- О да, - смеется Инглис, - расскажи что-нибудь еще. Фултон вздрагивает, но тут вмешивается Драммонд.
- То был очень печальный для всех день.
- Да, - говорит Гас. - Я смотрел вчера похороны матери Терезы. Подвернулась старая пленка. Просмотрел с начала и до конца и должен сказать, что у принцессы Ди похороны были лучше.
- Паписты, чего ж ты от них хочешь, - фыркает Гиллман.
- Я тебе так скажу, эти паписты обычно знают, как устраивать хорошие похороны; надо отдать им должное, - говорит Гас.
- Так это ж Калькутта, долбаные азиаты, - скрипит Гиллман, - от них толку никакого. Без нас и страной управлять не в состоянии, а ты хочешь, чтобы они похороны не испоганили.
- Не думаю... - начинает Драммонд.
Гиллман затыкает ей рот презрительной ухмылкой.
- У них было пятьдесят гребаных лет, чтобы навести там порядок. И если бы навели, то никакая мать Тереза им бы и не понадобилась, потому что не было бы ни бедности, ни трущоб.
- Что ж, - жизнерадостно сообщает Инглис, - вот у нас теперь собственный парламент. Будем надеяться, что справимся с делами лучше!
- Полная хуйня, вот что из этого получится, - бросаю я. - Если мы не в состоянии организоваться, чтобы сходить в бар, то как будем управлять собственными делами!
Инглис принимает намек на свой счет, и мы меняем дислокацию.
Через какое-то время, пропустив уже по паре стаканчиков, замечаем, что потеряли где-то Драммонд. Хуй бы с ней, но
уходит и Фултон, что окончательно разбивает мои планы на небольшой перепихон. Впрочем, жалеть нечего: эта пизденка не стоит того, чтобы в нее тыкаться. Медленно проползая по добираемся до бара «Устрица». Заканчивается все тем, что я подцепляю какую-то сучку, которая так тискает мою задницу, что у меня пропадает всякое желание вести се к себе. Леннокс указывает, что я нашел себе драную подстилку, и мы по-тихому сваливаем и снова тащимся по дороге. Инглис отпускает какое-то замечание по поводу дам сомнительного поведения, и я решаю, что этот пидер слишком много себе позволяет, а потому напрашивается на неприятности. Предлагаю выпить по последней в одном казино, которое, как мне известно, закрыто на ремонт. Начинает подмораживать, и мы бредем под падающим снегом.
- Вот, бля! - бормочу я, глядя на наглухо заколоченные двери. - Что ж, тут поблизости есть одно местечко, где собираются «голубые» братья.
- Я туда не пойду, - заявляет Инглис. - Лучше в Ложу...
- Есть что скрывать, а? - хохочет Леннокс.
Он взял пиво с собой и теперь никак от него не оторвется. Инглис смотрит на Рэя так, как будто надписи в сортире - его рук дело.
- Нет. - Он пожимает плечами и отхлебывает из своей пииты. - Мне скрывать нечего.
Я улыбаюсь.
- Послушайте, давайте зайдем. Нам же только выпить, - говорит Гиллман.
Рэй допивает пиво и швыряет стакан в грузовик дорожной службы. Он разбивается о кузов.
- Недоумки! - орет Рэй.
Идем в клуб. Вышибала на входе смотрит на нас не слишком дружелюбно, но пропускает, узнав, что мы из полиции. В зале полным-полно самых разных педиков. Помимо прочих, есть тут и бывшие уголовники, пристрастившиеся к этому делу и Соутоне. Спускаюсь вниз и замечаю парня своей мечты, Синки, промышляющего в Кэлтон-Хилл. Быстро даю ему необходимые инструкции и возвращаюсь наверх, к ребятам.
Веселимся вовсю. Гиллман уже расквасил нос какому-то гомику, который имел неосторожность посмотреть в его сторону в туалете. Через некоторое время появляется Синки и направляется через зал прямиком к Инглису.
- ПИ-И-ИТЕР! О, ПИ-И-ИТЕР! - кричит он. - ДАВНЕНЬКО НЕ ВИДЕЛИСЬ! Вижу, ты и дружков привел!
- Я тебя не знаю! - кричит Инглис.
- О, извините... не понял... у вас тут своя компания... - Синки отступает, удивленно подняв брови, и, обращаясь к изумленно наблюдающим за этой сценой приятелям, добавляет: - Он бывает таки-и-им ро-о-обким...
Гиллман смотрит на Инглиса с нескрываемым презрением, а Леннокс отходит на пару шагов.
- ДА НЕ ЗНАЮ Я ЕГО НИ ХУЯ! - взвывает Инглис и бросается на Синки.
Я хватаю его за плечо.
- Ради Бога, Питер, мы же полицейские! Не устраивай скандал.
- Но я не знаю его! - жалобно скулит Инглис.
- Зато он, похоже, хорошо знает тебя, - говорит Даги Гиллман, сверля беднягу ненавидящим взглядом.
- Это ты... ты написал то дерьмо в туалете, - тоном обвинителя произносит Инглис, но в конце фразы голос его срывается на высокую, пронзительную ноту.
- Я ничего не писал, так что ты лучше порасспрашивай своих вонючих дружков.
- Гиллман хмыкает, а его подбородок сам собой выдвигается вперед.
- Ах ты мразь...
- Инглис наносит удар сбоку, но его противник отступает па полшага и бьет в скулу. Я хватаю Инглиса, надеясь, что Гиллман войдет в раж и разделает пидера под орех, но на лом уже повисли Рэй и Гас. С Гиллманом мало кто справится, и Инглис это понимает, а потому пыхтит и рвется только для порядка, отчего его телодвижения выглядят особенно жалко.
- Послушайте, давайте уебывать отсюда, - призываю я. - Мы все немного перебрали. Поедем к масонам.
Вываливаем на улицу, в пургу. Инглис уже не с нами - одинокая фигурка тащится, опустив голову, вверх по Лейт-Уок.
- Эй, Питер! - кричит Гас. - Перестань, иди сюда.
Да не трогай ты этого вонючего педика, - говорит Гиллман.
Гомосек хренов! - кричит вслед Инглису Рэй. СОДОМИТ ХУЕВ! - орет во всю глотку Гиллман, сложив ладони рупором.
Остальные, может, и забудут все завтра, отнесутся к случившемуся как к пьяной болтовне, но Гиллман ненавидит «голубых» всей душой и так просто не спустит. Мы провожаем удаляющегося Инглиса пьяным ревом жаждущей расправы толпы.
В руке у Леннокса еще один стакан. Он швыряет его в сторону изгнанника, но снаряд не долетает добрых пару ярдов и разбивается на мостовой. Звук получается глухой из-за густого снега.
(Ты не можешь без работы. Ты ненавидишь ее, но вместе с тем живешь ею, ее мелочными проблемами. Эти проблемы, эти пустяки отвлекают тебя от себя самого, и ты остаешься один на один с собой только ночью, в промежутке между выключением телевизора и нервным, судорожным погружением в неспокойный сон. Как я могу простить тебя, Брюс, после того как ты безжалостно изгнал столь много значившего для меня Другого? Это творение высшей красоты, эту чистейшую из душ, существо, полностью доверявшее тебе, нашему Хозяину, того, кто не захотел отчаянно цепляться за жизнь в наполненной страшными газами утробе. Эту душу, верившую в твои благие намерения по отношению к Другому. Моя боль. Моя боль. Будь проклято любое божество, подвергающее столь тяжкому испытанию добродетель духа. Будь проклято любое сообщество душ, карающее добродетель как слабость, наполняющее жизнь цинизмом и порочностью, отдающее им предпочтение перед знанием и еще большей добродетелью Как я могу простить тебя? Но простить я должен. Я знаю твою историю. Как я могу простить тебя? Но простить я должен. Должен? Как я могу простить тебя? Простить тебя я должен. Должен? Твоя история. Она началась в маленьком шахтерском поселке, называвшемся Ниттин и расположенном неподалеку от славного города Эдины. Ты стал первым, рожденным при тревожных обстоятельствах, сыном Йена Робертсона и Молли Хэнлон. Они были из простых шахтерских семей. Да, ты стал первым сыном но что-то пошло не так, как надо. Они были привычные к тяжкой жизни. Но оказались не готовыми к тому, с чем им пришлось столкнуться. Народ в горняцких поселках всегда знал свое место. Люди знали, что на протяжении всей истории правящие классы всегда заботились только о себе: аристократы, владевшие землей, капиталисты, владевшие фабриками, которым требовался уголь, который добывали рабочие. Правительство очень редко - а вернее будет сказать, никогда - становилось на сторону тех, кто работал на фабриках или рубил уголь. Они побеждали в схватках, когда становились плечом к плечу. Но проигрывали, борясь поодиночке. И однажды они потеряли все. Но твоя семья, Брюс, она потеряла все в тот же самый момент, когда получила. Итак, ты вышел из шахтерского поселка и горняцкой семьи. Ты даже спустился в забой после окончания школы. Однако когда полиция выступила против шахтеров, чтобы заставить их подчиниться новому антипрофсоюзному закону, введенному государством, и сломать сопротивление
пикетчиков, ты оказался на другой стороне. Сила - это все. Ты это понял. Сила существует не для того, чтобы помогать, а чтобы сохранять то, что есть, и пользоваться этим. Важно оказаться там, где победители. Если не можешь кого-то победить, присоединяйся к более сильному. Историю с незапамятных времен пишут те, кто взял верх, и те, кто их спонсировал. История учит, что только победители могут написать нечто достойное. Самое плохое в жизни - оказаться на стороне проигравших. Ты должен принять язык силы как валюту, но тебе придется заплатить цену. Твои отчаянные насмешки и колкости лишь иллюстрация того, насколько высока эта цена. Цена - твоя душа. Ты лишился ее. Ты потерял способность чувствовать. Твоя жизнь, работа, среда потребовали, чтобы ты уплатил эту цену. Боясь, что не увидишь собственной тени, когда встанешь перед солнцем, ты перестал смотреть на него. Ты живешь, склонив голову, и поднимаешь ее только тогда, когда служишь новым хозяевам. Но случилось это не тогда, когда началась забастовка, а много-много раньше. Я бы сказал, что ты совершил путешествие в тьму, но, по-настоящему, ты и не выходил из нее.)
Из-за «болезни» Инглиса на Форум пришлось отправить Гиллмана. Самое то, что надо. У парня замашки нациста, и уж он-то покажет гребаным ублюдкам, что и как должно быть в этом городе. Тоул, естественно, моим решением недоволен. Такой вот, мать вашу, дух Рождества. Смотрю из окна на падающий снег. Канун праздника, а у меня из-за этого черного не Выло даже времени купить подарки. И все же снег действительно падает, а у Тоула в углу стоит маленькая елка. Все так мило и спокойно, и голос его звучит убаюкивающе. Но вот и в нем прорезаются высокие, раздражительные нотки.
- Почему именно Даги Гиллман? Почему вы послали его?
Перевожу взгляд на Тоула и пристально смотрю на его пышные волосы. Воображает себя интеллектуалом. Сначала, после того как его послали на курсы, мечтал быть менеджером. Уже симптом. Его нынешняя мечта заделаться сценаристом - полный идиотизм. Но даже эта глупость бледнеет на фоне величайшего и опаснейшего заблуждения, состоящего в том, что Тоул мнит себя полицейским. Так и хочется рассмеяться ему в харю, но я лишь подливаю масла в огонь.
- Как ответственный офицер я должен принимать во внимание интересы всех, кто входит в мою группу. В сфере отношений с данным сообществом у Гиллмана наблюдаются некоторые недостатки. Я принял самостоятельное решение восполнить этот его пробел, а потому распорядился, чтобы именно он наладил связь с Форумом.
- Уж и не знаю, как он теперь будет восполнять пробел, потому как они только что ушли, оставив на него жалобу. Серьезную жалобу. Более серьезную, чем та, которую написала Сан Юнь, которая вела семинар по межрасовым отношениям вместе с Амандой Драммонд. Ниддри настаивает на дисциплинарном взыскании. Я уже поставил в известность самого Гиллмана.
У меня совершенно нет настроения выслушивать весь этот бред. Хочется встать и сказать: «Так и знал, что у придурков будут неприятности со стариной Гиллманом», но я прикусываю язык.
- Ну, с моей точки зрения, здесь имеет место конфликт интересов. Будучи федеральным представителем...
- Только не вздумайте представлять интересы Гиллмана! - кричит Тоул.
- Посмотрим, - упираюсь я. Тоул закатывает глаза.
- Послушан, Брюс, дела и без того достаточно нелегки. Арнотт на больничном, фонд сверхурочных сокращен, а теперь еще и обвинение в расизме. И вдобавок ко всему один из кандидатов на должность инспектора оказывается «голубым»!
- Вы имеете в виду брата Питера Инглиса?
- Да, его, брат Брюс Робертсон, - пищит Тоул, не догадываясь, что ступает прямо в устроенную мной ловушку. - Я, конечно, человек либеральный, но понимаю ход мыслей простых полицейских. Разве можно допустить, чтобы человек та-I ой ориентации получал ответственное назначение?
- Что вы имеете в виду? - спрашиваю я.
- Я хочу сказать, что вряд ли кому-то понравится получать приказы от такого человека. Это же верный путь к катастрофе. Нет, так не пойдет. Я собираюсь поговорить с Инглисом, убелить его отозвать заявление. И не желаю слушать никаких возражений.
Я молчу.
- Дело не в моих личных симпатиях и антипатиях, - цедит сквозь зубы Тоул, словно каждое слово причиняет ему страдание, - я лишь забочусь об интересах дела. Хотя, должен признаться, от одной мысли о том, что мужчины могут заниматься этим друг с другом, мне становится не по себе, но... это так, между прочим.
Я бросаю на Тоула взгляд, который, надеюсь, достаточно ясно говорит о том, что все здравомыслящие люди разделяют данную точку зрения и любое отступление от нее даст основание предполагать в человеке латентные гомосексуальные тенденции.
Тоул нервно покашливает; похоже, уловил, куда ветер дует.
- Но меня, разумеется, больше заботят профессиональные последствия...
- Я все-таки никак не пойму, к чему вы клоните.
- Перестаньте, Брюс! Если Инглис получит повышение, как, по-вашему, это скажется на моральном духе офицеров? Как можно питать уважение к... то есть, я хочу сказать, можно ли доверять человеку, который постоянно раздевает тебя глазами, мастурбирует, представляя тебя и... Нет, так можно скомпрометировать все что угодно!
- Подобные представления больше подходят пещерному человеку, Боб. Мы должны бороться с любыми проявлениями
дискриминации по принципу сексуальной ориентации. Кое-где полиция даже проводит рекламные акции по привлечению гомосексуалистов в свои ряды.
- Мы не где-то! Мы живем в Шотландии!
Тоул стучит кулаком по столу и тут же слегка смущенно смотрит на меня.
Я пожимаю плечами.
- Он наш товарищ по работе и брат по Ложе.
Тоул качает головой и глубоко вздыхает, стараясь успокоиться.
- Послушай, Брюс, я знаю, что ты чувствуешь, потому что вы оба претендуете на одну и ту же должность и тебе не хочется, чтобы кто-то подумал, будто ты пытаешься воспользоваться ситуацией к своей выгоде. Я ценю твою позицию в данном вопросе. Но говорю прямо и со всей откровенностью: Инглису не видать повышения как своих ушей.
Тоул заглотил наживку, но я все равно продолжаю хмуриться. Пусть думает, что меня это известие совсем не радует. Инглис может быть кем угодно, даже самым распоследним пидером, но я все равно буду упрямо защищать благородный принцип равенства. Некоторое время мы еще пререкаемся, потом я ухожу.
В кабинете встречаю Гиллмана, и мы отправляемся покатать шары в «Рэг Долл». Гиллману нужен такой друг, как я. Вот пусть и думает, что нашел его.
- И не думай, что они посмеют прибегнуть к дисциплинарным мерам. Никто ничего не сделает, гарантию даю, - говорим мы.
- Надеюсь, так оно и будет. - Гиллман пожимает плечами, как будто ему и впрямь на все наплевать. - Проблема в том, что уже ничего нельзя называть своими словами. Если парень гребаный азиат, то почему я должен называть его как-то по-другому?
- Не должен. Кстати, я что-то не припомню случая, чтобы кто-то получал выговор в результате жалобы представителя общественности.
Гиллман хороший мужик. Он, похоже, инстинктивно понимает, что самое лучшее место для склонного к насилию человека - это полиция, где, если что-то пойдет не так, его всегда поддержит мощь государства. Большинство полицейских - самые обычные парни, выполняющие не самую обычную работу, вот почему так приятно наткнуться на настоящего психопата вроде Даги. На меня произвело сильное впечатление то, как он разобрался с Инглисом. Такого не собьешь с намеченного курса. И, понятное дело, мне придется разделаться с Гиллманом. Ради такого скальпа стоит постараться. Он уже у меня на прицеле. И, кажется, не так безмятежен, как мне представлялось.
- Не припомнишь? А я вот припоминаю. Арти Хаттон, например. Тот, что разбил голову мальчишке в камере. Паренька спасла только экстренная операция.
- Там речь шла о наркотиках. У Арти просто не было выпора.
- Что? Ты хочешь сказать, что парнишка был под кайфом и Арти грозила опасность? - спрашивает Гиллман.
- Нет... я хочу сказать, что проблемы были у Арти. Он только за неделю до того случая вышел из детокса. У него началась ломка, а тут этот недоумок с козлиным голосом. Арти всего лишь хотел задать ему пару несложных вопросов, а тот погнал пургу про то, что ему надо позвонить своему адвокату.
Гиллман холодно улыбается в своей обычной манере наемного убийцы. Ощущение такое, словно смотрюсь в зеркало. Но Даги никогда не был и никогда не будет Брюсом Робертсоном. Он считает меня своим единственным другом в управлении, меня, того, кто завел его, словно игрушку, и отправил в логово черномазых и цветных. Подумай хорошенько, мой простоватый друг.
- Не беспокойся, Даги, - говорю я, - мы все устроим. Возвращаюсь и вижу - Тоул снова разошелся. Дудит в старую дудку, мол, никакого прогресса. Ясно, Ниддри надрал ему
задницу, а значит, и сам Ниддри получил от кого-то добрый нагоняй. Это уж точно. Что ж, проблемы ваши - вам их и решать. Работайте, работайте, а я занят!
Отправляюсь в сортир побаловаться вручную под картинку некоей Джилл из Бата. На стене, поверх моей прежней надписи, повое граффити, сделанное «волшебным фломастером». На какое-то мгновение у меня холодеет кровь.
НЕДОУМОК, НЕДОДЕЛОК
РОББО-КОП
ПОВЫШЕНИЕ - ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ В ЖОПУ
Сосредоточиться на Джилли из Бата я уже не могу. Я ее даже не вижу - в руке дряблый, бессильный, шелушащийся отросток. Раздираю ногтями яйца. Шутка - заебись! Ха, ха, ха. Заставляю себя не думать о том, кто мог это написать... Тоул, Леннокс, Инглис... нет, его не было целый день... может, тот недоделок в форме, который знает, с каким презрением я отношусь к неудачникам... Нет, нет... заставляю себя не думать о том, кто бы это мог быть, потому что, думая, как бы признаю, что они взяли надо мной верх.
Извини, друг, но Брюс Робертсон сделан из материала покрепче, его так просто не расколешь.
Неудачная попыточка!
Ха. Не вышло. Со мной Джилли... Джилли из Бата... ну... ну... давай же, сучка... слухи распространяет Леннокс... так, девочка, так, у тебя такие роскошные соски... хочешь, я их пососу и оближу... Тоул... ублюдок притворяется, что он выше всех, выше остальных... на хуй их всех, давай, Джилли... Роббо сделает тебе хорошо... держу пари, ты бреешь свою мышку... вот если бы еще стащила эти трусики... НАГЛЫЙ УБЛЮДОК ГИЛЛМАН! А я еще защищаю его! Нет, нет, здесь только мы вдвоем, я и Джилли, только она, только эта плоть... только ради меня... на хуй всех остальных, кто читает «Сан». Ты снялась для Роббо... это наш маленький секрет... наше тайное любовное послание... ну же, детка, возьми Брюса, прими его всего...
- Ну... ну...
Испускаю настоящий фонтан, и уже никто - никакие Тоулы и Ленноксы, Клелланды и Инглисы - не может остановить меня. Ебитесь в рот, придурки... Вам не справиться с Брюсом Робертсоном, завистливые мудаки, ИНСПЕКТОРОМ БРЮСОМ РОБЕРТСОНОМ!
Хорошо пошло...
После рождественского обеда в столовой, который оказался не так уж и плох (Айна приготовила индейку с гарниром), мы с Ленноксом решаем немного оторваться. Начинаем с пивка в Ложе, потом едем к Рэю и попадаем в пургу. Кокаиновую. Мы ослабели, и наркотик даст ощущение силы. Рассказываем Рэю о разговоре с Тоулом. Чувствуем, что несем лишнее, но остановиться уже не можем, потому что паузы тут же начинают заполняться непрошеными мыслями, и нам ничего не остается, как катить дальше. Но граффити в сортире сделаны не Ленноксом. Мы знаем, что будь это он, у него не хватило бы смелости смотреть нам в глаза.
- Знаешь, что он мне сказал?
- Нет, - отвечает Рэй, готовя очередную дозу.
- Он говорит: служба изменилась. А я говорю: как это?
- Вот мудак хуев!
- А он поворачивается и говорит... знаешь, что? Рэй качает головой.
- Он говорит: ты сам выкопал себе яму и не надейся на свои связи, тебе никто не поможет.
- Это он о чем?
Леннокс медленно вдыхает, и глаза у него становятся большие и шальные. К таким глазам хорошо идут его усы. Леннокс-бандитто.
- А я и говорю: ты что имеешь в виду? А он говорит: то, что сказал. Не надейся, что кто-то вытащит тебя из дерьма.
- Наглец, - презрительно бормочет Леннокс.
- Он боится, Рэй. Боится наших связей. Боится нашего влияния на ребят. Придурок пытается подыгрывать и нашим, и вашим. Знаешь, что он сказал, когда я выходил?
- Не-а...
- Сказал, что тебе никакие связи не помогут, и дальше ты не пойдешь.
- Что? Какого хуя...
- Подожди, это еще не все. Он сказал, что связи есть не только у тебя!
- Ха, ха, ха! Вот же урод! Надо же... Ну, я тебе так скажу: этого придурка нельзя принимать всерьез.
- Верно, Рэй. Мне так и хотелось сказать: тебя же никто не принимает всерьез. Я едва не рассмеялся ему в харю.
Рэй улыбается, и в комнате ненадолго устанавливается тишина. Я чувствую, почти слышу, как шевелятся у недоумка мозги.
- Послушай, Роббо, хочу кое-что тебе сказать. - Он понижает голос. - Только не пойми меня неправильно. Я потому тебя и предупреждаю, чтобы ты чего не подумал. Я тоже не собираюсь засиживаться на месте, но в ближайшие годы мне здесь ничего не светит. Не хватает опыта.
Вот же наглец. Только вчера заделался детективом-сержантом, а уже метит в инспектора. С его-то опытом.
- Ну, Рэй, даже не знаю. Все ведь дело в том, насколько ты хорош.
- Я вот подумываю, не подать ли мне заявление на повышение. Как-никак сейчас реорганизация... Понятно, шансов у меня мало, зато я буду знать, какие предъявляются требования, поднаберусь опыта. Будет жалко, если через пару лет представится реальная возможность, завалиться только из-за недостатка опыта собеседования. Как ты считаешь?
Как я считаю? Я так считаю, что больно уж ты хитер. Но на хитрую жопу...
- А почему бы и нет? - Я киваю. - Вреда от этого уж точно никакого не будет.
Итак, на наше место навострился еще и Рэй Леннокс. Хитрожопый Разъебай Леннокс. Леннокс Сексуальный Гигант в клубе и столовой. Леннокс Жополиз в кабинете Тоула. Леннокс-Где-Твоя-Кнопка, когда дело доходит до того, чтобы отодрать сучку Ширли.
Леннокс-Предатель.
- Неплохая идея, Рэй, - повторяем мы, - и ты в любом случае ничем не рискуешь, а на будущее место застолбишь.
- Спасибо, Роббо. Просто подумал, надо же им показать, кто такой Рэй Леннокс. Пусть видят, что это не какой-нибудь хуй с горы.
Он улыбается и начинает готовить еще одну дозу. Коварный Леннокс.
Я дожидаюсь, пока он идет в туалет, и с удовольствием наблюдаю, как съеживается, уступая жару моей сигареты, ткань красного чехла его подушечки... Делаю еще несколько дырок и переворачиваю ее.
Веселого Рождества, мистер Леннокс.
РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ПОКУПКИ
Хитрожопый Леннокс мало того что подбросил бомбочку, сообщив о своем намерении перехватить гребаную работу, так еще и набрался наглости выгнать меня на улицу под предлогом того, что ему надо отправляться на рождественский обед в родительский дом. Ну и хуй с ним, мне все равно надо пройтись но магазинам. Сегодня они работают допоздна. Принимаю пинту у старика Алана Андерсона, потом подкрепляюсь коксом в сортире. Без дозы я это испытание не выдержу. Спускаюсь к Сент-Джсймс Центру. Ебаное Рождество. Надо купить что-то ребенку...
На глаза попадается вывеска «Си&Эй», и я вспоминаю, что не мешало бы обзавестись новыми брюками. Все мои старые малость подванивают, а носить джинсы меня никто не заставит - я же не наркоман какой. Хватаю коричневые, выглядящие на мой размер - двадцать восемь в поясе, не зауженные, - и передаю кассирше кредитную карточку. Лимит превышен, и мне приходится пережить очередное унижение. Расплачиваюсь по Свитчу и поскорее выхожу, громко сообщая:
- Движение денежной наличности. Я вам не какой-то наркоман. Обеспеченный человек! Обеспеченный человек!
Но падальщики уже кружат над головой. Никак не могу найти отдел игрушек. Где же... где...
ДАМСКАЯ МОДА
Может, купить что-нибудь для Кэрол. Что-нибудь красивое. К Рождеству для Кэрол.
Но как тут что-то купишь, если кругом толпы народа и прочее дерьмо. Сворачиваю в сортир и подкрепляюсь кокаином.
Выхожу и стою один, как мудак, а люди движутся туда-сюда, во всех направлениях и пялятся куда угодно, но только не на меня. Пожалуйста, кто-нибудь, посмотрите на меня. Одна сучка в кожаных брючках поворачивается, но тут же отводит взгляд в сторону. ДРУГИЕ ТОВАРЫ: ГАЛАНТЕРЕЯ ПРЯЖА ПЛАТЕЛЬНЫЕ ТКАНИ КОЛЛЕКЦИИ... Послушайте, мадам, поднимитесь на этаж выше, там, за КАРТАМИ И ПОТЕРЯННЫМИ ДУШАМИ...
И тут я замечаю его: черный бумажный подарочный пакет за два тридцать пять... пакет для небольших подарков... подарков... подарки... лучше давать, чем принимать... они еще будут... жирный, потный карлик сплевывает в платок... равнодушная процессия тупых овец, поднимающихся вверх по эскалатору... здоровущая корова, при виде которой хочется крикнуть ДАЙ ЖЕ МНЕ или просто посмотри на меня пожалуйста полиция пожалуйста посмотри на меня.
Чувствую чью-то руку на плече. Кто-то спрашивает, в порядке ли я сэр, и я отстраняюсь, выхватываю удостоверение и кричу:
- Полиция! Будем взаимно вежливы...
И вот я уже двигаюсь к выходу из дворца властелина громадного храма нашего христианского Бога повелевающего тратить потреблять расходовать конкурировать и выбираюсь на улицу где недопущенные в храм хмыри выпрашивают подаяние...
Где я? Я дома. Без всяких подарков, если не считать брюк.
Подарков нет.
Все равно мне их никто не дарит.
Не уснуть. Нет. Отмеряю дозу и смотрю какую-то порнушку. Даже подрочить не получается, и это меня добивает. Прячу подальше испорченный прибор и смотрю записанные в субботу ночные программы С Джимом Дэвидсоном. Хороший комик, указывает дерьму, где его место, но пидеры на Би-би-си не дают ему развернуться вовсю. Время идет, и вот уже рассвет, и можно без всякого опасения уснуть.
НЕ СПИТСЯ
Так и не уснул.
Вот оно и пришло, Веселое Рождество, и все веселятся...
Кто-то, может быть, и веселится, но не мы. Нам приходится работать. Как ни крути, а эти дурацкие формуляры ОТА 1-7 сами собой не заполняются. День только начался, а мы с Гасом Бэйном уже кружим по пустынным улицам в надежде хоть немного размяться. Преступный элемент никогда не расслабляется ради таких пустяков, как Рождество, и не позволяет расслабляться нам.
Найти наших клиентов в этом городе совсем не трудно. Они распределяются по районам в зависимости от специализации, хотя из-за переустройства городского центра в последнее время некоторым пришлось поменять места дислокации.
На наркоманов никто внимания не обращает: эти держатся сами по себе и живут по своим законам. Все, что от них требуется, это не соваться в центр города, а там, на окраине, делайте I собой, что хотите: травитесь дешевым алкоголем и сигаретами, нюхайте клей, набивайте брюхо жирной жратвой. Нетерпимость к преступности распространяется только на центр города, а на окраинах и в пригородах действует правило laissez-faire. Такова политика наступающего двадцать первого века. Тони Блэр дело понимает правильно: выгнать всю эту вшивоту из городских центров. Бедняки, отвалите в сторонку - у нас I воя вечеринка, а вы устраивайте свою.
Мы с Гасом ранние пташки. Не могу сказать, что мне это так сильно нравится. Если б мог, лучше бы поспал, но по ночам в голове у меня звучат голоса, да и как уснешь, когда внутри копошится мерзкая, пожирающая тебя тварь. Ночь - время приступов беспокойства. Я бы предпочел, чтобы день длился все двадцать четыре часа. Гас тоже мучается от бессонницы, особенно сейчас, когда вот-вот решится вопрос с повышением. Мы оба приходим на работу пораньше, чтобы попасть на глаза начальству. Я иногда даже оставляю машину на служебной стоянке ради создания иллюзии присутствия. При этом не важно, делаешь ты что-то или нет, главное - помозолить глаза, пораньше прийти и попозже уйти. Такая тактика приносит дивиденды, яркий пример чему Тоул, которого все знали как последнего распиздяя и который так высоко взлетел. Ничего, он еще свое получит.
Утро сырое, холодное и унылое.
- С Рождеством, Брюс, - говорит, едва увидев меня, Гас.
- И тебя тоже, Гас.
Он хочет начать пораньше и закончить засветло, чтобы успеть к семейному обеду. Я же хочу начать пораньше и не заканчивать вообще: пусть бы это гребаное дежурство длилось вечно.
- Какие планы, Брюс? - спрашивает он.
- Как обычно, Гас, побыть с семьей. А у тебя?
- То же самое. Эдит собирается приготовить индейку. Сегодня у нее помощница, Сара, жена Малколма. Приедут Энгус и Фиона. Все с детьми. Эдит сделает свое подогретое вино с пряностями. Не удивлюсь, если к вечеру всех будет слегка штормить. Вот я и подумал, что лучше убраться из дома с утра пораньше и никому не мешать, а потом уже прийти на готовенькое.
Я молча киваю.
Жену Гаса, Эдит, я видел, наверное, пару раз. Веселая, добродушная. Представляю, как они соберутся за праздничным столом: она, мистер Сексуальный Гигант Гас и их семейка. Теперь понятно, почему у его старушки на лице довольная улыбка. Любая была бы довольна, кабы ее драл такой жеребец. Но вы бы посмотрели на эту Эдит - кусок падали, замаскированный под баранью ногу. Мне иногда даже становится жалко парика Гаса. Что толку в большой ложке, если тебе каждый день приходится довольствоваться одной и той же давно остывшей похлебкой.
Так говорит Брюс Робертсон.
Мы заходим в уже открывшийся бар. Одна его половина занята полицейскими из соседнего участка. Большинство из них только сменились и еще не успели переодеться, так что с ними и разговаривать не о чем. Мы коротко, с серьезным видом киваем, и некоторые, у которых рыльце в пушку, поспешно допивают и удаляются, вероятно, предположив, что управление проводит какое-то внутреннее расследование. Их никто не удерживает. Кое-кого я узнаю, а физиономия одного выглядит совершенно незнакомой.
На другой половине бара сосредоточились те, с кем мы боремся. За бильярдным столом напротив вижу старого приятеля. Точно, один из Бегби. Их трое братьев, так что это либо Джозеф, либо Фрэнсис, либо Шон. Они все похожи друг на [руга. По-моему, Фрэнсис, самый худший из троих. Тот еще мерзавец. Ублюдок смотрит на нас и тут же отворачивается. Напуган до смерти. Спроси его сейчас, где он был, когда застрелили Джона Леннона, и сукин сын вспомнит, что гонял шары в «Воллей» и у него есть куча свидетелей.
А вот моего дружка Окки что-то не видать.
- Не сделать ли нам перерывчик, а, Гас? А потом наведаемся к нему домой. Посмотрим, не потягивает ли он какую
малолетку.
- Хорошо, Брюс, - улыбается Гас.
Славный он парень, старина Гас. Вроде бы заботливый дедушка, но если вцепится в кого, то уже не выпустит. Для таких мудаков, как он, работа не просто работа. Эти набожные ребята люто ненавидят всех, кто преступает черту закона. Проблема только в том, что порой Гас проявляет излишнее христианское сострадание.
Отправляемся еще в одно занюханное заведение в районе доков. Здесь тоже всегда открыто, даже по праздникам. Что бы мы делали без таких вот забегаловок.
- Ты слышал, что наш молодой, Рэй Леннокс, собирается подать заявление на повышение? - спрашиваю я.
- Я его понимаю; парень хочет засветиться на будущее.
- А по-моему, это проявление неуважения к таким, как мы, Гас. Рэй показывает, что не считается с нами.
- Думаешь?
- Я полагал, что тебе такое не понравится больше всех. Видишь ли, классическая тактика при подборе кадров состоит в том, чтобы сократить число претендентов. Выбирать из трех всегда труднее, чем из двух. Было трое: я, ты и Арнотт. Инглиса можно в расчет не принимать, педрилу не поставят на должность ни при каком раскладе.
Гас кивает, лицо у него становится озабоченным.
- Теперь появляется Леннокс и говорит: я тоже хочу, не забудьте про меня. Что скажут эти мудаки в аттестационной комиссии? Они скажут: да, хватало проблем с тремя, так еще и четвертый нарисовался. В таких случаях применяется стандартная практика: выбрасываются самый молодой и самый старший, так что остаются опять же двое. Мне бы, конечно, стоило сказать Ленноксу спасибо, как-никак он вышибает фаворита.
Я хмуро качаю головой.
Вид у Гаса такой, словно его только что огрели мешком по голове.
- Какого хуя...
- Старый прием, Гас, - говорю я, - стандартная практика. Правила везде одинаковые. Может, ему Драммонд посоветовала. Она и сама похожим образом пролезла. Да перестань, Гас, ты же сам видишь, как спелась эта парочка. Уж они своего не упустят. Теперь все не так, как раньше, в наши времена. И масоны теперь другие. Новые лейбористы, новые масоны. Молодежь тащит перышки в свое гнездо.
Гас изумлен, но мало-помалу до него начинает доходить. Он медленно качает головой, словно уже видит, как тридцать лет службы с бульканьем уходят в канализацию.
- А сколько они тут прослужили? Без году неделю. - Я презрительно усмехаюсь. - Без году неделю.
Нам приносят заказ: яичницу, фасоль, бекон, помидоры, кровяную колбасу и булочки, но у Гаса, похоже, пропал аппетит.
- Ты действительно считаешь, что он ведет такую игру? Он кривится так, словно каждое слово - пластырь, срываемый с открытой раны.
- Сукой буду, - киваю я. - Передай кетчуп.
В машине Гас по большей части молчит. Может, старый придурок этого и не заслуживает, но его надо держать на местe. Пусть понервничает, попереживает, потеряет веру в себя, а мотом, глядишь, и вышибет себе мозги, так и не дотянув до собеседования.
Останавливаемся у магазина, торгующего подержанной мебелью. Когда-то здесь заправлял Рэб Вэнс, но потом, в один прекрасный день, Франко Бегби и Алекс Сеттерингтон отправили старика на покой. Просто пришли и сказали, что берут помещение в аренду. Рэб все равно был мусором, но совершенно безобидным парнем, просто вылитый Кларк Кент. Теперь здесь продают наркотики; это ясно уже хотя бы по тому, какое дерьмо сюда заносит: Кесбо Хэлкроу, Нелли Макинтош, Спад Мерфи, Саймон Уильямсон, Рейми Эйрли, Джюс Терри и прочий сброд. Не думаю, что эту шваль привлекают старые костюмчики или побывавшие в употреблении холодильники. Бегби и Сеттерингтон считают себя большими умниками и думают, что никто ничего не заподозрит, если они встречаются с клиентом в пабе на углу или забегаловке через дорогу. Ошибочка! Я прижму их вонючие задницы! Но только мы не собираемся брать этих мудаков на мелочах. Нет, мы покончим с ними раз и навсегда.
В первую очередь с Сеттерингтоном, В прошлый раз ему удалось выкрутиться благодаря Конраду Доналдсону, но теперь старый фокус не пройдет. Можете не беспокоиться.
Поднимаемся к Окки, но того нет дома. Ничего удивительною, сутенеришка наверняка проводит Рождество в семейном кругу.
- Послушай, Гас, я бы хотел проследить за Лексо Сеттерингтоном. О Франко думать нечего, он парень предсказуемый. Но за Лексо нужен глаз да глаз. И поглядывай, не появится ли Окки.
- Сделаю, Брюс. Если Сеттерингтон попробует что-то провернуть, я буду знать.
В управлении сегодня хуй кого найдешь, а значит, все звонки будут идти ко мне. И что же мне делать? Мчаться по первому зову, чтобы предотвратить кровопролитие в какой-нибудь развоевавшейся по случаю Рождества семейке? Ну уж нет. Для этого есть другие. Пусть Тоул принимает меры. А то уж больно хорошо устроился. Сценарист. Да, интересно. Как ни хочу я увидеть за решеткой таких, как Горман, Сеттерингтон и Бегби, но куда больше меня бы порадовало, окажись на их месте Тоул и Ниддри.
Отработав свое - рождественское дежурство оплачивается вдвойне, - мы с Гасом отправляемся по домам. Праздник.
Дома готовлю тост к рождественскому обеду. На автоответчике сообщение. Тоненький усталый девичий голосок:
- С Рождеством, папа.
Надеюсь, Санта был милостив к ней, потому что я точно не был.
Сижу перед камином с включенным телевизором. Показывают фильм про Джеймса Бонда, который я видел, наверно, миллион раз. Бонда играет Шон Коннери. Правильно сделал, что съебался из Шотландии и не спешит возвращаться. Заявился на десять минут, сказал этим придуркам, что им нужен парламент, и поспешил убраться! А уж они, недоделки гребаные, так счастливы!
Разогреваю фасоль и подбрасываю в огонь еще парочку листов из рукописи. Одно удовольствие смотреть, как они горят. Но тут внимание привлекает следующая страница.
Офис Билла Тила. День.
Строгий, чисто функциональный кабинет. На столе семейная фотография. Билл Тил - приятный, вежливый мужчина средних лет. Он не похож но. типичного копа и скорее напоминает интеллектуала. В кабинет входит изящная, привлекательная женщина с папкой в руке. Это Аннабель Дрейпер.
(Билл)
- Аннабель...
(Аннабель)
- Билл, прошлой ночью...
(Билл)
- Аннабель... прошлая ночь... Я хочу сказать, что все пошло
не совсем так... У меня и в мыслях не было...
(Аннабель)
- Скажи, Билл. Просто скажи. Ты много чего сказал вчера.
Но только до тога, как получил, что хотел.
(Билл)
- Боже, Анна, я...
(Аннабель)
Ты не думал и не хотел, чтобы мы влюбились.
(Билл)
Черт возьми, Анна, мы же взрослые люди. Я женатый мужчина и вообще гожусь тебе в отцы. Мы же профессионалы, мы полицейские. Прошлая ночь... Из интеркома слышится глухой, бесстрастный монотонный голос. Это сержант Бретт Дэвидсон.
(Бретт)
- Шеф, это Бретт. Мы опознали подозреваемого. Думаю, вам стоит зайти и посмотреть.
(Билл)
- О\'кей, Бретт, уже иду. Выключает интерком.
(Билл)
- С этим придется подождать, юная леди.
(Аннабель)
- О, как удобно. Полагаю, ты.
(Билл)
- Все, сержант Дрейпер! Вы свободны! Аннабель поворачивается и выходит, хлопая дверью.
И что же это мы здесь, мать вашу, имеем? Надо ли понимать так, что Тоул дерет Драммонд или все это только благие пожелания, больные фантазии мерзкого ублюдка? Я вдруг чувствую, как во мне просыпается интерес к карьере начинающего сценариста мистера Тоула!
Рукопись сползает на пол, но я решаю, что не буду пока ее сжигать. Бретт Дэвидсон... глухой монотонный голос... мать твою, Тоул! Вот же наглец! Поднимаю с пола папку и начинаю листать страницы, отыскивая другие упоминания о Бретте Дэвидсоне, однако скоро останавливаюсь. Нет. Если только я уступлю собственному любопытству и начну читать, то тем самым признаю победу Тоула. В конце концов я и спер-то ее, чтобы досадить Тоулу, но совсем не для того, чтобы Тоул досаждал мне.
Нужно быть сильным. Слабый заглянул бы в рукопись. Нужно быть сильным.
Швыряю папку в огонь и с нарастающей паникой наблюдаю, как «кирпич» начинает темнеть, а листы скручиваются от краев. Пальцы сжимают подлокотники кресла.
В какой-то момент
(подкинь угольку, Брюс, подкинь угольку, добавь грязного черного угля. Топливом всегда был уголь. Есть.) Оставаться в одиночестве выше всяких сил. Сажусь в машину и еду по пустынному, кажущемуся покинутым городу, сам не зная, куда и зачем. Потом меня как будто озаряет, и я поворачиваю в южный пригород. На полпути вспоминаю, что Клелла перевели, и качу к Королевской Эдинбургской больнице в Морнингсайде.
Пациентов в клинике Артура Доу немного, а тс, что есть, настоящие комики. Один из них старина Клелл. Странно, но после перехода из отдела тяжких преступлений в дорожный он превратился прямо-таки в комок нервов. Впрочем, мне наплевать. Я приехал только для того, чтобы поразвлечься за его счет, а еще потому, что мне больше нечем заняться.
- Хорошо, что заглянул в такой день, Брюс, - ровным, безжизненным голосом говорит Клелл. - Спасибо.
Интересно, думаю я, он говорит это, потому что накачан таблетками или потому что действительно понимает, зачем я здесь. Хотя... какая мне, на хуй, разница.
Он начинает нести бредятину, ожидая, что я сяду и стану его слушать, как какой-нибудь гребаный священник.
- Особо тяжкие... столько всякого дерьма... день за днем, каждый день... рано или поздно сказывается. Я думал, привыкну, стану циничнее, жестче, пройдя через все это...
Замечаю сексуальную пташку в халатике медсестры. М-м-м.
- Какая куколка, Клелл! Ну, ты неплохо здесь устроился!
- ...не думал, что будет так тяжко... семь лет в трубу... два брака... пил как сапожник... надо было понять...
- И такие за тобой ухаживают? Ну, теперь я не удивляюсь, что ты решил задержаться здесь на Рождество.
- ...и только когда решил перевестись в дорожный отдел... к нормальному не так-то легко привыкнуть, Брюс...
- Как думаешь, у нее есть дружок? Должен быть, при такой-то заднице!
- ...так что я просто плачу за свои грехи, Брюс... за все приходится платить...
А куколка действительно хороша. Йо-хо-хо!
- Извини, Клелл, в чем дело? Надо же кому-то и вставать под пули. Лично я ни за что бы не заделался клерком. Тихая работа не для меня.
- Нет, Брюс, проблема не в том, в какой отдел переведешься... Прошлое все равно тебя настигнет. Они возвращаются, Брюс. Трупы. Изувеченные детишки. Все они... изуродованные, изувеченные... И я все время думаю: почему? Так не должно быть... так не должно быть... почему?
Он хватает меня за руку и смотрит прямо в лицо, но я-то смотрю мимо, на медсестру. На ней чулки или, может, колготки, но мне хочется думать, что это чулки, и на них шов, идущий сверху донизу и подчеркивающий изящность лодыжек, бедер и уходящий прямо... уф! Разве Клеллу что скажешь? Он пристально всматривается в меня и все шепчет: «Почему?» Я бы ему ответил. Просто и ясно. Объяснил бы в двух словах: естественный отбор, приятель, естественный отбор. Изуродованные, изувеченные отправляются к стенке, и среди них ты, мой друг. Правила везде одинаковые. Клелл всегда был чувствительным слабаком под маской клоуна. Не тот темперамент, нервы слабоваты, духу не хватает. Я бы назвал это «фактором Инглиса». Лично я предпочитаю разгребать тела, чем груды бумаг.
До меня вдруг доходит, что я и сам не знаю, зачем сюда приперся. Чувствую себя Рольфом Харрисом, или как там зовут того придурка, что навещает больных детишек в больницах на Рождество. Только передо мной большой ребенок, не способный делать мужскую работу.
- Надо идти, Клелл, - говорю я, не без усилий освобождая руку. - Кэрол, должно быть, уже поставила на стол индейку. Знаешь, ты можешь назвать меня традиционалистом, но в семейном рождественском обеде что-то есть.
- А вот моя Джеки так и не пришла. Позвонила, но не пришла...
- Ты в надежных руках, Клелл, - говорю я и снова вижу ту медсестричку. - Особенно с такой крошкой! Сам бы с удовольствием покувыркался с ней на кровати... да что там, даже задницу под клизму подставил бы! И ей бы вставил куда надо! Ладно, Клелл, пока. Веселого Рождества! Выше клюв! - Я подмигиваю и выхожу их палаты. - Мой бы точно не опускался! В таком-то месте!
Оставив за дверью несвязные бормотания, замечаю, что сестры уже начали разносить беспомощным лунатикам рождественские угощения. Большая часть здешних обитателей - это страдающие анорексией юные недоумки, наркоманы и прочий сброд, те, кто ни хрена не может приспособиться к жизни. Я их называю неадекватами. Будь моя воля, дал бы всем коленом под зад и отправил на улицу, а не тратил на них денежки налогоплательщиков. Их здесь, бля, лелеют, подстригают, угощают индейкой, и делают все это такие цыпочки в чулочках! Просто позор! Всем бы так!
Прикидываю, не прихватить ли с собой один из подносов, но вокруг слишком много персонала.
Еду домой и заново развожу огонь в камине. От рукописи Тоула осталась черная горка пепла. Подогреваю фасоль, посыпаю карри и готовлю тосты. Слушаю тупую, богатую, расфуфыренную старуху, которая несет свою обычную чушь. Да, я масон, я принес клятву верности короне как институту, но как поди члены королевской семейки представляют собой самое жалкoe скопище недоумков, которые когда-либо ходили по третьей планете Солнечной системы.
К счастью, в рождественскую ночь клуб на Шрабхилле всегда открыт, так что отправляюсь туда. Народу, правда, немного, но брат Блейдс на месте, и мы с ним даем жару. Исполняем Боже, спаси королеву». Он бормочет что-то о Банти, как они поссорились, поминает се мать, но у меня в голове ничего не задерживается. Теряю Блейдси и выхожу на улицу. Холод приводит меня в чувство, я беру такси и возвращаюсь домой. Заваливаюсь, врубаю еще кокаина и выпиваю бутылку пива. Ставлю на полную мощь «Ван Хален» и пытаюсь воспроизвести цыплячий танец Джимми Пейджа. В промежутке между треками слышу громкий стук в дверь.
На крыльце Стронак и его жена. Оба в тренировочных костюмах. У него завтра игра, вспоминаю я. Вроде бы по случаю Дня рождественских подарков. Они что-то говорят, рты открываются, как у рыб, но я ничего не слышу, потому что уже пошел следующий трек «Женщин и Детей». Звучит действительно неслабо. Поднимаю руку, призывая их помолчать, захожу в дом, приглушаю звук и снова выхожу на крыльцо.
- С Рождеством, Том! Джули! - кричу я.
- Боже, Брюс! Остуди мотор! Мы пытаемся хоть немного поспать! - ноет Стронак, заглядывая в мои глаза и стараясь
найти там сочувствие его тяжкой доле.
- Какого хуя вы нарушаете границы частных владений! Стронак! Хочешь подать жалобу на превышение уровня шума,
позвони в гребаную полицию! Сегодня, мать вашу, праздник!
Толкаю его в грудь, и Стронак делает шаг назад и едва не падает со ступенек. Я захлопываю дверь прямо перед его тупой харей.