я сбежал. Запрыгнул на поезд, идущий из Омахи, и через год, за который не случилось ничего особо интересного, оказался здесь, разбирал да устанавливал шатер, пока мой предшественник не потерял голос, а потом и жизнь в пожаре сорок девятого года, и меня сунули на его место, стараться ради уродов. Я их люблю, конечно, и они меня любят. Все-таки они звезды. Как ни забавно. Таланты. Я слишком нормальный, чтобы быть здесь важной фигурой. Все, что я умею, это чесать языком. Что я, однако, понял, так это насколько мы с Генри похожи: кабы не мой папаша, меня бы вообще здесь не было.

*

Письмо его заканчивалось следующими строками: \"Я надеюсь. Генри, Вы напишете мне и расскажете о Вашем отношении (и Вашего форнита) к _врагам_. Уверен, что контакт с Вами - явление весьма не случайное. Я бы сказал, это спасательный круг, посланный (Богом? Провидением? Судьбой? - любое слово на Ваш выбор) в самый последний момент. Человек не может в одиночку долго сопротивляться тысяче _врагов_. Но вот наконец узнаешь, что ты не один... Видимо, я не сильно преувеличу, если скажу, что общность происходящего с нами - это единственное, что спасает меня от полного краха. Мне нужно знать, преследуют ли _враги_ Вашего форнита так же, как моего? Если да, то как Вы с ними боретесь? Если нет, то, как Вы думаете, почему? Повторяю, мне очень нужно это знать\".

За год, что они прожили в том отеле, Генри заметил, как огрубели отцовские руки. В порезах, синяках, мозолях, они выглядели больше как инструменты, которыми он работал. В прежнем доме отец, бывало, брал руку сына, когда он засыпал, убирал волосы со лба. Но теперь Генри больше не хотел, чтобы отец прикасался к нему, потому что его прикосновение больше не успокаивало: отец будто гладил его наждачной бумагой.

Письмо было подписано закорючкой с девизом \"Fornit Some Fornus\", потом следовал постскриптум в одно предложение. Одно, но совершенно убийственное: \"Иногда я сомневаюсь в своей жене\".

Но кроме этого, руки отца говорили об их тяжелой жизни. За обедом Генри уголком глаза наблюдал, как отец хватал вилку и нож: словно хотел раздавить их. Потом остервенело набрасывался на еду. Генри старался не осуждать его, но это старание лишь усугубляло его предубеждение. Потому что не подобало вести себя за столом так, как вел отец. Весь день он напряженно работал, приходил голодным, еды же было негусто, да и времени рассиживаться тоже. Но, как однажды сказала мама Генри: «Только потому, что ты оказался в другой стране, вовсе не обязательно одеваться, как местные жители». Генри помнил ее наставления: как нужно держать вилку и нож, как правильно сидеть, выпрямившись на стуле, как просить передать тебе масло, и с тех пор следовал им. Деликатно резал пищу, накалывал на серебряные зубцы вилки и неторопливо отправлял в рот, тщательно жевал, всегда считая про себя: раз, два, три, четыре, пять. И так далее. Как говорила мама: по Флетчеру.^[4]

Ханна колебалась между ним и отцом. Зная, что чувствует брат, она не хотела разочаровывать его, но, с другой стороны, видела, что манеры Генри заставляют отца стыдиться себя, потому что внутри он понимал, насколько изменился. И она что есть силы пилила жесткий заветревшийся бифштекс, который присылали им с кухни отеля, но, когда замечала, что Генри наблюдает за ней, быстро вновь превращалась в воспитанную девочку, и так, стараясь порадовать каждого, не радовала никого. Она была мала, разрывалась между прежней и новой жизнью, между двумя близкими и любимыми людьми. Генри понимал это. И прощал ей. Она могла есть как ей нравилось.

Я прочел письмо три раза подряд и по ходу дела \"уговорил\" целую бутылку \"Блэк Велвет\". Потом начал раздумывать, что ему ответить. Я не сомневался, что передо мной \"крик тонущего о помощи\". Какое-то время работа над рассказом держала его на поверхности, но теперь она завершилась. Теперь целостность его рассудка зависела от меня. Что было совершенно логично, поскольку я сам навлек на себя эту заботу.

Сегодня среди присланных с кухни остатков были овощной салат, четыре подсохшие горбушки хлеба и рыба под сливочным соусом в старинных оловянных тарелках, которой приготовили слишком много.

— Очень вкусно! — сказал отец с полным ртом.

Я ходил туда-сюда по пустым комнатам. Потом начал выключать все, что можно, из сети. Я был пьян, вы понимаете, а обильное принятие спиртного открывает неожиданные перспективы внушению.

Генри и Ханна согласно кивнули, потом Ханна вздохнула:

Литературный агент ухмыльнулся, но атмосфера общей неуютной напряженности сохранилась.

— Я наелась.

- И пожалуйста, помните, Рег Торп был исключительным писателем. Он демонстрировал абсолютную убежденность в том, о чем писал. ФБР, ЦРУ, налоговое управление. _Они. Враги_. Некоторые писатели обладают очень редким даром писать тем серьезнее и спокойнее, чем больше их беспокоит тема. Стейнбек умел это, и Хемингуэй... И Рег Торп обладал тем же талантом. Когда вы входили в его мир, все начинало казаться очень логичным. И приняв саму идею форнитов, вполне можно было поверить в то, что почтальон действительно держит в своей сумке пистолет тридцать восьмого калибра с глушителем. Или что соседи-студенты на самом деле агенты КГБ с упрятанными в восковых зубах капсулами с ядом, агенты, посланные убить или поймать Ракне любой ценой.

Она едва притронулась к еде. Генри пристально посмотрел на нее:

Конечно же, я не поверил в базовую идею. Но мне было так тяжело думать. И я стал выключать из сети все подряд. Сначала цветной телевизор, потому как всем известно, что телевизоры действительно что-то излучают. Я отключил телевизор, и мне показалось, что мои мысли действительно прояснились. Мне стало настолько лучше, что я отключил радио, тостер, стиральную машину и сушилку. Потом я вспомнил про микроволновую печь и отключил ее тоже. Меня охватило настоящее чувство облегчения, когда я вырвал у проклятой твари зубы: у нас стояла печь одного из первых выпусков, огромная, как дом, и, возможно, действительно опасная. Сейчас их экранируют гораздо лучше.

— Этого не может быть.

— Нет. Я наелась.

Раньше я просто не представлял, сколько в обычном зажиточном доме вещей, которые втыкаются в стену. Мне привиделся образ эдакого зловредного электрического осьминога со змеящимися в стенах электропроводами вместо щупалец, которые соединены с проводами снаружи, идущими к энергостанции, принадлежащей правительству.

Отец улыбнулся и погладил Ханну по макушке. Она отклонила голову.

— Она же еще маленькая, Генри. Погляди на нее: ветер подует посильнее и унесет ее! Съест пару кусочков, уже и сыта. Можем разделить с тобой, что осталось. — И отец потянулся к ее тарелке.

Редактор замолчал, отхлебнул минеральной и продолжил:

— Нет! — воскликнула она. — Я хочу оставить на потом. Съем попозже. Просто сейчас больше не хочу.

- И пока я все это делал, мое мышление как бы раздвоилось. В основном я действовал, подчиняясь суеверному импульсу. На свете множество людей, которые ни за что не пройдут под лестницей и не станут открывать зонтик в доме. Есть баскетболисты, которые крестятся перед штрафным броском, и игроки в бейсбол, которые меняют носки, когда игра не клеится. Я думаю, в таких случаях рациональный разум просто играет в стерео-дисбалансе с иррациональным подсознанием. Если бы меня попросили определить \"иррациональное подсознание\", я бы сказал, что это расположенная в мозгу у каждого из нас маленькая, обитая изнутри мягким материалом, комната, где стоит только один карточный столик, и на нем нет ничего, кроме револьвера, заряженного гибкими пулями.

— Когда? — спросил Генри.

— Позже.

— Я отсюда слышу, как у тебя в животе урчит, — сказал Генри; она умоляюще посмотрела на него. — Как собака урчит.

Когда вы, идя по улице, сворачиваете, чтобы не проходить под лестницей, или выходите из дома под проливной дождь со сложенным зонтиком, часть вашей цельной личности отделяется, заходит в эту комнату и берет со стола револьвер. Может быть, вы даже держите в голове одновременно сразу две мысли: \"Ходить под лестницей безопасно\" и \"Не ходить под лестницей тоже безопасно\". Но как только лестница оказывается позади или когда зонтик открывается - вы снова воссоединяетесь.

Она вышла из-за стола с тарелкой в руке, оглянулась: смотрит ли Генри на нее. Он смотрел. Тем не менее она унесла тарелку.

- Очень интересная мысль, - сказал писатель. - Я надеюсь, ты не откажешься развить ее чуть дальше. Когда, по-твоему, иррациональная часть личности прекращает баловаться с оружием и приставляет пистолет себе к виску?

— Что происходит? — спросил отец.

Генри было подумал сказать правду — что Ханна относит свою еду бездомному псу, которого нашла в проходе за отелем, — но не смог выдать ее. Пока.

- Когда человек начинает писать в газеты, требуя, чтобы лестницы запретили, потому что ходить под ними опасно.

— Я просто беспокоюсь, что она мало ест, — сказал он. — Она может заболеть или еще что-нибудь.

Отец улыбнулся и взглянул на сына. Его серые глаза сияли любовью.

Все рассмеялись.

— Ты хороший брат. И хороший сын. Меня заботит, что это ты неважно питаешься. Ты растешь так быстро! Очень скоро меня перерастешь. Очень скоро…

- Короче, уже не сдерживаемый ничем, я пошел в свой кабинет, напечатал письмо Регу Торпу, вложил его в конверт, наклеил марку и отправил в тот же вечер. На самом деле ничего этого я не помню: слишком был пьян. Но, видимо, я все это действительно сделал, потому что, проснувшись на следующее утро, я обнаружил рядом с пишущей машинкой копию письма, марки и коробку с конвертами. Содержание письма вполне соответствовало тому, что можно ожидать от пьяного. Общий смысл был таков: врагов привлекают не только форниты, но еще и электричество, поэтому, когда ты избавишься от электричества, ты избавишься от врагов. В конце я приписал: \"Электричество влияет на то, что ты думаешь об этих вещах, Рег. Интерферирует с ритмами мозга. Кстати, у твоей жены есть кухонный смеситель?\"

Отец остановился на полуслове и пригляделся внимательней.

— Генри, что это?

- Фактически, ты начал \"писать письма в газету\", - сказал писатель.

Оглядывая своего растущего сына, он заметил что-то, торчащее из его кармана, и его глаза погасли.

— Это сигареты?

— Нет. Конечно нет, — успокоил его Генри.

- Да. Это письмо я написал в пятницу вечером. В субботу утром я проснулся около одиннадцати в жутком похмелье и с очень смутными воспоминаниями о том, что это на меня вчера нашло. Втыкая электроприборы в розетки, я ощущал мощные приливы стыда. И еще более мощные приливы, когда я увидел, что написал Регу. Я перерыл весь дом; разыскивая оригинал письма в надежде, что все-таки не отправил его. Но оказалось, что отправил. Остаток того дня я как-то пережил, приняв решение справляться с ударами судьбы, как мужчина, и завязать пить. Я был уверен, что сумею.

— У нас нет денег на сигареты. Я бросил курить, когда наше положение изменилось, и не потому, что хотел бросить, а потому, что был вынужден. И ты ведь не собираешься…

В следующую среду пришло письмо от Рега. Одна страница, от руки, почти целиком изрисованная закорючками со словами: \"Fornit Some Fornus\". А в центре - несколько предложений: \"Ты был прав. Спасибо, спасибо, спасибо. Рег. Ты был прав. Теперь все в порядке. Рег. Огромное спасибо. Рег. Форнит чувствует себя отлично. Рег. Спасибо. Рег\".

— Это не сигареты, папа. Это карты.

— Карты?

Он получил мое письмо с утренней почтой в понедельник. В полдень он отправился в местную контору энергокомпании и сказал, чтобы они отключили подачу электричества в его дом. Джейн Торп, конечно, закатила истерику. Ее плита работала на электричестве, а кроме того, еще смеситель, швейная машинка, посудомоечно-сушильный агрегат... ну, сами понимаете. К вечеру понедельника, я уверен, она была готова меня убить.

Генри нехотя вынул из кармана колоду и положил на стол перед отцом. Хотя перед обедом он добрых полчаса провел, любуясь ими, он и сейчас думал, что никогда не видел ничего более восхитительного. Все восхищало в них: ярко-красная картонная пачка, надпись «Велосипед» — такая простая и такая красивая — на верхней крышке и рисунок на обороте, изображавший купидона верхом на велосипеде. Как забавно! Купидон на велике? Что это означает? Генри не имел представления, но это было не важно. Он был в восторге. В меру жесткая пачка содержала в себе столь многое. Пятьдесят две карты. Он уже начинал верить, хотя еще и не знал этого, что в них больше жизни, чем в реальности. Больше возможности. Магии.

— Что ж, — сказал отец, — наверно, я зря волновался. Это всего лишь карты.

Только поведение Рега убедило ее в том, что я не псих, а чудотворец. Он спокойно усадил ее в гостиной и вполне рационально объяснился с ней. Сказал, будто понимает, что последнее время вел себя несколько странно, и знает, что она беспокоится. Сказал, что без электричества он чувствует себя гораздо лучше и будет счастлив помогать ей по хозяйству, чтобы облегчить хлопоты, которые вызвало отключение электроприборов. Потом предложил заглянуть поболтать к соседям.

Он протянул к ним руку, и Генри вздрогнул.

— Не…

- К агентам КГБ с фургоном, набитым радием? - спросил писатель.

— Что?

— Не испорть их.

В голосе Генри слышались повелительные и покровительственные нотки. Но отец улыбнулся:

- Да, к ним. Джейн это просто ошеломило. Она согласилась пойти, но призналась мне позже, что готовилась к какой-нибудь действительно некрасивой сцене: обвинения, угрозы, истерика. Она даже собиралась уйти от Рега, если он не согласится на профессиональную помощь. В ту среду утром Джейн сказала мне по телефону, что дала себе обещание: электричество - это последняя капля. Еще что-нибудь в том же духе; и она уезжает в Нью-Йорк. Джейн, понятно, начинала бояться. Все менялось так постепенно, почти неуловимо... и она любила его, но даже ее терпению приходил конец. Джейн решила, что, если Рег скажет этим соседям-студентам хоть одно резкое слово, она уйдет. Гораздо позже я узнал, что она окольными путями пыталась получить информацию о том, как оформляется в Небраске отправка на принудительное лечение.

— Как я могу испортить колоду карт? Они же бумажные, не хрустальные.

— Просто, пожалуйста, сперва вытри руки, ладно?

- Бедная женщина, - пробормотала жена писателя.

— Ну конечно, конечно. Мы же не хотим их запачкать? — Отец вытер руки о салфетку, прежде чем осторожно взять карты и рассмотреть их. — Похоже, новые.

— Да, новые.

— Купил их?

- Но вечер, однако, прошел блестяще, - сказал редактор. - Рег был обаятелен, как в лучшие свои дни, а если верить Джейн, это значит, очень обаятелен. Она уже года три не видела его таким веселым. Замкнутость, скрытность - все исчезло. Он выпил пива и охотно разговаривал на любые темы, что волновали людей в те сумеречные дни: война, перспективы добровольной воинской службы, беспорядки в городах, законы против марихуаны.

— Подарок.

Отец принялся разглядывать карты, очки у него соскользнули на кончик носа.

Потом всплыло, что это Рег написал \"Персонажей преступного мира\", и они все, как выразилась Джейн, \"авторопели\". Трое из четверых книгу уже читали, и, можете быть уверены, четвертый потом пулей понесся в библиотеку.

— Подарок? От кого-нибудь из постояльцев?

— Да, — ответил Генри. — Ты прав.

Писатель рассмеялся и кивнул. Знакомая ситуация.

Отец покачал головой:

— Им самим приятно, когда они дарят что-нибудь менее удачливым, даже если это всего лишь карты. — Он рассмеялся. — А мы теперь именно такие, знаешь ли, менее удачливые. А они — более.

- Итак, - сказал редактор, - мы оставим на какое-то время Рега Торпа и его жену без электричества, но гораздо счастливее, чем прежде...

Генри подавил в себе желание возразить отцу. Хотя в знакомстве с мистером Себастианом не было ничего предосудительного, все равно, как казалось Генри, любая попытка что-то объяснить вызовет со стороны отца осуждение и запрет встречаться с постояльцем. Он даже Ханне ничего не сказал, потому что эти карты принадлежали только ему. С самого начала, как они переехали сюда, у него не было ничего, что принадлежало бы ему одному. Отец продолжал разглядывать карты.

— Я когда-то поигрывал в карты, — сказал он. — Когда был… скажем так: давно это было. После работы мы расчищали стол и играли несколько партий. Ставка — медный пенни. Проигравший всегда очень злился. — Мистер Уокер улыбнулся. — Знаешь, карты имеют долгую историю. Точно не уверен, но, по-моему, короли на них не простые.

- Хорошо еще, что он печатал не на электрической машинке, - сказал агент.

Тут Генри не удержался и выпалил:

— Червонный король символизирует Карла Великого, бубновый — Юлия Цезаря, король треф — Александра Македонского, а король пик — Давида, из Библии.

- ...и вернемся к вашему редактору. Прошло две недели. Кончалось лето. Ваш редактор, конечно, не удержался и несколько раз \"развязывал\", хотя в целом ему удавалось сохранять респектабельность. Дни шли своим чередом. На мысе Кеннеди готовились отправить человека на Луну. Вышел свежий номер \"Логанса\" с Джоном Линдсеем на обложке и, как всегда, разошелся плохо. Я сдал заказ на оформление рассказа \"Баллада о гибкой пуле\": автор Рег Торп, право первой публикации, предполагаемая дата публикации - январь 1970 года, предполагаемый гонорар - 800 долларов, что в те времена было стандартом для основного произведения в номерах \"Логанса\".

Отец с удивлением уставился на него поверх очков:

— Действительно?

— Да.

Потом позвонил мой начальник, Джим Доуган. Не могу ли я заглянуть к нему? Я поднялся в его кабинет к десяти утра, чувствуя себя в лучшем виде и всем своим видом это демонстрируя.

— Тебе хотя бы известно, кто все эти люди?

Я сел и спросил, чем могу быть полезен. Не буду говорить, что имя Рега Торпа не приходило мне в голову: то, что мы заполучили его рассказ, было для \"Логанса\" огромной удачей, и кое-кому полагались поздравления. Поэтому можете себе представить, как я был ошарашен, когда он придвинул мне через стол два бланка заказов на приобретение произведений. Рассказ Торпа и повесть Апдайка, которую мы планировали на февраль 1970-го. На обоих стоял штамп \"ВОЗВРАТ\".

— Нет, — ответил Генри. — Но я узнаю.

— Я в этом уверен, сын.

Я взглянул на возвращенные заказы, потом на Джимми. Я ничего не понимал. В полном смысле слова не мог собраться с мыслями и сообразить, в чем тут дело. Что-то мешало. Я оглянулся и увидел маленькую электроплитку. Секретарша Джима Джени приносила ее каждое утро и включала в сеть, чтобы шеф всегда, когда захочет, мог пить свежий кофе. Эта процедура вошла в правило года три или четыре назад. Но в то утро у меня в голове вертелась только одна мысль: \"Если эту штуку выключить, я смогу думать. Я знаю, что, если выключить эту штуку, я во всем разберусь\".

Отец перевернул колоду и улыбнулся:

- Что это, Джим? - спросил я.

— Когда-то я любил тасовать. Один только звук чего стоит, особенно когда они новые, как эти. Хочешь послушать, как это получалось у твоего папы?

- Мне чертовски жаль, Генри, что именно мне приходится тебе об этом сообщать, - сказал он, - но с января 1970 года \"Логанс\" больше не печатает беллетристику.

Генри потянулся за колодой, но отец быстро отдернул ее, инстинктивно, как собака — мозговую косточку. Таким он стал теперь — человеком, который что-то отбирает у собственного сына. Они замерли — Генри с вытянутой рукой, отец с отведенной в сторону — и скрестились взглядами. Но если взгляд Генри был холоден и тверд, то у отца — темен и печален.

— Ты… не хочешь послушать? — проговорил отец.

У меня началась головная боль. Сначала совсем не сильная, и я вспомнил, что у Джени Моррисон на столе стоит электрическая точилка для карандашей. Потом все эти флюоресцентные лампы в кабинете Джима... Обогреватели. Торговые автоматы в конце коридора. Если вдуматься, все здание целиком работало на электричестве. Я с удивлением подумал, как тут вообще что-то удавалось сделать... И, наверно, в этот момент мне в голову заползла новая мысль. О том, что \"Логанс\" идет ко дну, потому что никто здесь не может думать в полную силу. А причина этого в том, что редакция размещается в высотном здании, которое работает на электричестве. Все наши мыслительные процессы совершенно искажены. Еще подумал, что, если сюда пригласить медика с машиной для снятия электроэнцефалограмм, она бы выдала совершенно дикие кривые, сплошь состоящие из больших пиковых альфа-ритмов, характерных для злокачественных опухолей в мозгу.

Проговорил, как смертельно раненый человек свои последние слова. Не хочешь послушать? И насколько сильно было в Генри это нежелание, настолько невыносимо было прозвучавшее в отцовском голосе — жалобном и обреченном: как грустно, когда собственный сын отказывает в такой малости.

От таких мыслей голова у меня совсем разболелась. Но я сделал еще одну попытку. Я попросил его по крайней мере поговорить с Сэмом Вадаром, главным редактором журнала, чтобы тот разрешил оставить рассказ в январском номере. Хотя бы как символ прощания с беллетристикой в \"Логансе\". Последний рассказ журнала.

— Что ты, конечно, — поспешил сказать Генри. — Я хочу послушать, как это у тебя получается. Просто я собирался сам распечатать для тебя колоду.

Джимми поигрывал карандашом и кивал. Потом сказал:

— Я умею это делать, — холодно улыбнулся отец. — Умел еще до того, как ты возник искрой в моих глазах.

- Я попробую, но, знаешь, я не думаю, что из этого что-то получится. У нас есть рассказ автора всего одного романа и рассказ Джона Апдайка, который ничуть не хуже. Может быть, даже лучше, и...

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что я играл в карты задолго до того, как ты родился.

- _Рассказ Апдайка не лучше_! - не выдержал я.

— Нет, что значит «искрой в моих глазах»?

- Бога ради, Генри, вовсе не обязательно кричать...

— То, — сказал отец, — что одной прекрасной ночью я посмотрел на твою мать, упокой Господи ее душу, и мои глаза — понимаешь? — блеснули, и ее глаза блеснули в ответ, и мы решили родить малыша. Вот так ты появился на свет — ребенок, который когда-то был лишь искрой в моих глазах.

- А Я И НЕ КРИЧУ! - заорал я.

Генри подумал: вот бы увидеть, как искрятся глаза отца.

— Вы с мамой играли в карты?

Мой кабинет находился этажом ниже. Я сбежал по лестнице, влетел к себе и, включив свет, схватил кейс. Вниз добрался лифтом, но при этом я зажал кейс между ног и заткнул пальцами уши. Помню, три или четыре человека, что ехали со мной в лифте, посмотрели на меня довольно странно. - Редактор сухо, коротко хохотнул. - Они испугались. Посади вас в маленький движущийся ящик с явным психом, вы тоже испугаетесь.

— Не думаю, — мечтательно сказал отец. — Мы занимались многими вещами, но в карты никогда не играли. Она… твоя мать много времени проводила в саду. После тебя и Ханны она больше всего любила цветы.

- Что-то не очень правдоподобно, - сказала жена агента.

— После меня, Ханны и тебя, — поправил Генри.

- Отнюдь. Безумие должно начинаться с чего-то. И если мой рассказ вообще о чем-то - при условии, что про человеческую жизнь можно сказать, что она о чем-то, - тогда это история генезиса безумия. Безумие должно где-то начинаться и куда-то идти. Как дорога. Или траектория пули из ствола пистолета. Я, конечно, отставал от Рега Торпа, но на самом деле тоже уже шагал по этой дороге. Бесспорно.

— Да, пожалуй, и меня она тоже любила — после гортензий.

Куда-то нужно было идти, и я пошел к \"Четырем Отцам\", к бару на Сорок Девятой. Помню еще, что этот бар я выбрал, потому что там не было ни обильного освещения, ни музыкального автомата, ни телевизора. Помню, как заказал первую рюмку. После этого не помню уже ничего до тех пор, пока не очнулся на следующий день у себя дома в постели. На полу высыхала лужа блевотины, а в простыне, которой я накрывался, зияла огромная прожженная окурком дыра. Видимо, я чудом избежал сразу двух ужасных смертей - не захлебнулся и не сгорел. Хотя вряд ли я что-нибудь почувствовал бы.

Он засмеялся, Генри вместе с ним, и волшебство воспоминаний рассеялось. Они вновь вернулись к картам. Отец раз и другой надавил большим пальцем, пытаясь открыть крышку пачки. Генри не сводил глаз с его пальцев, казавшихся огромными и уродливыми рядом с глянцевым ярко-красным совершенством пачки. Отец встряхнул ее одной рукой и поймал в другую выскользнувшие карты. Несколько часов назад Генри сам открывал пачку в первый раз. «Это тебе», — сказал мистер Себастиан. Генри очень давно не получал какой-нибудь приятной безделицы, вещицы, ненужной с чисто практической точки зрения, но без какой жизнь бедна. Игрушку. «В маленьких коробочках прячутся важные вещи, — сказал мистер Себастиан. — А в этой особенной их целых пятьдесят две». Генри потерял дар речи, только и мог пролепетать: «Спасибо!», но это тихое «спасибо», конечно, не выражало того, что он чувствовал. «В один недалекий день эти карты будут повиноваться любому твоему желанию, — продолжал мистер Себастиан. — Я покажу тебе, как это делать. Мы не можем предвидеть, как сложится наша жизнь, счастливо или трагично, но с помощью этих карт будущее будет полностью в твоих руках».

Сейчас карты были в руках отца. Он развернул их веером. Посмотрел на сына так, словно только что произошло что-то чудесное. Потом принялся тасовать, прикрыв глаза и прислушиваясь к четкому, рассыпчатому звуку. Это было-таки красиво. Похоже на рукоплескания публики.

— У меня получалось тасовать их в воздухе, — сказал отец, поднимая колоду над столом.

- Отключка, - продолжил редактор, - первая в моей жизни настоящая отключка. Это всегда преддверие конца: редко кто испытывает подобное много раз. Так или иначе, это вскоре кончается. Любой алкоголик скажет вам, что \"отключка\" - это совсем не то же самое, что \"отруб\". Жизнь стала бы гораздо проще, если бы это было так. Но дело в том, что отключаясь, алкаш продолжает что-то делать. Алкаш в отключке ведет себя, словно неугомонный бес. Что-то вроде зловредного форнита. Он может позвонить своей бывшей жене и оскорбить ее по телефону, а может, выехав на противоположную полосу шоссе, врезаться в машину, полную детей. Может бросить работу, украсть что-нибудь в магазине или отдать кому-нибудь свое обручальное кольцо. Одним словом, неугомонный бес.

— Верю. Но мне нравится, как ты это делаешь на столе.

— Разреши мне попробовать. В воздухе…

Я, однако, как потом выяснилось, придя домой, написал письмо. Только не Регу, а себе. И судя по этому письму, написал его как бы не я.

— Папа, право, не…

Но было поздно. Отец поднял руку и начал трюк, но почти сразу карты перестали его слушаться, и, вместо того чтобы перемешаться и лечь точно одна на другую, все пятьдесят две прянули высоко в воздух, словно спасаясь, и разлетелись в разные стороны: на пол, на стол, на плиту. Одна опустилась на край отцовой тарелки; Генри увидел, как ее уголок окунулся в соус.

- А кто? - спросила жена писателя.

— Папа! — завопил Генри, хватая карту и вытирая ее о рубашку. Он осмотрел ее; кажется, в порядке. Потом в бешенстве кинулся собирать остальные. Свирепо взглянул на отца: — Ты… посмотри, что ты наделал! Нельзя мне было выпускать их из рук. Это моя вина… не надо было тебе позволять. Мне следовало знать, что все, к чему ты прикасаешься…

- Беллис.

Но тут Генри остановился, зная, что дальше скажет такое, что непоправимо обидит отца.

— Генри, это всего лишь карты!

- Кто такой Беллис?

Эти слова еще больше разозлили Генри.

- Его форнит, - произнес писатель в оцепенении. Тусклый взгляд его, казалось, сосредоточился на чем-то очень далеком.

— Всего лишь карты, — повторил он. — Всего лишь карты?!

- Да. Именно, - сказал редактор немного удивленно, потом снова прочел им по памяти то письмо. - \"Привет от Беллиса. Твои проблемы вызывают у меня искреннее сочувствие, мой друг, но я хотел бы сразу заметить, что ты не единственный, кому трудно. Мне тоже досталась не самая легкая работа. Я могу посыпать пишущую машинку форнусом до конца твоих дней, но нажимать на клавиши придется тебе. Именно для этого Бог создал людей. Так что я сочувствую, но не более того.

Он наклонился, поднял еще несколько. Он не глядел на отца. Снова повторил: «Всего лишь карты», пересчитывая те, которые достал из-под стула, стола, с холодильника, — карты были повсюду, усеивали холодный потрескавшийся линолеум, как опавшие листья. Но он собрал их и, вымыв после себя тарелку, ушел к себе и там снова и снова пересчитывал, пока не убедился, что спас все до одной.

Понимаю твое беспокойство по поводу Рега Торпа. Однако гораздо больше меня волнует положение моего брата Ракне. Торп беспокоится о том, что с ним станет, если Ракне его покинет, но лишь потому, что он эгоистичен. С писателями всегда такая беда: они все эгоистичны. Его совсем не волнует, что будет с Ракне, если Торп покинет его. Или станет el bonzo seco.

*

Это никогда, видимо, не трогало его чувствительную душу. Но, к счастью, все наши тягостные проблемы имеют одно и то же промежуточное решение, поэтому я напрягаю свои крошечные руки и тело, чтобы предложить его тебе, мой пьяный друг. Ты можешь пожелать узнать окончательное решение, но, уверяю тебя, его нет. Все раны смертельны. Принимай то, что есть. Веревка иногда бывает слабо натянута, но у нее всегда есть конец. Так что благодари судьбу за лишние секунды и не трать время, проклиная последний рывок. Благодарное сердце знает, что в конце концов всем нам висеть.

Что напоминает мне день, когда мой отец нашел меня. Я стоял на ящике из-под яблок, потому что мою обычную подставку вредительски раздавил слон. Ночью прошел дождь, и земля превратилась в грязь, лужи повсюду, для ног просто беда. Помню, завел я свое обычное: «Леди и джентльмены! Мальчики и девочки! Лысеющие и синеволосые!» — и тут вижу в толпе его. Стоит позади, в черном костюме и при бабочке — кажется, тускло-оранжевой, — и я думаю (а сам продолжаю молоть языком): может, он все вернул? Может, снова разбогател? Рад за него, думаю себе. У него есть свой бизнес, в который, он надеется, я войду, а затем перейму — так сказать, возьму бразды правления в свои руки, — и вот стою я на яблочном ящике, деру глотку, словно в мире пожар: «Спайдерелла! Голова женщины, туловище тарантула-людоеда!» А он повернулся и ушел. И голова его скрылась в толпе. Так я в последний раз видел своего отца.

Ты должен заплатить ему за рассказ сам. Но не своим чеком. Торп, может быть, и страдает серьезным и опасным расстройством ума, но это ни в коем случае не означает глуппость\". - Редактор произнес это слово по буквам: \"Г-л-у-п-п-о-с-т-ь\", потом продолжил: - \"Если ты пошлешь ему чек от своего имени, он раскусит тебя в пять секунд. Сними со своего счета восемьсот долларов с мелочью, и пусть твой банк откроет для тебя новый счет на имя \"Арвин Паблишинг Инкорпорейтед\". Дай им понять, что тебе нужны чеки, выглядящие серьезно, по-деловому. Никаких там картинок с пейзажами и прочей ерундой. Выбери друга, которому ты доверяешь, и оформи его сотрассантом [лицо, имеющее право снимать со счета деньги и переводить другому лицу наряду с основным вкладчиком]. Когда все будет готово, выпиши чек на восемьсот долларов, и пусть этот друг его тоже подпишет. Потом отправь чек Регу Торпу. На какое-то время это его выручит\".

*

Все. Дальше стояла подпись \"Беллис\". Но не от руки, а на машинке.

Пес, конечно, был вовсе не синий. Он был черный с головы до хвоста и, когда Генри в первый раз приблизился к нему, совершенно дикий. Настоящий рычун; шерсть, вздыбившаяся вдоль хребта, — как зазубренный нож. Генри замер на месте. Он боялся пошевелиться — двинуть пальцем или просто моргнуть, потому что, когда даже дышал, глухое рычание повышалось на полтона, словно предупреждая не делать этого. Вонь вокруг была невыносимая. Генри и пес стояли за рядом старых помятых мусорных баков, выстроившихся, как жестяные солдаты, вдоль стены, и враждебно смотрели друг на друга, словно лишь выжидали момент неминуемой схватки. Чтобы оттянуть его, Генри перестал дышать.

Писатель присвистнул.

Он, конечно, не так представлял себе их встречу, потому что не такого песика ожидал увидеть. Он-то считал, что Ханна пожалела грязное, покорное, несчастное создание, которое тронуло ее детское сердце и чья жизнь зависела от ее объедков, существо, которое он мог бы прогнать, пригрозив палкой. Но это же было сущее чудовище, и он засомневался: не кормила ли Ханна его из страха за свою жизнь. Если так, то незачем ей вообще ходить сюда. «Фримонт» был во всех отношениях первоклассным отелем; всякая мысль о несовершенстве жизни покидала человека, едва он входил в его высокие золотые двери. Здесь же, на задворках, в глухом проулке, представала вся правда о нем. Сюда попадала его отработанная претенциозность. И все виды человеческих отходов тоже, физических и духовных. Зловоние стояло безбожное, будто что-то сдохло трижды или четырежды и было брошено гнить и разлагаться на невыносимой летней жаре. Вонь была такой густой и едкой, что он почти видел, как она поднимается клубами и окутывает баки.

- Первое, что я заметил проснувшись, была машинка. Выглядела она так, словно кто-то старался сделать из нее пишущую машинку, принадлежавшую привидению. Днем раньше у меня стоял черный конторский \"Ундервуд\". Когда же я проснулся - с головой размерами с Северную Дакоту - машинка приобрела странный грязно-серый оттенок. Последние несколько предложений в письме выглядели сжато и бледно. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что моему старому доброму \"Ундервуду\", по всей видимости, пришел конец. Я попробовал порошок на вкус и двинулся на кухню. На столе стоял вскрытый пакет сахарной пудры с воткнутой в него ложкой. А по дороге от кухни до закутка, где я в те дни работал, сахарная пудра была рассыпана буквально везде.

Невозможно было представить Ханну в таком месте. Он никогда не видел ее иначе как само совершенство, идеал девочки, с такими светлыми волосами и такой белой кожей, что рядом с ней невозможно было помыслить никакую грязь. Этот проулок и она были несовместимы: темный и ужасный, чуть ли не зловещий, таким, наверно, мог быть угол ада.

Впервые в жизни он почувствовал, что не понимает ее.

- Ты кормил своего форнита, - сказал писатель. - Беллис оказался сладкоежкой. По крайней мере ты так думал.

Он не дышал уже минуту и держался из последних сил. Черный пес заметил это и ждал, когда он шевельнется, чтобы напасть. Его глаза покраснели и кровожадно смотрели на Генри, клыки сверкали, как зубья пилы; он все больше и больше походил на чудовище. Генри захотелось умереть, прежде чем пес убьет его.

- Да. Но даже с такого жуткого похмелья я знал совершенно точно, кто этот форнит.

И тут появилась Ханна.

Он начал загибать пальцы.

— Генри, — сказала она.

- Во-первых, Беллис - это девичья фамилия моей матери. Во-вторых, фраза el bonzo seco. Этой фразой мы с братом в детстве обозначали психов. В-третьих - и это самое главное, - написание слова \"глупость\". Это как раз одно из тех слов, в которых я обычно делаю опечатки. Я как-то работал с одним в высшей степени грамотным человеком, который писал \"рефрижератор\" через \"д\" - \"рефриджератор\" - независимо от того, сколько раз корректор это слово исправлял. Был еще один доктор наук из Принстона, который неизменно писал \"женьщина\" вместо \"женщина\".

Он не мог пошевелиться и не видел ее, пока она не оказалась рядом. На ней было линялое бледно-голубое платьице со сборчатыми рукавами, волосы заколоты маминой любимой черепаховой заколкой. Она была похожа на ангела. Она улыбнулась ему:

Жена писателя неожиданно рассмеялась:

— Я могла бы предупредить тебя. Если бы ты спросил.

- Я тоже так пишу.

Потом повернулась и позвала пса.

- Я, собственно, хотел сказать, что опечатки или описки человека - это нечто вроде его письменных отпечатков пальцев. Можете спросить любого корректора, который занимался произведениями одного и того же писателя несколько раз.

— Джоан Кроуфорд!^[5] — позвала она голосом, каким только и следует звать собак, ласковым и одновременно повелительным.

И Джоан Кроуфорд подошел, виляя хвостом, в одно мгновение переменившись непостижимым образом. Ханна почесала милую собачью голову, погладила по спине, только что свирепо щетинившей шерсть, которая теперь казалась мягкой, как пух.

Короче, мы с Беллисом были одним лицом. Однако совет он мне дал чертовски хороший. Я решил, что он просто великолепен. Потом я так и поступил. Но тут есть кое-что еще: подсознание, конечно, оставляет свои следы, но в нем живет и совершенно незнакомый человек. Очень странный тип, который знает чертовски много. Я, например, никогда в жизни, как мне казалось, до этого не встречал выражения \"сотрассант\", однако оно присутствовало в письме, казалось уместным, и позже я узнал; что банки таким термином пользуются.

— Ты зовешь его Джоан Кроуфорд?

За трехнедельный период я написал Регу Торпу и его жене по паре писем. Помню, как писал ей, но не ему. Как и письмо от Беллиса, я написал их в периоды \"отключки\". Но, даже впадая в полную невменяемость, я сохранял свои рабочие навыки, так же как и привычные опечатки. Я ни разу не забыл сделать второй экземпляр под копирку и, очухавшись утром, всегда находил копию где-нибудь рядом с машинкой. Потом читал все написанное, словно письмо от другого человека. Не то чтобы они выглядели письмами сумасшедшего. Нет. То, которое я закончил постскриптумом насчет смесителя, было гораздо хуже. Эти казались... почти здравыми.

Ханна кивнула. Генри глянул между собачьих задних ног:

— Но ведь это мальчик. Почему было не назвать его Блэки или еще как, дать нормальную собачью кличку?

В этот короткий период я получал ответные письма, удивительно светлые... Хотя этот солнечный свет казался мне каким-то странным, финальным. Словно... Впрочем, не обращайте внимания. Когда у меня оформится то, что я хотел сказать, я скажу. После.

— Мне нравится «Джоан Кроуфорд».

Джоан Кроуфорд зарычал и шагнул к Генри.

Рег каждый вечер играл в карты со студентами, жившими по соседству, и к тому времени, когда начали опадать листья, они считали его чуть ли не богом, спустившимся с небес. Если они не играли в карты или во фризби, они разговаривали о литературе, и Рег ненавязчиво помогал им осваивать этот мир. Он взял щенка в местном отделении общества защиты животных и прогуливался с ним каждое утро и каждый вечер, встречаясь с другими соседями. Люди, решившие было, что Торпы - очень странная семья, начали менять свое мнение о них. Когда Джейн предложила нанять прислугу, поскольку справляться с домашним хозяйством без электричества ей оказалось не под силу, Рег сразу же согласился. Его беззаботное отношение к этой идее крайне удивило Джейн. Дело было не в деньгах: после \"Персонажей преступного мира\" денег им хватало. Дело, по мнению Джейн, было в них. Они, как заявлял ранее Рег, скрывались везде, а что может быть лучше для их агента, чем приходящая прислуга, женщина, которая может ходить по всему дому, заглядывать под кровати, в шкафы и, возможно, даже в ящики письменного стола, если они не заперты или не заколочены накрепко.

— Погладь его, — посоветовала Ханна.

— Вот еще! — Он не мог избавиться от страха, что перемена в собаке только кажущаяся.

Однако он дал ей добро, сказав, что чувствует себя бессовестным эгоистом, потому что не додумался до этого сам раньше, хотя он - Джейн специально об этом упомянула - выполнял почти всю тяжелую домашнюю работу вроде стирки и тому подобного. Рег поставил только одно условие: чтобы эта женщина не смела заходить в его кабинет.

— С животным легко подружиться, — сказала она, — если будешь добрым. — Она помолчала, подумала. — Думаю, с людьми то же самое. Если ты добрый с ними, и они будут добрыми с тобой.

Она посмотрела на него. Видя, что он по-прежнему не решается, взяла его за запястье и потянула к псу. Он пытался сопротивляться, но она оказалась неожиданно сильной и ткнула его рукой в пасть пса.

Лучше всего - с точки зрения Джейн - и наиболее обнадеживающе было то, что Рег вернулся к работе, на этот раз над новым романом. Она прочла первые три главы и решила, что они просто великолепны. Все это, сказала она, началось, когда я взял \"Балладу о гибкой пуле\" для \"Логанса\": до того момента он практически ничего не писал. Джейн меня буквально благословляла.

— Погладь его.

— Ханна! — воскликнул он, ожидая, что тот укусит его.

Но Джоан Кроуфорд лишь обнюхал его руку, а потом лизнул. Еще через секунду он был совсем ручной.

Джейн договорилась с темнокожей среднего возраста женщиной насчет работы по дому, потом решилась на более-менее откровенный разговор о странностях своего мужа. Женщина, которую звали Гертруда Рулин, рассмеялась и сказала, что ей приходилось работать у людей и гораздо более странного поведения. Первую неделю, после того как Рулин приступила к своим обязанностям, Джейн провела примерно так же, как и первый визит к живущим по соседству молодым людям - в ожидании какого-нибудь дикого взрыва. Но Рег очаровал прислугу с такой же легкостью, с какой расположил к себе соседей-студентов: разговаривал с ней о ее работе для церкви, о муже и о младшем сыне Джимми, по сравнению с которым, по словам Гертруды, Грозный Деннис [герой детской телепередачи] выглядел просто паинькой. Всего у нее было одиннадцать детей, но между Джимми и предыдущим ребенком прошло девять лет. Справлялась она с ним с трудом.

Ханна достала из кармана ветчину и протянула псу. Тот клацнул зубами и в три быстрых укуса расправился с угощением.

— Ты не можешь дальше так продолжать, — сказал Генри.

Рег, казалось, поправлялся. По крайней мере, если смотреть на вещи его глазами. Но на самом деле он оставался таким же сумасшедшим, как и всегда. И я, конечно, тоже. Безумие можно сравнивать с гибкой пулей, и любой специалист по баллистике скажет вам, что двух одинаковых пуль не бывает. В одном из писем ко мне Рег рассказал немного о новом романе, потом сразу перешел к форнитам. К форнитам вообще и к Ракне в частности. Рассуждал о том, действительно ли _они_ хотят захватить их и подвергнуть исследованиям. Письмо заканчивалось словами: \"С тех пор как мы начали переписываться, мое отношение к жизни заметно улучшилось. Возрос и мой интерес к ней. Я очень это ценю, Генри. Очень признателен тебе. Рег\". А ниже постскриптум с неназойливым вопросом: определили ли мы уже художника-иллюстратора для работы над его рассказом? Вопрос вызвал у меня очередной приступ вины и острую необходимость оказаться рядом с домашним баром...

— Могу, раз мне хочется.

— Нам она самим нужна.

— Это моя ветчина, не твоя.

— Она нужна тебе, Ханна.

— Джоан Кроуфорд тоже нужно есть. Думаю, я поступаю как добрая девочка, оттого что делюсь с ним.

— Чересчур добрая.

Рег помешался на форнитах, я - на электричестве.

— Как можно быть чересчур добрым?

— Ты такая, — сказал он. — Чересчур добрая.

В моем ответном письме форниты упоминались только мельком: к тому времени я действительно _подыгрывал_ Регу, по крайней мере в этом вопросе. Эльф с девичьей фамилией моей матери и мои собственные опечатки волновали меня мало.

Она покачала головой:

— Не беспокойся обо мне, Генри.

— Я должен заботиться о тебе.

Но с течением времени я все больше и больше начинал интересоваться электричеством, микроволнами, радиочастотами, воздействием радиоволн, излучаемых бытовыми электроприборами, микродозами радиационного излучения и бог знает чем еще. Я пошел в библиотеку и набрал книг на эти темы. Еще несколько книг купил. Обнаружил там массу пугающей информации... Конечно, именно эту информацию я и искал.

— Нет, — улыбнулась она. — Ты не должен, Генри. Со мной все замечательно. Кстати, ты пришел сюда, чтобы прогнать его. Я права?

Пес внимательно смотрел на них: то на Ханну, то на Генри, словно не совсем улавливал суть разговора, только приблизительно. Солнце вырвалось из-за крыши огромного отеля и, как прожектор, осветило их, Генри, Ханну и пса, и мусорные баки мгновенно отозвались на его жар усилившейся вонью. Генри вновь перестал дышать.

Я распорядился, чтобы у меня сняли телефон и отключили электричество.

Но Ханна ничего не замечала. Она потрепала Джоан Кроуфорд по голове своей маленькой ручкой, и пес потерся о ее ногу.

Когда я получил письмо от Джейн Торп, где она писала про новое \"открытие\" Рега - фольгу, одна часть моего разума восприняла сообщение как еще один признак безумия Рега, и эта часть знала, что я должен отнестись к новому факту так, словно я _целиком_ понимал правоту Джейн. Другая же часть - к тому времени гораздо большая - подумала: \"Замечательная идея!\" И на следующий день я закрыл в своей квартире розетки фольгой. Это я-то, который, как вы помните, в принципе помогал Регу Тропу. В некотором смысле это даже забавно.

— Я научила его нескольким фокусам. Хочешь посмотреть?

Генри сказал, что хочет.

В ту ночь я решил уехать из Манхэттена. Я мог поехать в старый семейный дом в Адирондаксе, и эта мысль показалась мне удачной. Единственное, что удерживало меня в городе, - это рассказ Рега Торпа. Если \"Баллада о гибкой пуле\" служила Регу своего рода спасательным кругом в водах безумия, то тем же самым она стала и для меня: я хотел поместить ее в хороший журнал. Сделав это, я мог бы уехать.

*

На другой день Генри отправился в семьсот второй номер, как вчера и как позавчера. Но на сей раз, впервые за то время, как они познакомились, — не очень долгое время, и все же это было впервые, — мистер Себастиан не улыбался. Генри знал, что это означает: мистер Себастиан занят делом. И лицо Генри тоже стало очень деловым.

Таково было состояние бесславной переписки Уилсона и Торпа к тому моменту, когда все действительно пошло вразнос. Мы с ним сильно напоминали двух умирающих наркоманов, обсуждающих сравнительные достоинства героина и транквилизаторов. У Рега завелись форниты в пишущей машинке, у меня - в стенах, и у обоих у нас форниты завелись в голове.

— Присаживайся, Генри, — сказал он.

Генри присел. Мистер Себастиан держал в руке перьевую ручку, которую аккуратно положил рядом с тетрадью; страницы ее по-прежнему были чистыми. Потом погрузил взгляд в глаза Генри. Такого Генри еще не испытывал. Чувство было такое, будто мистер Себастиан проник в самую его глубь.

Он замолк, погасил сигарету и взглянул на часы. Затем, словно проводник, объявляющий о прибытии поезда в какой-то значительный город, сказал:

— Это будет началом, — сказал он. — Началом твоей жизни в качестве мага. Но, до того как мы приступим, ты должен дать клятву. Клятву мага. Ибо то, что я собираюсь тебе показать, — тайна для тех, кто не маг, и если ты расскажешь им…

Он сделал паузу, чтобы Генри представил себе последствия. И Генри представил самое страшное, что могло случиться: немедленную и внезапную смерть от огня, от воды, что он погребен в земле, в гробу, или оказался в лодке посреди моря, где его не могут найти, потерявшийся, мертвый, лишенный языка, онемевший навсегда.

- А теперь - необъяснимое.

— Согласен?

— Но я не маг, — сказал Генри.

Именно эта часть рассказа больше всего интересовала двух психиатров и других сотрудников клиники, с которыми я общался в течение последующих тридцати месяцев своей жизни. Собственно говоря, они добивались отречения только от этой части, что доказывало бы им мое выздоровление. Как сказал один из них: \"Это единственный эпизод истории, который не может быть объяснен. После, разумеется, восстановления вашей способности здраво рассуждать\". В конце концов я отрекся, потому что знал - врачи тогда этого еще не знали, - что _действительно_ выздоравливаю, и мне с невероятной силой хотелось поскорее вырваться из клиники. Мне казалось, что, если я не выберусь оттуда вовремя, я снова свихнусь. И я отрекся - Галилей тоже так поступил, когда его пытали огнем, - но я никогда не отрекался внутренне. Я не стану говорить, что события, о которых я хочу сейчас рассказать, действительно произошли. Скажу только, что я до сих пор в это верю.

Мистер Себастиан поднял и опустил бровь:

— Не маг? Не маг?! Ты больше маг, чем даже я. Об этом я и говорю. В тебе кроется особая сила, столь огромная, что ты не способен осознать ее — пока. Сверхъестественная сила, которая, обладай ею обычный смертный, представляла бы опасность. И если бы ты открыл ее в себе до того, как научился ее контролировать, — о, горе ничего не подозревающему миру! В конце концов маг неизбежно теряет силу творить чудеса. Я вот уже теряю. Но прежде чем она покинет меня окончательно, я должен передать ее другому. Видишь ли, Генри, долгие годы я искал ученика, кого-то с сильным характером и способного носить мантию потусторонней власти после того, как я уйду. Уверен, я нашел его — в тебе.

Итак, друзья мои, необъяснимое!

— Во мне?

Мистер Себастиан кивнул с суровым видом:

— Человек, давший такую клятву, считается магом и получает доступ в мир магии. Готов ли ты?

Последние два дня я проводил в сборах. Кстати, мысль о том, что придется вести машину, не волновала меня нисколько. Будучи еще ребенком, я вычитал где-то, что машина - это самое безопасное место во время грозы, потому что резиновые шины являются почти идеальным изолятором. Я ждал, когда наконец заберусь в свой старенький \"шевроле\", закрою все окна и покину этот город, который начал казаться мне сплошным заревом огней. Однако, готовясь к отъезду, я вывинтил лампочку под крышей салона, залепил гнездо изолентой и вывернул регулятор мощности фар до упора влево, чтобы перестала светиться приборная панель.

Генри даже не нужно было раздумывать, однако он притворился, что думает, так, на всякий случай. Потом кивнул.

Мистер Себастиан достал из нагрудного кармашка маленький ножичек:

— Протяни руку.

Когда я вернулся домой, чтобы провести последнюю ночь в квартире, там не оставалось уже ничего, кроме кухонного стола, кровати и пишущей машинки. Машинка стояла на полу. Я не собирался брать ее с собой: слишком много недобрых воспоминаний она у меня вызывала, и, кроме того, у нее постоянно заедали литеры. \"Пусть она достанется следующему жильцу, подумал я. - Она и Беллис тоже\".

Генри посмотрел на ножик, на свою руку. Потом снова на ножик. И — призвав на помощь ту особую внутреннюю силу, которую мистер Себастиан обнаружил в нем, а сам он пока еще нет, — протянул руку, почти как вчера к пасти Джоан Кроуфорд. Джоан Кроуфорд лизнул ее, но мистер Себастиан быстро проколол кожу на указательном пальце Генри, так что потекла тонкая струйка крови и капнула на пол. Мистер Себастиан мгновение пронзительно смотрел на нее. Затем уколол собственный палец и, когда из крохотной ранки появилась кровь, прижал его к пальцу Генри, прикрыл глаза и заговорил.

Солнце садилось, и всю квартиру заливало удивительным светом. Я уже довольно сильно набрался, а в кармане пальто лежала еще одна бутылка. На ночь. Я вышел из своего закутка, направляясь, кажется, в спальню. Там я, наверно, сел бы на кровать и думал бы о проводах, электричестве и радиации, напиваясь все сильнее, пока не напился бы до такого состояния, когда смог бы наконец уснуть.

— Как маг, — говорил мистер Себастиан, — клянусь никогда не выдавать секрет какой-либо иллюзии или хотя бы говорить о магии с теми, кто не обучен тайным искусствам и кто не давал, как дал я, клятвы мага. Клянусь никогда не открывать источника моей магии или называть имя мага, учившего меня, и не исполнять перед человеком, не являющимся магом, какой бы ни было трюк, предварительно не доведя его до совершенства; в противном случае я потеряю все обретенные знания и умения. Также клянусь не просто создавать иллюзию, но жить в ней, казаться, но не быть, ибо только таким образом мы можем полностью слиться с магическим миром. Теперь, когда кровь мага и его ученика стали одно, клянусь исполнять все это отныне и навсегда.

— Клянусь, — сказал Генри.

То, что я называю \"закутком\", на самом деле было самой лучшей во всей квартире жилой комнатой с видом на запад до самого горизонта, а это для квартиры на пятом этаже в Манхэттене почти чудо. Почему я, собственно, и выбрал эту комнату для своего кабинета. Не удивляясь чуду, я просто наслаждался им. Комнату даже в дождливые дни наполнял чистый, радостный свет.

Себастиан открыл глаза:

— Тогда приступим.

*

Но в тот вечер свет казался мне каким-то странным. От лучей заходящего солнца стены окрасились в красный цвет. Цвет пламени в топке. Пустая комната казалась слишком большой. Звук шагов по деревянному полу отдавался коротким эхом.

Основой всего были карты. Это мистер Себастиан сказал после того, как Генри принес клятву. «Карты — основа всего». Откровенно говоря, Генри ожидал чего-то большего после клятвы на крови, после сурового выражения на лице мистера Себастиана. Но они сосредоточились исключительно на картах — «строительных блоках, из которых возводится все остальное», — сказал он. И вот Генри упражнялся постоянно, дошло даже до того, что он буквальным образом продолжал свои упражнения даже во сне: просыпался с картами в руках, по-прежнему отрабатывая приемы, показанные ему накануне днем. По большей части он упражнялся в ванной комнате, потому что, как ему ни хотелось, не мог продемонстрировать Ханне, каких успехов добился: Ханна не была магом, не приносила клятвы, так что приходилось скрываться даже от нее. Днем это не составляло проблемы, поскольку Ханна была с Джоан Кроуфорд, а отец на работе, но когда они возвращались, то беспрестанно колотили в дверь, недоумевая, что происходит, и Генри, маскируясь, издавал душераздирающие стоны и охи, спускал воду в туалете и выходил. «Может, тебе показаться врачу? — спросил отец. — Как ни придешь, ты всегда там». Генри ответил, что врач ему не нужен, что все прекрасно, однако отец недоверчиво посмотрел на него, подозревая, что он говорит неправду. Дело же было в том, что отец сам стремился туда: однажды в чулане, за стойкой для швабр, Генри обнаружил бутылку джина. Он и не догадывался, что отец пьет, но тот чуть ли не с вечера то и дело прикладывался к бутылке. Вот, значит, где он занимался этим: в уединении ванной. Яблочко от яблони…

Машинка стояла посреди комнаты на полу, и, обходя ее, я вдруг заметил в каретке неровно оторванный кусок бумаги. Я вздрогнул от испуга: когда я последний раз выходил за новой бутылкой, бумаги в машинке не было.

Я начал озираться, решив, что в квартире есть кто-то еще. Взломщик, например. Хотя, признаться, на самом деле я испугался тогда не взломщиков, грабителей или одуревших наркоманов... Я подумал о призраках.

Для каждого слейта, карточной манипуляции, у мистера Себастиана было свое название. «Монтанское укрытие». «Карпатская борьба». «Восстание в горах». «Освобождение Гудини». Их были дюжины, и, как в школе, Генри должен был запомнить их все до единого. Но это было несложно. И выполнить нетрудно. Тяжело было только постоянно упражняться, повторять, но учеба пришлась на тот момент в жизни Генри, когда талант свеж и восприимчив, он схватывал самые сложные приемы на лету и к концу дня уже мог безошибочно повторить их. Даже мистер Себастиан был изумлен. «Ты будешь по-настоящему великим, — говорил он Генри. — Неповторимым, даже лучше меня. И мир поймет, даже если ты не скажешь, что ты всему научился у меня, потому что больше нет никого, у кого ты мог бы этому научиться. Никого, кроме мистера Себастиана».

Потом я заметил ободранный участок на стене слева от спальни, и по крайней мере стало понятно, откуда взялась бумага: кто-то просто оторвал кусок старых обоев.

Генри приходил к нему каждый день. Дожидался, пока Ханна уйдет играть с Джоан Кроуфорд, а потом во весь дух несся наверх через шесть лестничных пролетов, мимо удивленно глядевших на него коридорных и расфуфыренных постояльцев. И каждый день мистер Себастиан был у себя в комнате, ожидал его, сидя все в том же кресле, в том же наряде и с той же улыбкой на белом лице. Генри хотелось спросить о его коже, потому что руки у него были такие же белые, — хотел спросить, был ли тот вообще когда-нибудь на свежем воздухе, на солнце, поскольку это было сомнительно: он был похож на человека, который никогда не покидал номера, этого номера, родился в нем и жил, а всем необходимым его обеспечивало обслуживание отеля и горничные. Но интересоваться казалось невежливым, ведь причиной могла оказаться болезнь. Если бы мистер Себастиан хотел рассказать об этом, он бы рассказал, но Генри знал, что он не станет рассказывать. Они разговаривали только о магии, и обоим этого было достаточно.

Я все еще смотрел на стену, когда за моей спиной раздалось \"клац!\". Подпрыгнув, я обернулся и почувствовал, что сердце у меня колотится почти под самым горлом. Испугался я ужасно, но я знал, что это за звук. Никаких сомнений. Когда работаешь со словами всю свою жизнь, звук удара пишущей машинки по бумаге узнается мгновенно, даже в пустой комнате в сумерках, когда некому нажимать на клавиши.

Сперва были одни только карточные фокусы. Освой фокусы, магия придет потом. «Ты строишь дом для магии, — говорил Генри мистер Себастиан, — подготавливаешь место, куда она придет, когда доверится тебе, когда захочет остаться с тобой. Мастерство переходит в искусство, и, как только становится искусством, оно перестает принадлежать одному тебе; ты должен делиться им, это необходимо. Необходимо найти аудиторию, которая будет думать, будто понимает, как ты это делаешь, что впечатление создается благодаря ловкости рук и надувательству, отвлечению внимания, обману зрения или вероятному сговору с кем-то из зрителей, с помощью секретных механизмов, зеркал. Ты добьешься такого совершенства, что публика не будет верить своим глазам, перестанет думать о том, как это объяснить, а почувствует, что есть лишь одно объяснение. Но его не будет; даже ты не сможешь этого объяснить. Чувство всеобъемлющей непостижимости есть часть зрелища. Это обман, возведенный в степень истины. Подумай: ты будешь хозяином одной-единственной ситуации в жизни, когда люди охотно позволят обманывать себя, — заплатят, чтобы их обманывали. И только тогда, после того как они решат, что знают приемы, только тогда они поймут, что это был величайший из всех обманов и увиденное ими превосходит все, что способен вообразить их ограниченный разум. Магия, — сказал он и повторил еще и еще раз: — Магия!»

Генри был идеальным учеником: он верил всему, что ему говорят.

Белые размытые пятна лиц смотрели на редактора из темноты, все сидели молча, чуть сдвинувшись друг к другу. Жена писателя крепко держала своего мужа за руку.

*