– Можно посмотреть?

Я иду за ней через спальню в смежную комнату поменьше, прикидывая, что такая квартира должна стоить не меньше трехсот долларов в месяц, а может, и больше. Отец платил за дом всего шестьдесят шесть долларов. В углу кроватка, другие детские штучки и странный обобщенный запах, который всегда собирается вокруг младенца и того, что его окружает. Я слышу дыхание, но ребенка почти не вижу. Невнятные очертания маленькой головки.

– Мое?

Она закуривает новую сигарету, и мы бесшумно выходим в гостиную. У нее на халате красивый желтый узор, а ковер толстый, очень мягкий и кажется невесомым. Мы садимся и смотрим друг на друга.

– Кажется… я не знаю. Родители думают, что да.

– Сколько у тебя вариантов?

– Не твое дело.

Она краснеет и смотрит в потолок. Комната застывает.

– Дай что-нибудь выпить?

Она наливает мне бурбон, сверху на дюйм воды без льда, как я пил раньше. Она заводит разговор о том, как трудно найти человека, чтобы помогал с уборкой, готовил обед и оставался с ребенком. Есть лишняя спальня, но никто не хочет «с проживанием». Я слушаю очень внимательно, сосредоточенно и выпиваю бурбон несколькими глотками. Еще немного химии, и мое усталое тело нашинкуется ломтиками вяленого мяса. Она по-прежнему смотрит в потолок и теперь говорит о том, как любит ребенка, о последнем приезде родителей и что она, наверное, поселится в Сан-Франциско и найдет там себе какое-нибудь занятие. Халат на коленях расходится, и я завожусь, несмотря на все, что было с Лори. Подхожу к ней, наклоняюсь и целую ее в шею. Духи и соль.

– Тебе нужно поспать.

Она встает и ведет меня в гостевую спальню. Я раздеваюсь, и она говорит, чтобы я шел в душ, иначе потом комнату будет не проветрить. В душе я чуть не засыпаю под дождем из воды и пара. Выхожу, под ее взглядом вытираюсь, валюсь в постель и мгновенно отрубаюсь.



Выйдя из воды, я понял по теням и по солнцу, что выбился из расписания: предполагаемый круг пройден всего лишь наполовину. Теперь нужно чуть ли не бежать, только тогда, если повезет, я вернусь к палатке до темноты. Я доел остатки изюма и стал думать о том, насколько все это не важно; если я буду продолжать заниматься хуйней, настоящий лес раздавит меня за месяц. На меня работали разве что бесшабашность и относительно крепкое здоровье, но я не обладал и долей той осмотрительности, что присуща всем хорошим лесникам. Тот случай, когда Бог не любит дураков и пьяниц. Разве только из них выйдет пища для животных и удобрение. На дальнем краю озера мелькнул черный зверь. Безобидный барибал, почуял мой запах, лишь подойдя к берегу. У меня нет практической сметки изыскателя и путешественника, и я знал всего нескольких людей, относительно уверенно чувствовавших себя среди дикой природы. Нужно держать в голове огромное множество самых разных вещей: что есть, где укрываться, как выслеживать дичь и еще много частей того знания, что дается хитростью и почти инстинктивной открытостью ко всему вокруг. В Монтане я едва не шагнул с утеса, замечтавшись об особенно плоской заднице одной шлюхи. Слишком много мускулов, как у балерины. В следующий раз надо будет выбрать другую, и вот под ногами тысячефутовый провал в пустоту. Какие корни я буду есть? Чем будет питаться мое тело, когда закончатся двадцать фунтов жира на животе? Запасная покрышка, как говорится. Я представил, как ползаю голодный по лесу, с диким рычанием набрасываюсь на старого больного опоссума и проигрываю схватку. Лапы и морда все искусаны. Я забросил леску с грузилом в надежде, что мое купание не прогнало всю рыбу к противоположному берегу. Затем отправился через болото собирать хворост, которого нужно много, как можно больше, ибо мне предстояла долгая и очень неуютная ночь.



Барбара разбудила меня, когда вошла в комнату с томатным соком, кофе и двумя таблетками аспирина, справедливо рассудив, что они могут понадобиться. Дело к вечеру, в каждом виске по ржавому гвоздю.

– Дай чего-нибудь выпить.

– Сначала поешь.

– Да нет. Воды.

Она принесла стакан воды со льдом и села на кровать. Я закрыл лицо подушкой и застонал. Нужна химия.

– Замолчи. Нянька еще здесь.

Пожилая негритянка просунула голову в дверь, сказала, что дитя уснуло и она уходит. Барбара вышла, а я перевернулся на бок и стал слушать, как кричит, скрипит и трется мой мозг. В животе разливалась желчь, а в горле до сих пор чувствовалась смесь гашиша и бурбона. Встал, почистил зубы и заметил, что кожа приобрела желтоватый оттенок. Обратно в постель, я очень хотел, чтобы эта постель была моей, выглянул из-под подушки, чтобы еще раз удостовериться, где я. О боже, никогда больше не возьму в рот ничего, кроме пищи и воды. Больная темнота. Зажмурься, и ты увидишь, как в стеклообразной субстанции дрейфуют звезды, красные точки и мелкие волокна. Слепой глаз видит больше интересных штук, чем плотно закрытый, а еще он может повернуться и рисовать что-то свое в черноте черепа. Дверь опять открылась, я приподнял подушку. Барбара протянула мне яичный коктейль.

– Я возьму тебе билет на самолет.

– Хуйня.

– Я не хочу, чтобы ты здесь оставался. Я этого не выдержу.

– Я и так не останусь. Пресмыкаться перед твоими джентльменами.

– Замолчи.

– Ты это уже сегодня говорила.

Казалось, она вот-вот заплачет – я перевернулся и попросил почесать мне спину. Она принесла из ванной какой-то крем и стала долго, медленно массировать мне плечи и спину. Раньше мы часто делали друг другу массаж, притворяясь, что вовсе не думаем о сексе до того момента, когда ожидание становилось невыносимым.

– Давай, ты сядешь мне на голову.

– Не надо.

– Почему?

– Не знаю. Не хочу.

– Пожалуйста.

– С какой стати?

– Тебе же нравится, когда лижут.

– У тебя грязь во рту.

– Тогда ты мне пососи.

– Нельзя ли поласковее?

– Вот ты и пососи мне поласковее. У меня болит голова.

Она встала с кровати, подошла к окну, задвинула шторы. Слышно было, что на улице час пик, шум городского транспорта. Домой по запаршивевшему городу, ужинать после целого дня скуки и прожигания бумаги. Боб, заклей эти конверты и залей чернил в кулер. Да, сэр. Она встала на колени рядом с кроватью и потянула простыню. У меня сейчас подогнутся пальцы на ногах, и они подгибаются, как только – влажное тепло, легкие толчки языка и зубов. Еще, пожалуйста, мне нравится этот теплый шум. Указательный палец там, где он должен быть, большой судорожно подергивается. Пожалуйста, залезай в постель, я тебе тоже сделаю. Приглушенное «нет». Скажи, Патрис Лумумба или Роберт Руарк,[112] старая шутка. Бессловесно. В полутьме я, насколько могу, стараюсь рассмотреть, но долго держаться не получается. Зрелище меня взрывает. Она уходит в ванную, и я слышу, как льется вода, мне уже намного лучше, похмелье отпустило, подушка опять у меня на лице, и я в превосходной мягкой тьме. Возвращается Барбара, включает свет и улыбается. Мне больно, как это часто бывало год назад. Она мила, обаятельна, застенчива, и в голове у нее убогий апатичный мусор; каждую неделю психоаналитику уходит сумма, на которую кое-кто мог бы жить припеваючи. Робость с теми, кому она отдавала свое тело, была не настолько сильна, чтобы как-то ей повредить, однако это подрывает мои смутно кальвинистские устои. Она говорила, что не будет так делать, когда выйдет замуж, но ведь почти все они – просто старые друзья из Атланты. И она не может им отказать, ведь они такие милые и такие давние друзья. Она подошла к кровати и спросила, что я хочу на ужин. Я не мог сейчас думать ни о еде, ни о том, чтобы отправиться домой, ни о чем-то еще. Я вцепился ей в запястье и потянул к себе; она сопротивлялась.

– Нет.

– Почему?

Я силой уложил ее в кровать. Я думал, что только посмотрю в последний раз на ее тело, но это была ложь, я знал – мне нужна месть за наставленные рога, за изнурительные часы беспримесной ревности.

– Разденься.

Она встала, быстро сбросила юбку и свитер, в одном белье подошла к лампе. Трусики были голубые.

– Не надо. Не выключай.

Она постояла, уперев руки в бедра, затем повернулась и, опустив голову, подошла к кровати. Я знал, что она плачет. Я поднялся, снял с нее лифчик, очень медленно, потом встал на колени и стянул трусики. Она стояла очень напряженно и не сдвинула с места ноги, так что, не вставая с коленей, я разорвал трусики пополам. Я стал целовать ее, держась руками за бедра, – между ног восхитительный вкус фиалковой соли, которую она всегда сыпала в ванну. Потом целовал и лизал ее во всех позах, которые только мог придумать, и не знаю, сколько прошло времени. В конце концов она расслабилась, но так ничего и не сказала. Как балерина из фильма «Сказки Гофмана». Я поставил ее на четвереньки, поцеловал и с силой вошел, разглядывая себя самого, ее гладкие ягодицы, мои руки на ее белой коже и ее изящную спину. Вытащил и медленно вошел анально, зная, как сильно она это презирает. Она плакала, и мною начало овладевать отчаяние. Я сел на пятки, а она повалилась на бок. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, затем она протянула ко мне руки.

Я лежу, слушая, как она опять плещется в ванной, настолько погруженный в меланхолию, что не могу даже сглотнуть. Она прошла через комнату в желтом халате, на меня даже не взглянула. Я встал, оделся, закурил сигарету и выглянул сквозь жалюзи на улицу. Через дорогу французский ресторан и выходящие из такси люди; мерзкое заведение, где меня сажали у самого туалета, а тарелки шваркали на столик с презрительным грохотом. Мы сводили туда ее родителей, они держались со мной мягко и любезно, без высокомерия. Я с удивлением узнал, что ее отец – брокер из Атланты и, судя по всему, работать ему необязательно. Видимо, для них не было секретом, что она спала с черными, и я на этом фоне представлялся как бы шагом вперед. У них был грустный вид, но она – их единственный ребенок, а я в то время уже начинал понимать, что, сколько бы денег и власти у людей не было, собственные дети все равно заставят их страдать снова и снова. Мои родители – бедняки, и я тоже немало постарался, чтобы сделать их несчастными. Ее отец спросил меня, что я собираюсь делать со своей жизнью. Или без нее, подумал я тогда, ибо мы приканчивали четвертую бутылку вина, а перед ужином от неловкости первой встречи приговорили несколько мартини. Я объявил, что собираюсь делать карьеру в Организации Объединенных Наций. Слова попросту сорвались у меня с языка, и все трое странно на меня посмотрели. Ее отец сказал, что карьера в ООН – это интересно, хотя, может, и не слишком прибыльно, но я в это время черпал вилкой шоколадный мусс и непроизвольно кусал ее каждый раз, когда подносил ко рту. Хотелось им сказать, что спортивную куртку, которая на мне сейчас надета, их дочь купила для меня сегодня утром в «Триплере». Я стоял перед магазином и ждал. И у меня не хватило пороху сказать, что я намерен сочинить эпическую притчу об упадке Запада, не говоря уже о Севере и Юге, – фактически всего этого ебаного мира. Ее мать держалась непревзойденно элегантно, ничем не показывая, сколько успела выпить. У дверей ресторана Барбара договорилась с матерью отправиться на следующий день за покупками, и мы распрощались: они ушли к «Пьеру», а мы – обратно в квартиру ебаться по-собачьи перед коридорным зеркалом. ООН, однако, и она попросила меня для примера произнести речь. Я сделал вид, что я великий человек, хуй вместо микрофона, и произнес речь о том, что этому миру не хватает лишь одного – десегрегации сортиров. Забудьте про пищу. Она естественным образом приложится.

Я проковылял на кухню, и мы съели яичницу с беконом. Лениво поговорили, затем я пошел в гостиную и забрал куртку. В дверях мы поцеловались, и она стала уговаривать меня взять шестьдесят долларов, чтобы лететь домой самолетом, а не стопить машины. Я посмотрел на три двадцатки и поцеловал ее опять с удушающим чувством повторения. Хотелось сказать, что я все еще ее люблю, но это было бессмысленно и подразумевалось само собой. Она проводила меня до лифта, и последнее, что я увидел, был ее желтый халат в щели между ползущими друг к дружке створками дверей.



Дров хватит, чтобы всю ночь поддерживать огонь, жаль только, я не взял с собой фуфайку. Я наломал для растопки сосновых сучьев и мелких веток. До темноты оставалось еще добрых два часа, но хотелось, чтобы все было готово. На дальнем конце озера над верхушками деревьев уже висела Луна, но сквозь нее можно было смотреть, как сквозь диск из прозрачной бумаги. Рыболовная леска шевелилась, я хватался за нее, однако на этом краю не было заводи, так что приходилось то тянуть, то отпускать. Что-то там есть, и надеюсь, не совсем мелюзга. Я внимательно следил за леской – перспектива просидеть всю ночь с пустым желудком нагоняла на меня ужас. Кто-то говорил, что корни лилий – хорошая еда, но к вечеру похолодало, и лезть в озеро больше не хотелось. Просижу всю ночь, глядя, как Луна погружается в воду, и мечтая оказаться где угодно, хоть в космолете на Луне, которая погружается в озеро. Утонуть на безводной Луне. Я поджег щепки, потом стал постепенно добавлять палки и гнилые, но сухие обломки пней, пока огонь не затрещал, и тогда я подтолкнул поближе крупные поленья – по моим расчетам, они должны гореть всю ночь. Задумался об оленьих отбивных, потом о седле оленя, которое ел у «Люхова».[113] Эта их толпа менестрелей чуть не испортила мне ужин. То-то я мечтал, как огромная рождественская елка свалится им на головы. Леска опять дернулась, и на этот раз на крючке кто-то болтался – маленький американский голец. Для приличного ужина таких нужно штук десять, но я отломал зеленую ветку, проткнул острым концом рыбье горло, протянул через все туловище и стал жарить. Очень неудобно, и будь у меня фольга, я ел бы не горелую, а прекрасную тушеную рыбу. А будь у меня соль, я бы ел сырую рыбу, как проделывал не один раз с солью и несколькими каплями уксуса, научившись такому способу в японских ресторанах. Селедка, которую мы ели каждую субботу и воскресенье, всегда была сырой и плавала в собственном соусе. Отец делал себе сэндвичи с икрой и сырым луком, а дед часто ел на завтрак жареную селедку. Странно, как он дожил до восьмидесяти восьми, поедая столько жареной свинины и особенно свиных бочков, то есть некопченого бекона. И вечно полный рот табака, и солидные дозы неразбавленного виски. Один наш сосед ослеп после неудачной порции домашнего самогона, но у того в голове со Второй мировой сидела металлическая пластинка. Никто особенно не расстроился – до того люди подозревали, что он подсыпает собакам яд, выставляет свое хозяйство напоказ перед школьниками и ебет гернсийских телят. Никогда не испытывал страсти к животным, но читал, что это не такая уж редкость. Блуа. Какая хорошенькая свиноматка. Свиньи так неистовы, а хряки трахаются конвульсивно, брыкаясь, когда кончают, своими розовыми ногами. Вот бы сейчас ломоть копченой ветчины, жевать его холодным и рычать в темноту за костром. Мое мое мое. Моя свинья. Всегда нравились свиньи, лучше бы радикалы обзывали полицейских баранами, или зебрами, или дроздами-красногрудками. Первый дрозд означает снегопад не позже чем через двадцать четыре часа. Я съел свою рыбку, хотя она еще была полусырая. Пошлите фургон за солью, христа ради. Я отодвинулся от костра и растянулся на постели из папоротника, нарванного специально, чтобы не лежать на сырой земле. Я мечтал о своем спальном мешке и о ружье, поскольку боялся темноты, а Луна была еще почти полная. А что если из болота явится модель «Вог» и спросит, как ни в чем не бывало, куда это, черт возьми, ее занесло. Решит, что я смуглый и жутко романтичный дикарь, и мы будем играть с ней в лесных нимф. Короткая дрема, потом пробуждение от шума в зарослях за спиной, нож раскрыт и выставлен вперед еще до того, как окончательно вернулось сознание. Нет никакого шума. Мне нужен телохранитель. Мое тело в ранах и комариных укусах, мне нужны мазь, сигареты и ночной фонарь. Я встал, потянулся, еще раз проверил леску. Луна подвинулась на пятнадцать футов и теперь опять была под водой. На этот раз мне досталась форель побольше, я поджарил ее и слопал быстро и жадно. Тарелку макарон с чесночным соусом и тертым выдержанным сыром «Романо», пожалуйста. А не эту холодную рыбью плоть со вкусом дыма. Я пошевелил большое полено и потыкал им в другое, чтобы нагнать побольше воздуха. Исполнил вокруг костра небольшой танец и завыл во всю глотку. Я все выл и выл, пока не удостоверился внутренне, что все зверье на моей территории должным образом оповещено. Не стоит заниматься этим в Нью-Йорке, а не то зебры скажут: а не оттащить ли нам этого долбаного войщика в Беллвью. Навещал Синди Такую-то (нельзя раскрывать инкогнито), когда она перебрала антидепрессантов. Не хотела больше жить, насколько я понял. Она умница, но слишком домашняя, все рвалась поменять свою жизнь и завести постоянного любовника. Я сказал, что, когда она выпишется, буду заниматься с ней любовью семь дней и семь ночей, но меня хватит только на рейс в один конец. Я очень разборчив, мне нужна Беатриче или Джульетта, не меньше. Добавьте сюда Анук Эме.[114] Я свернулся калачиком на своем папоротнике, влюбленный в тепло костра.



Несколько недель я снимал комнатку в Бронксе на Валентайн-авеню – мне было восемнадцать лет, я приехал в Нью-Йорк навеки, прочь от вульгарного Среднего Запада. Мне понадобилось всего несколько дней, чтобы понять: Бронкс – отнюдь не центр космополитической жизни города. Все эти недели я торчал там лишь потому, что в нескольких кварталах находился коттедж Эдгара Алана По – тот самый, где он жил вместе со своей тринадцатилетней новобрачной. И потом, на переезд не было денег – нужно было дождаться опаздывающего чека за работу на стройке еще в Мичигане. Вот я и ждал, стоял июль, невыносимая жара, несколько раз я добирался в трамвае «Д» до Манхэттена, но на работу меня никто не брал, поскольку я ничего не умел делать. Комната была футов семь на десять, с одиноким стулом, комодом и неудобной кроватью. Окно выходило в переулок и на другой многоквартирный дом, в точности такой же, как мой. На еду я выделял себе доллар в день, и после кварты «Рейнгольда», которую выпивал в один присест, денег хватало разве что на сэндвич. Я худел с угрожающей быстротой, несмотря на то что почти все время лежал в кровати, обливаясь потом, или гулял по Ботаническому саду. Фантазии о сексе и о могуществе – король штата, затем страны и наконец всего мира. Или попросту стать финансистом, как тот мужик, которого я видел на Уолл-стрит: разговаривал по телефону с заднего сиденья лимузина – наверняка давал кому-то глобальные распоряжения, прежде чем отправиться к себе в пентхаус ебать прекрасную деву на много лет его моложе. За пять долларов я продал костюм, в котором мне вручали школьный аттестат, а часы заложил еще в Филадельфии. Когда-то я честно переписывался с девушкой из Давенпорта, Тасмания; мы обменялись небольшими фотографиями, и она оказалась вполне симпатичной. Хорошо бы ей быть сейчас со мной на Валентайн-авеню, но мы потеряли друг друга несколько лет назад, а до Тасмании дальше, чем до Монголии, где старики охотятся на волков с беркутами вместо соколов. Я подолгу просиживал в темноте, надеясь высмотреть в доме напротив голую женщину, но все шторы были задернуты, а большинство встреченных на улице женщин мне вовсе не хотелось бы видеть голыми. Я творил для себя жизни, проходившие в Аргентине или во Флоренции, а лучше всего в Фессалониках, об этом городе я не знал ничего, но уж больно красивое название. Я бы пас коз или овец, или ухаживал за можжевельником, или по десять часов в день забрасывал бы сети и вытаскивал их с дарами моря. Рыболовство не прощает ошибок, и если целыми днями ловить рыбу, тебе надолго обеспечена здоровая психика. Или даже в северном Мичигане, по которому я остро и болезненно скучал: я жил бы в большом полуразвалившемся фермерском доме с собаками, кошками, лошадьми и детьми. Двор бы покрывали перепутанный лавр, кусты сирени, айва, цветущий миндаль, но у самого дома – земля догола исцарапана куриными когтями. Я бы с удовольствием заходил в хлев с кучами густого жирного навоза и коровами, а трава у навозных куч росла бы гуще и зеленее. В хлеву бы попадались гнилые доски, красная краска выцвела бы и, если потрогать, отколупывалась бы маленькими красными пластинками. Еще небольшой садик, который я подрезал бы в феврале, а виноградник – поздней осенью: на каждой бурой рубчатой лозе можно оставлять не больше семи побегов, так они будут здоровее всего. В саду рос бы золотарник и кружево королевы Анны, кусты пахли бы чабрецом. Рядом с амбаром небольшой загон для свиней, не зря мне так нравится смотреть, как едят свиньи, как их мощные челюсти выковыривают зерна из огрубевших кукурузных початков, а потом жуют с хрустом и чавканьем; они роются в грязи, а когда рыльца покрываются коркой, выдувают носом воздух, и засохшая грязь отваливается. Моя жена – дородная баба весом сто шестьдесят фунтов – все время бы смеялась. Я бы бездельничал и балагурил день и ночь, разве только накосил бы когда лошадям побольше сена, посадил бы несколько акров овса и кукурузы для свиней, разбил бы небольшой огород, в котором возилась бы жена – сажала там сладкую кукурузу, вьющуюся фасоль, горох, помидоры, редиску, картофель, огурцы, салат, капусту и немного репы. Почти все время я бы бродил по округе, нюхал сирень и смотрел бы, как пикируют, планируют и мечутся по сараю ласточки, катался бы вокруг озера на лошади, по самому краю, примерно на фут в воде, чтобы лошадиные ноги погружались в прохладную тину. Я искал бы птичьи гнезда, а во время прогулок по лесу среди папоротника и влажных палых листьев меня преследовали бы крики голубых соек, я шагал бы по колено в воде в кедровых болотах и высматривал водяных змей, что скользили бы и ерзали по зеленой коже водорослей. Мы держали бы одну корову для молока, каждую осень забивали свинью, и почти все мясо сосед коптил бы для нас в дыму орешника. А еще пятьдесят галлонов яблочного вина: чтоб пускало сок в деревянном бочонке, выложенном углем, туда же двадцать пять фунтов сахара и пять фунтов изюма. Ждать три месяца и пить, пока не упьешься. Очень мило, но этим мечтам уже сто лет. На словах все такое мягкое, сладкое, тенистое, и меня душит геометрия. Мягкий зрелый виноград, сладкий запах гнилой сосны из-под кучи дров, мягкое желтое брюшко ужа, лошадиный бок истекает потом и бугрится мышцами, в ручье колышется зеленый мох, жужжание десяти миллионов пчел в кустах сирени и на цветущем гречишном поле за плетнем. Я ведь знаю эту жизнь, всегда живу ею и в ней, когда снова и снова сбегаю из дому, пускаясь в короткие и бесчеловечно глупые странствия.

Я каждый день разговаривал с хозяином, и он напоминал, что у меня имеется «право на кухню», но готовить мне было нечего, готовить я не умел, и в чем готовить – тоже не было. Он был итальянцем, а большинство съемщиков евреями. Он предупреждал меня насчет ирландской девушки из соседней комнаты, которая в свои пятнадцать лет показывала ему груди, пока он красил стены в квартире. Он хихикал и просил никому не говорить. С кем мне делиться этой тайной? Я рассказал хозяину, как получил записку от одного из жильцов, в которой говорилось, что я брал без спросу его сковородку и что, если это еще раз повторится, я горько пожалею. Я насобирал пригоршню дохлых тараканов, зашел на кухню и высыпал их ему в сковородку. Общий туалет всегда свободен, и я заподозрил, что большинство съемщиков, по крайней мере из тех, кого я видел, слишком стары, чтобы им пользоваться. Видимо, они уже перестали функционировать как сложные биологические организмы и превратились в старых кукол. Если они споткнутся и упадут на тротуар, то расколются, и окажется, что внутри у них вата или пахнущая резиной пыль. Я и сам слабел. До абсолютного нуля, при котором тело, очевидно, кристаллизуется и разбивается вдребезги. Чешуйки кишок и ледяшки глотки. Дальше опускаться уже некуда, у меня в голове постоянно жил образ, в котором я – океаническое существо, которое скоро, в один прекрасный день с устрашающей быстротой воспрянет из пучины и распотрошит всех этих китов, акул и прочих тварей, что преграждают мне путь к неизбежному взлету.

На третью неделю моя судьба слегка изменилась. Женщина из другого конца коридора попросила меня несколько вечеров посидеть с ее ребенком, а утром погулять в парке, чтобы она могла поспать. Она была блондинкой, неряхой и курила одну сигарету за другой. Называла меня «мальчик», что звучало смутно обидно, но на деньги за возню с ребенком можно было сытнее есть и летними вечерами гулять по Манхэттену. С ребенком – трехлетней девочкой по имени Шерон – мне было очень легко. Через пару дней я догадался, что ее мать не развлекает гостей в ресторанах, а работает проституткой. Как-то ночью она вернулась, еле держась на ногах, и предложила мне переспать с ней за десять баксов. Я попытался объяснить, что у меня нет десяти долларов, но она лишь лепетала неразборчиво «ты что, пидор?», пока я шел но коридору к себе в комнату. Я лежал в кровати злой оттого, что меня назвали пидором, но очень жалел, что у меня нет десяти долларов, а то бы вернулся и оттрахал. Несколько раз я видел ее почти голой, когда утром забирал Шерон на прогулку в парк. Женщина отпирала дверь и валилась обратно в кровать, а я одевал девочку и кормил кукурузными хлопьями. Минут через пятнадцать, когда мы выходили из квартиры, Карла уже вовсю храпела. В одно особенно жаркое утро, пока Шерон завтракала, я изучал с трех футов розовую, изрытую ямками задницу. Слишком много морщин. Сколько мужчин успели ей засадить и за сколько денег. Я водрузил Шерон на закорки и понес в сад, размышляя над только что виденной поляной с рытвинами. Мы нашли пустое тенистое место, в будний день это оказалось просто, как будто не в Нью-Йорке. Становилось жарко, а от зрелища Карлиной задницы я успел раскалиться, точно козел с двумя хренами, как говаривал мой папаня. Шерон собирала одуванчики, я дремал, лежа на одеяле; она таскала их, пока все одеяло не покрылось одуванчиками, а ее руки не стали желтыми от желтых пятен. Потри ими под носом, пусть все думают, что ты ела масло. У подножия холма какая-то девушка катила по тротуару красную тележку с маленьким мальчиком. Она повернула на траву и принялась втаскивать тележку в горку, но у нее соскальзывали кроссовки. Шерон была уже рядом с ними, и я тоже спустился, чтобы увести ее с дороги. Поравнявшись с девушкой, я разглядел, что она очень симпатичная и что раньше упадет в изнеможении, чем заберется на эту горку; я схватился за ручку тележки и почти бегом потащил ее вверх, под тень дерева, где лежало наше одеяло, заваленное одуванчиками. Пока я бежал, девушка все повторяла «нет, нет, нет», и вот я уже повернулся, намереваясь рявкнуть на пацана, чтобы тот вылезал, когда заметил его ноги – короткие и скукоженные, неловко торчащие из туловища. Он улыбнулся и пожал плечами. Мне стало неловко, я обернулся к девушке, собираясь извиниться, но она тоже улыбнулась, мы сели и стали разговаривать, выпили вместе бутылку кока-колы, которую я еще раньше захватил с собой. Шерон собирала с одеяла одуванчики и сваливала их в тележку, а мальчик говорил «спасибо» с каждой новой охапкой.



Промозглый туман. Я проснулся от холода и сырости. Костер почти догорел и теперь только вяло дымил и потрескивал, доедая поленья. Я расслышал гагару – приглушенный туманом крик с дальнего конца озера. Я лежал, свернувшись и дрожа, но эту гагару посчитал хорошим предзнаменованием для наступающего дня. Встал и только тогда заметил на берегу трех оленей, не далее чем в ста ярдах. Секунду мы таращились друг на друга, затем они беззвучно исчезли в зарослях. Я побросал палки и щепки в то, что оставалось от костра, и попрыгал вокруг, чтобы согреться. Выше колени, говорил тренер. Когда кровь разогрелась, проверил леску. Ничего. Бедный странствующий гость останется без завтрака. Бля. Индейцу нужна пища, ибо ему предстоит шагать на юго-восток к палатке не меньше десяти миль. От голода меня мутило и слегка болела голова над самыми глазами. Или оттого, что хотелось курить. Вернувшись к палатке, я намеревался выкурить десять сигарет подряд, заработать кратковременный приступ кашля и никотинового отравления. Меняю на табак много долларов, сапоги и рубашку. Эту рубашку я стащил с себя и стал махать над костром, чтобы просохла, а сам встал так близко, что чуть не прожег штаны. Забросал огонь песком, чтобы загасить наверняка, и пустился в долгий голодный поход назад к палатке. Сперва горячую сковородку тушеной фасоли, опрокину в нее банку говядины, настрогаю в это месиво лука и сожру за одну минуту. На краю болота, в которое я ступил за день до того, сверился с компасом. Первую милю пронесся рысью, мокрые от росы штанины хлюпали, а легкие вспучивались от воздуха. Как последний идиот, я забыл набрать на озере во флягу воды, и теперь от напряжения хотелось пить еще сильнее. Короткая молитва о ручье и вечном исцелении мозга.



Удача – пришел чек, а еще странный с виду пакет от новоорлеанского друга. Открыв его, я нашел всего лишь пачку каджунских сигарет, но, открыв затем и ее, обнаружил, что стал гордым обладателем двадцати кругленьких, туго набитых толстых косяков. Я сидел у себя в комнате, лениво курил и смотрел на без малого сотню долларов. Деньги на переезд. С основательно прогазированными мозгами я немедленно отправился в даунтаун – первый раз в жизни на трамвае «Д» я ехал абсолютно укуренным. Естественно, путь оказался намного более долгим. Я без труда нашел комнату на Гроув-стрит, сначала посмотрев большую на Макдугал, но она оказалось слишком дорогой – странно, однако, что шесть месяцев спустя мы именно там поселились с Барбарой. Чтобы не просадить все деньги, я заплатил за жилье на месяц вперед и поехал обратно на Валентайн-авеню забирать вещи. Час пик, впихнут, как анчоус, лицом к лицу с тощим мужичком, пристально вглядывавшимся куда-то мне через плечо. Боже, какой ужас – ездить так каждый день, мне никогда не понять людей, которые терпят такое наказание. Вышел у забегаловки на Грэнд-Конкорс и слопал огромную порцию – первую за много недель – странного еврейского стейка из пашины с чем-то еще, истекавшего мясным соком и чесноком, а потом клубнику со сметаной. Эти паршивцы знают толк в стряпне – в Мичигане приходится выбирать разве что между чизбургером и цыпленком, жаренным на прогорклом масле. В комнате я быстро сложил вещи, затолкав их в большую картонную коробку и обмотав бельевой веревкой. На миг мне стало ужасно грустно – отец стоял со мной на платформе у автовокзала «Грейхаунд», и я поцеловал его на прощанье в лоб. Закончив сборы, я побаловал себя еще одним косяком, выдувая дым вниз на мелкого таракашку и засовывая косяк себе в рот поочередно со стаканом воды. Не боись, букашка, виски – мое лекарство. Ничего не поделаешь. Немного отдохнуть и помечтать о новой комнате и о Европе. Развалившись на кровати, я отчаянно жалел, что просадил на операцию штуку баксов. Найти лодку. Слишком укуренный, чтобы чем-то заниматься, кроме как лежать на спине посреди этой вонючей жары. Пересечь океанские воды первым из всего семейства с тех пор, как в 1892 году дед прибыл из Гетеборга. Добираясь до трюма этого корабля-призрака, они шли через камбуз, где высокие тощие негры в красных колпаках варили рубец для пассажиров пятого класса. Приличная часть рубца, видимо, соскользнула с огнеупорного стола и валялась теперь на бетонном полу среди крови и луковой шелухи. Может ли быть у корабля бетонное днище? Стюарт остановился на некоторое время, чтобы легонько похлопать по шее самого красивого повара связкой мелких бумажек. Они преданно смотрели друг на друга, и повар сказал с сильным крузанским акцентом: «Це часто дат гар биз биз», лицо его блестит от рубцового пара. Что он сказал, хотел бы я знать. Но стюард уже далеко впереди, в темноте коридора с лучом фонарика. Отвел в темную каюту и спросил: «Все путем?» Нашел койку и стал слушать, как глохнет и гавкает наверху машина, ровное хаммер-буггер-рак, хаммер-буггер-рак-рак, поршень в ночи или среди бела дня, кто знает? Потом утро, из-под двери в коридор тусклый свет. Вода, проносящаяся мимо ближайшего иллюминатора. Ниже ватерлинии. Каюта четыре на шесть, а выключатель на полу под койкой. Рядом еще одна койка, на ней под простыней в веселенький голубой цветочек то ли спит, то ли померла старая карга. Я встал и открыл шторку на иллюминаторе, надеясь рассмотреть хотя бы рыбу, но вода уносилась слишком быстро. Я прижал пальцы к мокрому боку корабля, и он сложился гармошкой, как масленка.

Я встал и в последний раз выглянул в окно. Должно быть, скоро полночь. На кровати я оставил для хозяина записку с моим новым адресом и ключи от комнаты. Потащил коробку по коридору и постучал по пути Карле в дверь. Она открыла сразу, и я рассмотрел на кровати «джентльмена». Сказал «до свиданья», она жутко разозлилась оттого, что потеряла няньку. Я дошел до остановки и сел в трамвай, тронув на всякий случай в кармане ключи от новой комнаты.



Я добрался до палатки под вечер, в промокшей насквозь одежде – часов с десяти утра лил дождь, несильный, но постоянно. Ноги превратились черт знает во что. На мокрые ботинки налипла земля, а на каждой пятке я натер по волдырю. Я встал, переоделся с грязную, однако сухую одежду и слопал холодную тушеную фасоль прямо из банки. Сухих щепок на растопку в палатке не было. Валить с этого блядского места. Выкурив три сигареты подряд, я, несмотря на голодную тошноту, почувствовал себя немного лучше и стал ждать, когда проявится фасолевая энергия. Дождь стучал по листьям и крыше палатки. Я открыл банку говядины и заглотил ее за одну минуту, вместе с белой коркой застывшей соли. По пути к ручью я пересек дорожку оленьих следов – они шныряли тут в мое отсутствие. Наверняка олениха. Олень посылает олениху вперед через открытый участок как приманку, чтобы проверить, все ли там спокойно. Соображают. Я бы, правда, предпочел быть львом и дремать на горячем кенийском солнце, пока разнообразные супруги добывают для меня сочную газель – мои функции заключались бы в том, чтобы предупреждать рыком о появлении незваных гостей, трахаться и жрать. Разве что помочь им разобраться с крепким африканским бизоном или выудить из глубокого укрытия охотника в прикиде от «Аберкромби и Фитч» и одним взмахом лапы оторвать ему голову. С тех пор как десять лет назад Барбара впервые показала мне этот магазин, я бывал там, наверное, раз десять, но всякий раз у меня хватало денег только на приманку для форели. Снисходительный персонал – не все, но многие. Одному такому из палаточного отдела я сказал: слушай, мудак, я болтаюсь по лесу с пятилетнего возраста, зачем мне в Мичигане противозмеиный набор? Напугал придурка. За шесть дней не обломилась даже такая малость, как волчьи следы, только воображаемая тень, пересекшая просеку у истоков Гурона. Надо было остаться там до утра и поискать следы или проехать в машине по просеке и попытаться рассмотреть их в свете фар, но мне это даже в голову не пришло. Они определенно имеют право не показываться мне на глаза. Мой запах прочно увязан с пальбой по всему, что движется. Я еще раз сверил следы по Олаусу Мюри[115] – единственной книге, которую я взял с собой.

Когда начало темнеть, я умудрился, несмотря на сырость, развести небольшой костер. С юга подул теплый ветерок, слишком слабый, чтобы разогнать комаров, и я насобирал папоротника, надеясь распугать их дымом. Я сидел у костра и думал о том, как мало женщин я узнал по-настоящему за всю свою жизнь. Если простоять целый день на углу Лексингтона и Пятой авеню, мимо пройдут сотни прекраснейших женщин, которых ты не отказался бы узнать поближе. Но подавляющее их большинство окажутся пресными апатичными нытиками с качественно заретушированными мозгами. Так зачем человеку знать много женщин. Кое-кто из моих друзей считает себя крупным ебарем, но подобным успехам, судя по всему, неизбежно сопутствует характерная скука. Возможно, я по природе моногамен, но, при всем уважении, боюсь принадлежать одной женщине. При этом не люблю, когда у меня их несколько одновременно. Я или трясусь как осиновый лист над одной девчонкой, или мне почти все абсолютно безразлично. Сколько любовных писем я начинал писать и бросал, при этом легко перечислю всех, кому такие письма были отосланы, и в этом списке будет меньше десяти пунктов. Когда я думаю об этих хиханьках, хаханьках, пиханиях и хохотаниях, вечно творящихся в барах, парикмахерских, раздевалках, клубах и общагах, меня охватывает ужас от того, с какой обыденностью я становился их частью. Просто частью чего-то, что ни во что не вырастало, если предположить, что ему было во что вырасти. Никогда не читал по этому поводу ничего умного. Раз-два-три, проверка. Дистанции. Вы вместе, но один из вас до сих пор на Сатурне, а другой на Юпитере. Лось трубит. Его слышно за много миль отсюда, на резервуаре Тома Майнера. Кому охота, пусть подначивает меня за то, что я не завел гарема. Я, должно быть, из тех индейцев, кто соединяет магию с колдовством и буффонадой, делая все шиворот-навыворот.

Я закурил единственную принесенную с собой сигару. Привыкнуть очень недолго. Когда-то выкуривал в день пачку панателл «Датч-мастер». Я снова исследовал свои мускулы – как ни странно, они подросли за эти шесть дней, но я ведь наверняка сбросил десять фунтов сала, разыскивая чудище, которое, как мне сказали, существует на свете. Даже не скат. Меланхолия. Пухлая задница Лори, ее белые зубы, ранний маразм перебит безумием Нью-Йорка. В это время я шизел от повторений в моей собственной жизни, мог говорить о себе только в третьем лице и каждый день придумывал новую подпись. Где теперь эта троица, и не все ли равно? Думай об ивовой роще у ручья и о трубчатых стеблях полевого хвоща. Влажный фиалковый запах, свет из соседней комнаты проходит между ее бедер, и в этом свете я вижу диван и книгу на подушке. Мне никогда не успокоиться, я вечно валяю дурака, конь, хромой на две ноги. Та школьница разожгла во мне огонь, но потом залетела от пожарника и теперь, наверное, счастлива. Наверное, миссис Босс. Огромная струя из горла свиньи, которую зарезал Уолтер, и влажное горло мертворожденного теленка в сарае за загоном, мать жутко ревет. Прошло двадцать лет, а я все еще слышу этот рев и помню, как на следующее утро тащил свиньям ведро помоев, а дедушка ел селедку, и я сказал ему, что мне очень жалко этого теленка. Природа не лечит, она отвлекает – раз мы тоже животные, во всей этой тишине есть своя маленькая гармония. Оставшись здесь, я сойду с ума, сожмусь в сучок. Когда-то я думал, что для мужчины существуют только две стези: спаситель и поэт; сейчас на этом примитивном уровне – голосовать или не заморачиваться. Мне нет дела до чьих-то проблем, разве только до случайного свечения, которое мы дарим друг другу. Пятьдесят тысяч – цена человеческого комфорта. Да, конечно, однако едва ли стоит менять на это человеческую жизнь. Но есть ли другие варианты, а если бы они были, я бы их увидел? Когда я проповедовал, мне было скучно давать советы, и я от скуки давал плохие советы. Прочесть всего один курс, но я не могу быть ходячим банком крови. Зима и семь футов снега высосали из меня ее всю, теперь и зимой, и летом я болтаюсь по, можно сказать, бесследным пустошам. Если не случится любви, я заполню свою жизнь большими порциями одиночества – реками, лесами, рыбой, куропатками, горами. Собаками.

Каток, конечно, идеальнейшее место для первого свидания или развития отношений. На начальном этапе — что может быть удобней! Ты, словно бы случайно, как джентльмен, поддерживаешь свою даму за локоток… потом за талию… за попу… Касаешься руки, помогаешь подняться в случае падения… Раскручиваешь… Едешь парой, сцепившись крест-накрест руками… Словом, на катке ухажеры времен пятьдесят восьмого года (впрочем, как и нынешние) могли продвинуться гораздо далее, чем позволяли обычные свидания с посещением кино, театра или даже ресторана.

Мне послышался какой-то звук, и, получив четвертьсекундный укол адреналина, я схватился за ружье. За бледной чертой костра – ничего. А сто или больше лет назад я мог бы стать одним из тех, кто, послав на хер индейцев, выжигал бы все подряд, расчищая путь волнам переселенцев. Или вот: всегда хотел быть ковбоем, но все мои знакомые ковбои только и знали, что объезжать лошадей, чинить ирригационные трубы, собирать сено, пить и бить друг другу морды. В лавке мясника я видел на огромной мраморной столешнице коровий бок. Забраться на него с ящиком красного вина и солонкой, начать жевать, и тогда посмотрим, сколько смогу съесть. Потом выкурить трехдолларовую гаванскую сигару, и вот ты чист от всех человеческих забот – остались только мясные заботы, но и они легко решаются вкусом молодого бычка, вином, солью и отличным гаванским листом у меня во рту. И запахом кедрового ящика, в котором лежала эта сигара. Затем придет очаровательная привратница с метлой, увидит меня, и я столкну на пол остатки туши, а привратница подойдет поближе и вытянет из меня остатки яда. Как-то я сказал одной девушке: если оно застаивается, бывают мигрени, так что, пожалуйста, не отказывайся. Когда мы кончим, скинуть ее на тушу. Не совсем мясная привратница. Однажды, собирая целый день вишни, я подумал о Лори – за тысячу миль от нее, горячий полдень, руки до подмышек в липком красном соке, одежда промокла от пота, тело чешется. Я забрался в цистерну с водой для разбрызгивателя, залег на дно, уставился на широкий круг света над головой и принялся жалеть, что я не рыба.

Как воспитанные люди, друзья в тот вечер проводили девушек домой, до их общежития в Лефортове. Когда возвращались обратно, склонный к романтике Владислав даже подумал: как хорошо! Мы с другом не только учимся вместе, но и работаем, и за двумя подружками ухаживаем! Как все-таки благосклонна и интересна бывает судьба! Договорились встретиться с девушками у парка через неделю, в тот же час.



Спустя неделю появилась одна Галя. А что же Жанна?

Мы познакомились в Брайант-парке за библиотекой, куда я пришел в перерыв съесть сэндвич. Сначала три двойных в «Белой розе», затем сэндвич в парке. Я читал биографию Рембо, написанную Генри Миллером, а она пришла в парк в компании полудюжины молодых людей, явно из тех, кого пресса любит называть битниками. Она подошла ко мне и сказала прямо в лицо:

— Она приболела. Простыла. Нос заложен, кашель, и температура поднялась. Велела кланяться.

– Я читала эту книгу.

Радий решил: неужто я не джентльмен — и совершил то, что от него, наверное, ожидалось: бросился в общежитие навещать. Галя с Владиславом остались одни, не считая массовки на катке. За прошедшую неделю чувство Владика к девушке как раз кристаллизовалось. Ему было приятно с ней, интересно и весело. К тому же она была чудо как хороша в своем белом свитере, раскрасневшаяся от коньков, с черной косой. Плюс, когда он касался ее руки, испытывал нечто похожее на легкий удар тока.

Я обалдел настолько, что не смог ответить. Она очень красивая, а к красивым девушкам обычно подходишь сам, а не они к тебе.

Иноземцев решил, что он влюблен. Они катались, разговаривали, и каждое ее слово казалось исполнено тайного, скрытого смысла, понятного лишь влюбленному, любящему сердцу.

– Мы идем в парк. Давай с нами?

Он, к примеру, спрашивал:

– Мне нужно на работу.

— Читала ли ты Ремарка?

Я замолчал и пристально посмотрел на нее – вдруг она меня разыгрывает. Подтянулись остальные, заговорили о Миллере и Селине, потом о Керуаке, чья «На дороге» вышла в том самом году. Они держались дружелюбно, вглядывались пристально, но как бы ни на что не претендуя.

— О да! — отвечала она. — «Три товарища» прекрасная книга. Самая лучшая на свете про любовь, на мой взгляд.

– Подождите три минуты, скажу боссу, что заболел.

— А разве этот роман уже переводили? Я только «На Западном фронте без перемен» прочел.

— А я читала в оригинале. Мне тетя из ГДР привезла.

Я перебежал через Сорок вторую стрит и объявил своему начальнику из «Марборо», где я работал складским клерком, что пять минут назад заблевал весь парк и до конца дня ухожу домой. Со словами «ну и ладно» он помахал мне рукой. Я вернулся в парк к компании, и мы направились на Пятую.

— Ты знаешь немецкий?!

После этого знакомства мы не расставались. Я перестал встречаться с девчонкой из Небраски, что жила на Перри-стрит и все равно меня ни в грош не ставила, – ее жених работал на краю Лонг-Айленда, так что каждую пятницу мы выпивали что-нибудь на вокзале Пени и прощались до понедельника. Я уже знал тогда Барбару, но это продолжалось всего одну ночь и один день – мне и в голову не приходило, что она появится опять. Я уехал из комнаты на Гроув-стрит в комнату получше на Макдугал с маленькой крысиной норкой в углу, которую я прикрывал решеткой из духовки.

— Ну, как говорится, со словарем. Я ведь будущий учитель.

Нас связывала меланхолия, общее недовольство всем подряд. Она была намного умнее меня, больше прочитала всяких книжек. Мы бродили где только можно, главное – подешевле, особенно часто по музею Метрополитен. До этого у меня не было знакомых еврейских девушек. Секс не так уж сильно ее интересовал, но я был настойчив, больше из-за собственных невротических заморочек – слишком часто в последнее время ко мне подъезжали гомосексуалисты, и я волновался: вдруг что-то в моих манерах позволяет им видеть во мне потенциального гомика. Из-за этого рвался доказать самому себе, что я не пидор, и цеплялся ко всем девушкам Виллиджа, до которых только мог дотянуться. Я уже готов был делать предложение, как вдруг ранним октябрьским вечером в магазин заявилась Барбара и хладнокровно все перевернула.

— А я только инглиш знаю. «Хау ду ю ду, хау ду ю ду, я из пушки в небо уйду!» — пропел он с якобы американским акцентом.



Вот такие светские беседы на катке — и по дороге в общежитие, когда он набился ее провожать, они вели. Притом ничего более интимного, чем полуслучайные касания, Владику она не позволяла. Когда он постарался проехаться по льду, взявши ее за талию, девушка строго сказала: «Но-но!» А когда на прощание во дворе общаги попытался притянуть, та высвободилась со смехом: «Люди кругом, смотрят!» — и дружески протянула ему руку.

Радик, напротив, хоть и вернулся в мансарду раньше, чем Владислав, был весь взвинченный. Владик словно бы скучающе молвил: «Ну, как? Навестил больную?» Друг сначала постарался отшутиться, но когда Иноземцев впрямую спросил:

— Ну, что она? — его сосед по-гусарски сморозил:

Я начал собираться на рассвете. Было холодно и очень ветрено, посреди ночи погода поменялась. Февраль и ноябрь в Мичигане были худшими для меня месяцами, и все из-за ветра. Он оглушает, нагоняет тоску, под такой ветер я могу лишь пить, смотреть в окно и ждать, когда он утихнет. Если бы мне не претила сама мысль о том, чтобы обращаться за помощью, я бы давным-давно спросил какого-нибудь психиатра, часто ли погода влияет на людей. Известно, что между тремя часами ночи и пятью утра умирает непропорционально много народу. Стиг Дагерман,[116] чьи работы меня очень увлекают, посреди зимы покончил с собой, а его любовницей, между прочим, была Харриет Андерсон.[117] Я слишком многого набрался от Стриндберга,[118] и в нашей семье слишком много самоубийств, медленных алкогольных или быстрых – с помощью приставленного к голове ружья. Бах, его мозг еще слышит, синапсы звенят, размазываясь по стене. Вот бы спросить, чем он сейчас занимается. Наверняка ничем. Семь против одного, что ничем, снова и снова. Делайте ваши ставки. Я собрал все в кучу, скрутил спальник и палатку – эта чертова палатка была жутко тяжелой и мокрой – двойная защитная палатка, интересно, какие такие солдаты провели в ней свою последнюю ночь, прежде чем отправиться с рассветом убивать японцев или наци. Или Тодзё.[119] Как мы тряслись при звуке его имени – самурая апокалипсиса. Потопав ногами, я раздавил консервные банки, затем ценой неимоверных усилий и сломанных ногтей топориком и руками вырыл яму. Я продирался сквозь землю, словно совершал убийство, пока яма не получилась достаточно глубокая, чтобы можно было спрятать в нее весь мусор и на фут засыпать песком. Когда в школе мне становилось совсем хреново, я приходил домой и выкапывал мусорную яму в углу отцовского огорода, так, чтобы в ней можно было похоронить меня самого. Рытье успокаивает, как и ползание по земле. Хороший рецепт – поохотиться на лису; проползешь сотню ярдов по кустам, сумаху и вике, зато, когда встанешь на ноги, – в голове легкость. Сбросить бы эту палатку за борт. Рюкзак весил за шестьдесят фунтов, без палатки он был бы вполовину легче. Блядский ветер с юго-востока разгонялся до тридцати узлов – стоило только посмотреть, как под его порывами гнутся деревья, и послушать рев. Волдыри на ногах болели, несмотря на две пары сухих носков.

— Видел левую грудь, — и добавил: — Ввиду болезни в губы не целовал. Только в область декольте.

Часам к десяти я был готов, а место выглядело так, будто никого тут никогда не было – как раз этого я и добивался. Ни единого шрама. Мой мозг, наверное, изборожден шрамами цвета известковой глины, которую выкапывают со дна озера. Я даже разбросал по земле горсть веток.

— Ф-фу, как вы грубы, товарищ сержант, — сказал Владислав, однако сам с завистью подумал: вон, приятель за два свидания как продвинулся, а я дальше прощального рукопожатия не пошел!

Впоследствии друзья на совместные свидания не ходили, каждый двигался своим курсом. Однако курсы эти хоть и были параллельными, скорости у пар оказались разными. Любовные успехи Радия стали серьезно опережать достижения Владислава. После каждого нового свидания тот сладостно докладывал: целовались. На следующий раз: был допущен до грудей. Потом: ласкались! Без одежды! Я раздел ее!

А потом — уже в начале июня — Радий в мансарду в ночь с субботы на воскресенье не вернулся. Приехал прямо на работу в Подлипки в воскресенье сытый, довольный, как объевшийся сметаны кот. Тут и спрашивать было не надо, чтоб понять: у них наконец-то все свершилось, он Жанну покорил и сам стал, наконец, мужчиной! Вот это да! Без брака! И даже без объяснения в любви!

У рюкзака имелась подогнанная по телу алюминиевая рама, но все равно через три мили у меня все болело, и я задыхался. Лег, привалившись к березе, выкурил сигарету, затем, помучившись, как перевернутая черепаха, поднялся на ноги. В пятках чувствовалась влага, волдыри наверняка лопнули и начали кровоточить. Я взял точнее на запад, надеясь выйти на просеку, повернуть на юг и уже по просеке дойти до машины. Оставалась еще слабая возможность увидеть пересекающие дорогу следы. Господи, пошли мне вертолет, я стану миссионером и буду проповедовать среди язычников, где тебе будет угодно. Прими эту небольшую взятку, ты не пожалеешь. В тишине, не считая воя ветра, я посмотрел на проносившиеся надо мной тучи. И не дай начаться дождю, пока я не доберусь до машины, это приказ, разумный и честный. Богохульство, особенно после того, как я столько времени провел над Библией – в пятнадцать лет вознамерился стать баптистом. Я ступил на просеку раньше, чем рассчитывал, и остановился свериться с компасом – это могла быть не та просека. Но она шла с юга на север, так что в крайнем случае, решил я, она выведет меня на нужную дорогу. Через несколько сотен ярдов я наткнулся на старый бульдозер – обдиралыцики коры обычно добирались на таких до свежесрубленного леса. Дизельный «летурно». Что если его завести – когда-то я умел закорачивать в машинах провода. Я сбросил рюкзак и залез на сиденье. Бррраммммм, бррррамммммм, рычал я, вхолостую крутя дроссель и ручку гидравлического подъема ковша. Потом вспомнил, что у таких больших бульдозеров должен быть вспомогательный бензиновый двигатель, запускающий огромный дизель. Я спустился вниз и нашел небольшой «Бригте-Страттон», но бак для бензина был пуст. Поддавшись импульсу, я насыпал туда пригоршню песка и еще одну в бак для солярки. Посмотрим, как он заглохнет через сотню ярдов, когда весь этот песок переползет в мотор. Хо-хо. Будете знать, как рубить мои деревья, даже если это бесполезный тополь. Я подумал было бросить спичку в бак с маслом, но не решился – мне вовсе не хотелось поджигать лес. Устроившись на комфортабельном сиденье, я выкурил вторую сигарету, потарахтел еще немного, затем слез, отстегнул от рюкзака палатку и забросил ее в кабину. Подарок рубщикам, чтобы сиденья были сухими. Уменьшение груза подняло мне настроение, и я зашагал быстрее, несмотря на больные ноги. Я запел национальный гимн, однако в конце забыл слова и вместо них придумал собственные. Я спел «Время плакать» Бака Оуэнса, «Мальчика с Голубого хребта» Долли Партон,[120] наконец исполнил финальную шиллеровскую «Оду радости» из Девятой Бетховена, пробубнил пьесы Шютца и Буксте-худе.[121] К машине я подходил под финал «Старого жесткого креста», перед тем наскоро пробежавшись по «Белому кролику» «Джефферсон эрплейн». Ростом я был значительно выше десяти футов.[122] Я быстро скинул одежду, разбежался по берегу ручья и нырнул пониже водопада. Вода показалась мне холоднее, чем три дня назад. Я потер мокрым песком руки и тело, потом вылез и уселся на теплый кузов машины ждать, когда ветер высушит кожу и нагонит на нее мурашек. Где теперь моя корифейка, я безрассудно желал, чтобы она была здесь – на теплом заднем сиденье машины – отжимания, подтягивания и другие проверенные временем упражнения, заложенные нам в голову Создателем ради чистой радости. Полагаю, мою небольшую долю нужно увеличить, поднять удовольствие на тридцать три пункта по малой шкале. И пустить в дело динамит. Очаровать природу и вернуть ее к собственной сладкой сущности. Эту стремительную воду принимать как стимулятор. Не уверен насчет премьера-танцовщика и вряд ли буду. Зажечь фитили одной спичкой. Романтика. Бескровная, однако крови и без того было пролито слишком много. Всего-то пара плотин, мостов, знаков, автоматов.

Владик за то же время добился лишь прогулки да пары робких поцелуйчиков. Умом он понимал, конечно, что продвижение тем маршрутом лишь в малой толике зависит от его собственных умений и способностей. На девяносто процентов, если не больше, его успехи определяются девушкой. Что он мог поделать, если Галя уклонялась от его поцелуев, отрывала руки от плеча и талии и ускользала, когда он хотел ее обнять?



Владислав решил применить излюбленный мальчишеский способ: слегка подпоить подругу сладким вином или шампанским, благо финансы позволяли. Позвал Галю в ресторан «Центральный» на улице Горького, да только та категорически, наотрез отказалась даже пригубить спиртное. Так и осталась откупоренная бутылка «Южной ночи» нетронутой на столе.

Владик думал даже объясниться! Позвать замуж! Если разобраться, жених он солидный — без пяти минут инженер, с хорошей работой, с подмосковной будущей пропиской! Пан или пропал? Почему бы не кинуться очертя голову в омут — а там, глядишь, и выплывешь?

Когда после первых девяти месяцев я уезжал из Нью-Йорка, мне нужно было сказать «до свиданья» всего двоим людям – такова цена собственной нелепой подозрительности и той корки льда, что покрывает там почти всех. Резкость – вот самое верное слово. Еще один разговор, поскольку больше ничего не сделаешь, а сабвей полон ослов. Я смотрел, как они катаются на коньках у Рокфеллер-центра или пугают паршой детей в зоосаде Центрального парка. Дети с картин Челищева[123] – мозги в стеклянных колпаках. Город лязгающих люков. Мы втащили в магазин старика, когда его швырнуло к нашим дверям таксомотором. Водитель, естественно, сказал, что этот «хер» перебегал дорогу на красный свет, а я сказал, что здесь нет светофора. В это время изо рта старика на металлическую книжную полку текли кровь и блевотина. Из носа и ушей тоже кровь. Скончался по дороге в книжный магазин, толпа смотрит. Я расстегнул ему куртку и увидел, что рубашка промокла. Он, должно быть, повернулся и встретил три тысячи фунтов грудью. Когда приехала полицейская «скорая», не нашлось ни одного свидетеля, хотя это уже было не важно. В баре на углу Сорок второй стрит и Восьмой авеню я отправил свой мозг спать.

Однако молодой человек пытался усмирить чертика, который так и подмывал его: скажи ей о своих чувствах! Скажи! Но… Благоразумие все-таки брало верх. Или осторожность. Да просто ужасно было, а вдруг Галя скажет: нет, прости, любви у меня к тебе нет, давай останемся друзьями. А ведь она скажет! И тогда придется расстаться. Навсегда! Ведь он ни за что не согласится на незавидную, оскорбительную роль «просто друга» при недоступной королеве. Нет, лучше уж длить мучительную неопределенность, чем слышать определенный, ужасный отказ.

С Барбарой все было кончено. Две недели назад она уехала в Вест-Хэмптон с молодым брокером из Миссисипи. Она позвонила мне в магазин и спросила, нельзя ли ей вернуться, я очень любезно сказал «нет» и что сам позвоню ей, если когда-нибудь вернусь в город. Я звонил Лори три раза за последние несколько дней, прежде чем она согласилась со мной проститься. Мы пили кофе в ресторане «Белая башня» недалеко от Гудзон-стрит, потом заглянули в «Белый дом», где она попросила кока-колу, а я выпил полдюжины «Маргарит». Потом был очень напряженный и дорогой ужин, во время которого она чуть не плакала и едва прикоснулась к еде. Вещи у меня были собраны, и теперь я тратил деньги, отложенные на автобус. Мне придется добираться домой автостопом, а она не желает даже есть. На самом деле я доехал поездом до Филадельфии, там прошел через всю Броуд-стрит до бульвара Рузвельта, где простоял два часа, прежде чем меня согласились подвезти до главной дороги. Когда мы прощались, я сказал, что через пару месяцев приеду обратно и женюсь на ней. Меня часто пробивало на хеппи-энд, как напьюсь.

«Да, да, я даже согласен на любовь без постели, — думал Владик. — Это лучше, чем постель без любви. Мне с Галей хорошо вдвоем, интересно, правильно? Доставляет удовольствие просто быть рядом, ухаживать, защищать, трепаться с нею о том о сем? Да, доставляет. Что ж, тогда пусть все идет, как идет!»

Встречались они, даже при всей Владькиной загрузке, раз, а то и два в неделю. В подлипкинском «ящике» культмассовый сектор то и дело давал своим работникам дефицитные билеты в Большой, в Сатиру или в Малый. Вот Владик и убегал с работы вовремя — чего большинство итээровцев позволить себе не могли, но он-то пока техник! И мчался на электричке к Гале на свидание, вел ее в театр, угощал в буфете свежесваренным кофе и пирожными (от шампанского она по-прежнему отказывалась). Потом он провожал ее в Лефортово, спешил к себе в Тушино, чтобы назавтра электричкой в семь пятьдесят пять с Ярославского вокзала снова ехать в Подлипки. Задания институтские делал в общественном транспорте, стоя: электричка, автобус, метро — все переполнено. Но, несмотря на бешеный ритм (а может, благодаря ему), усталости Иноземцев не чувствовал. Наоборот: испытывал подъем, чуть не зашкаливающий восторг. Он молод, красив, здоров. Он сыт, у него есть крыша над головой — и блестящая перспектива. Что еще надо для полного счастья?

V

Любви хочется? Ничего, придет и любовь. Он добьется ее, рано или поздно. Если потребуется, возьмет Галю измором.

Домой

Росту настроения и самоуважения способствовало и то, что Константин Петрович Феофанов, некогда пригласивший парней в ОКБ на стажировку, в мае добился, чтобы Иноземцева с Радием Рыжовым перевели от расчетчиц в его сектор. Хватит быть техниками, пора становиться инженерами! Долой рутину!

Только тогда ребята узнали, как же называется сектор Константина Петровича: он именовался сектором «Ч» девятого отдела ОКБ-1. Буква «Ч» здесь означала — «человек»! Да, проектанты и конструктора сектора создавали изделие, на котором первый человек — наш, советский человек! — должен был совершить самый первый в истории человечества полет на орбиту Земли.

Константин Петрович и тему курсовой дал своим студентам такую, что в первый момент захватывало дух: «Техническое задание на проектирование капсулы для полета человека на околоземную орбиту». И однажды, несмотря на занятость, он ближе к вечеру уединился с Владиком и Радием. Он пригласил их в свою крошечную выгородку — каморку, образованную в огромном зале для проектантов и конструкторов как бы спинами двух книжных шкафов. Феофанов сказал девочке-технику не подзывать его ни к городскому, ни к местному телефонам: «Если только вызовет ты сама понимаешь кто». Несмотря на то, что шел девятый час вечера, все сотрудники отдела «Ч» еще были на работе, у своих столов и кульманов.

Определенные воспоминания обладают свойствами алебастрового транса – ты как бы вплываешь в те места в мозгу, где они сидят, – белая часовенка или шатер посреди рощи. Заведя машину и все еще дрожа после купания, я вдруг совершенно успокоился и только тогда осознал, что все это время безотчетно волновался, смогу ли ее завести, – перспектива пятидесятимильного пешего похода была слишком зловещей, чтобы вообще о ней думать. Я поехал очень медленно и остановился в том месте, где три ночи назад просеку пересекла тень; следов не было, но с таким сильным ветром да еще с дождем – я не мог убедить самого себя, что видел привидение. Помню, Барбару мучили кошмары, и она решила не ложиться всю ночь – ей казалось, что, если спать при свете дня, кошмары не вернутся. На рассвете я очнулся от звука ее голоса и решил, что у нас кто-то посторонний, но, открыв глаза, увидел ее в кресле перед окном – поднятые венецианские жалюзи бросали на ее тело полосы розового света, одна линия шла по волосам, потом через шею, грудь, живот и колени. Я сказал Барбаре, чтобы она ложилась в постель, она легла и мгновенно уснула. Я разглядывал на подушке ее лицо и жалел всех тех созданий, что боятся темноты, а также всех тех, кто в этой темноте живет. Другое похожее воспоминание – я лежу на траве у Клойстерса,[124] голова у Лори на коленях, слушаю григорианский хорал и смотрю на падающую с дерева тополиную почку: с безграничной мягкостью она летит мне на голову, промахивается на несколько футов, но через долю секунды я слышу сквозь музыку, как почка падает на траву, – в точности так однажды, сидя в лесу, я услышал, как царапают ветку воробьиные лапки. Третья часовня – ужас из тех, что невозможно вынести, смесь двух видений, разделенных годами, но соединившихся вместе у меня в мозгу: первое в Неваде, я разглядываю свое отражение в ирригационной канаве, вдруг вижу совсем рядом гремучую змею и шарахаюсь от нее повыше к берегу – этот образ сопровождается воспоминанием о том, как в четырнадцать лет я заблудился в лесу во время оленьей охоты. Было темно, холодно, деревья впереди казались черными колоннами, а когда я, как было условлено, выстрелил три раза в воздух, меня сначала ослепило вырвавшееся из ствола голубое пламя, затем оглушил запоздалый звук. Следом, еще до того, как утихло эхо, я услышал ответ отцовского ружья и быстро повернулся на звук выстрела, чтобы не перепутать его с эхом.

В «кабинетике», потирая красные от недосыпа глаза, начальник сектора сказал:

— Итак, друзья мои, думали вы долго, и теперь я хочу услышать: что вы думаете, какими требованиями должен обладать аппарат для полета человека за пределы стратосферы, в заатмосферное пространство. А для начала разомнем нашу фантазию. Сыграем в игру: как сей аппарат для путешествия человека будет у нас называться?

Уезжая из лесу, я чувствовал себя странно и как-то по-новому спокойно, хотя и сомневался, что это надолго; я менял свою жизнь так часто, что в конце концов решил: в ней попросту нечего менять – можно совершать на поверхности какие угодно движения, как если бы я играл в китайские шашки, но все эти подвижки оставались в тонком верхнем слое и никак не нарушали покой глубин. Особого сорта едкий фатализм, в котором я жил, занятый геометрическими делами – работой, алкоголем, браком – и их естественными дополнениями – безработицей, пьянством, изменами. Возможно, все протестантские дети являются жертвами такого самолечения – само понятие закона жизни подразумевает для них шаги, тропы, указательные столбы, лестницы. Святой Павел в красной каменной пустыне пытается не думать о женщинах. Как я сейчас – не думать о виски. Вот доберусь до главной дороги, остановлюсь на бензоколонке и забронирую в Ишпеминге номер, а как только приеду – я знал это заранее, – приму душ, спущусь в бар и напьюсь до коматозного состояния, которого – это я тоже знал заранее – заслуживаю. Трезвость – просто вид работы, каковую я не мог исполнять постоянно, болезнь сопровождается головокружением, мозговым жаром и подавленностью. Царь Давид в ночь перед сражением наверняка тоже упился в хлам под своим балдахином.

— Звездолет, — быстро сказал Радий.

— Космолет, — подбавил Владислав.

В нескольких местах дорога оказалась размыта – семь дней назад такого не было. Первые два таких затора я проскочил слишком быстро и в одном скребнул по земле бензобаком. Вышел проверить, но там оказалась всего лишь свежая царапина. Уф-ф. Я поехал медленнее и, перебравшись через гребень холма, оказался в месте, где дорога пересекала заброшенную бобровую плотину; слева при этом было болото, справа – лужа. Вода из нее перелилась на дорогу, и теперь там красовался глубокий ров, на преодоление которого требовалось не меньше часа работы. Я обругал лесорубов за наплевательское отношение к своей дороге, притом что вовсе не хотел, чтобы они по ней ездили. Босиком на цыпочках я спустился с холма – хотел, чтобы подсохли мозоли, – рассматривать миниатюрное ущелье и струйку чистой воды, текущую в болото. В луже послышался всплеск, кругами разошлась рябь, потом еще один – посильнее. Форель. А у меня нет удочки. От злости я готов был палить по рыбе из ружья. Клаустрофобия последней минуты заставляет меня оставлять позади нужные вещи в надежде найти им замену. На хуй всех гуру на свете со всеми их советами и умозаключениями. Морщась от боли, я натянул башмаки и принялся собирать у подножия холма сухие бревна, обдирать топориком мертвые сучья. От обиды в глазах у меня стоял красный туман, я стащил промокшую от напряжения рубашку. За час с небольшим я залатал эту дыру, разогнал машину, будто на ралли, и прорвался сквозь кучу веток, едва не потеряв управление. Что-то мерзко и глухо щелкнуло – то ли подшипник, то ли кардан. Всю жизнь ненавижу машины; год назад мы с другом, напившись, раздолбали изнутри мой «плимут» сорок седьмого года, на шестидесяти милях в час. Мы в то время работали плотниками; молотками мы разнесли окна и приборную доску, а добравшись до дома моего приятеля, расстреляли колеса из пистолета.

— Ракетоплан, — перебил Радий.

— Ракетолет!

Я посмотрел на спидометр. До главной дороги оставалось еще миль тридцать, и дело шло к вечеру. Я доберусь до Ишпеминга как раз вовремя, чтобы купить чистую рубашку и штаны. В отеле селились в основном горные инженеры или люди, у которых были дела с «Кливленд клиффс». Руду наконец-то признали низкосортной, но кто-то нашел применение тикониту, так что городок расцветал опять. Некогда я отмечал сходство между Ишпемингом, Хафтоном и английскими горными городками – даже люди там выглядят одинаково молочно-белыми и как бы голыми, подобно всем, кто проводит под землей треть жизни. Причина столь частых забастовок еще и в том, что время от времени шахтеры доходят до точки, когда больше не могут жить, как кроты. «Калумет и Хекла» после двухлетней забастовки закрыли медные рудники. Шахты затопила вода, и жизнь тысяч людей стала подобием смерти.

Повисла пауза. Оба молодых человека задумались, поглядывая друг на друга.

— Неплохо, — подвел итог Константин Петрович. — Я тоже предлагал и предлагаю название «космолет» — как и вы, Владислав, — однако ЭсПэ, скажу по секрету, склоняется к другому: космический корабль. Ну, или корабль-спутник. В нем, конечно, много романтики, в нашем Главном. А может, молодость в Одессе играет свою роль, но хочется ему назвать капсулу именно кораблем. Да-да, алые паруса, каравеллы, бриги, шхуны… «Я список кораблей прочел до середины…» А так как широко известно, что в нашем КБ могут существовать лишь два мнения — Сергея Павловича и неправильное, боюсь, что его название победит, и в русском языке, да и в других языках мира, останется именно космический корабль…

Я снова притормозил, переезжая рытвину, и заметил на красноватом песке чьи-то следы. Достал из мешка книгу Мюри, но это оказались следы койота. Я по-прежнему злился на все подряд, но, выезжая на главную дорогу, вдруг понял, что обычные страхи куда-то подевались. Опасное чувство. На хуй темноту, машины, электричество, пожар, полицию, Чикаго, Эгню,[125] университеты, боль, смерть и морпеховскую ментальность. Даже земной шар, как гнилой помидор, смерть от сжатия, медленное гниение изнутри. Я включил радио и поймал «криденсовский» хит.[126] Тягучая музыка. Кто станет обувать дедовы башмаки? Или ковбойская глупость снова притащила нас на прежнее место? Я остановился у бензоколонки и забронировал по телефону номер. Моими первыми за неделю словами, обращенными к другому человеку, стали:

Владик почувствовал, что Константин Петрович, человек другого поколения, относится к Королеву иначе, чем Флоринский. Для Флоринского тот был соратником и другом. Иное дело гораздо более молодой Феофанов. Тот, видно было, тоже испытывает к ЭсПэ большое уважение — однако в то же время отзывается о нем так, как взрослые, выросшие и добившиеся чего-то в жизни сыновья отзываются о собственном отце. Бесспорно — с пиететом и обязательно — отдавая ему должное. Но, в то же время, сквозит обычно в них снисхождение к старикам. Они как бы никогда не забывают, что отец — человек прошлого, что его время отходит, а время Константина Петровича и других сыновей — настает.

— А теперь продолжим наши игры, — скрытой цитатой из Ильфа — Петрова сказал начальник, и от этого Владик почувствовал к нему дополнительную симпатию. — Вопрос второй: какое вы, коллеги, дали бы собственное имя первому космолету — ну, или кораблю — с человеком на борту?

— «Мечта», — выпалил Владик.

– Заливай полный и масло проверь.

— Фу, — скривился Константин Петрович, — звучит как название пельменной.



— «Звезда», — парировал Радий.

– Почему мы не можем пожениться?

— По-моему, слишком в лоб.

– Потому что ты блядь.

— «Добрый молодец», — постарался реабилитироваться Владик.

– Я не буду блядью.

— Попахивает лубком.

– Не сможешь.

— «Стрела».

– Я найду работу или деньги, и мы поедем в Мексику.

— Кажется, есть такой кинотеатр.

– Я не хочу в Мексику, и у нас нет машины.

— «Танк», — вдруг с совершенно серьезной миной молвил Радий.

Я хотел только «триумф» с двигателем на пятьсот кубиков. У меня было три доллара, а байк стоил восемьсот. Я перевернулся на другой бок и заглянул ей в глаза, которые, как обычно во время таких дискуссий, были теперь лужами-близнецами ореховых слез. Ореховые глаза – большая редкость.

— Почему — танк? — искренне изумился Константин Петрович.

– Я не хочу работать, и у меня никогда не будет работы.

— А по требованиям режима. Чтобы никто не догадался. Ни один шпион.

– Значит, ты меня не любишь.

Начальник расхохотался и пожал Радику руку. Ему сразу пришли на ум доходившие до маразма требования секретчиков и режимщиков. Например, почтовый адрес полигона в Тюратаме, казахстанской пустыне, значился как Москва-400. А новый, северный полигон, создаваемый в Архангельской области, под Плесецком, имел почтовый адрес: Ленинград-300. И кодовое название северного полигона было «Ангара», при том что до реальной сибирской реки Ангары его отделяло едва ли не десять тысяч верст. Но, как и у всех людей, работавших на закрытом предприятии, у Константина Петровича была привычка: попусту о секретных вещах ни с кем, даже с самыми близкими, не болтать. И не выдавать лишнюю информацию. Поэтому вместо того, чтобы развить тему безудержной советской секретности, он лишь бросил Радию:

– Точно.

— Молодец. Чувство юмора имеется. И фантазия у вас обоих, товарищи, богатая. Может, именно вам предстоит придумать название первой ракеты, летящей на Марс.

Самое интересное, что тогда предположение КаПэ про название корабля до Марса не показалось ни ему самому, ни Владику, ни Радию утопическим или фантастичным. Они, все трое, даже не сомневались: вот сейчас они обсуждают первый аппарат с человеком на борту, а через несколько лет станут именовать изделие, на котором человек полетит к Луне. А еще спустя года три-четыре и до Марса доберутся.

— Однако я должен сказать, товарищи, — продолжил КаПэ, — что вы, конечно, не первые, кто думает над именем изделия. Возможно, и не последние. И у нас, в нашем внутреннем «кабэшном» конкурсе, сейчас побеждает название «Восток». Оно и ЭсПэ нравится, и мне. Редчайший случай, чтобы наши с ним мнения совпали. Хорошее имя — «Восток», не правда ли? Подходящие ассоциации вызывает. Как говорится: ветер с Востока побеждает ветер с Запада. То есть, иными словами: опять мы своим космолетом, или, если угодно, кораблем, вломим американцам по первое число.

Я встал и выпил чашку тепловатого кофе. Повсюду жуткий бардак – остатки вечеринки и впитавшийся в кожу застоялый дым. Я вышел на свежий воздух и дошел до Пятой. В многоквартирные дома входили слуги, начинать дневную работу. Я смотрел на Метрополитен на другой стороне улицы, на третью ступеньку, где мы так часто сидели с Лори, и на парк вдали. Ни одного квадратного дюйма без сигаретного бычка. Мы занимались любовью у иглы Клеопатры, на скамейках, под заборами, на траве, за камнями, под деревьями. Однажды около Сентрал-парк-уэст мы чуть не запутались в венке из ромашек. Кроме шуток. Я дошел до Истсайдского Терминала и сел на автобус до Ла-Гуардиа. Двое суток ушло на то, чтобы понять: я снова не в том месте, не в то время и не для того. Оглушенный скукой, я проспал весь путь до Детройта, самого никудышного из наших городов. Затем полет до Лансинга вместе с не иначе как местными политиками, скучавшими еще сильнее, чем я. В марте все скучают и мечтают сбежать из этой холодной грязной дыры, сбросить старую кожу. Моя последняя экспедиция. Мать Лори откажется дать мне по телефону ее адрес и добавит гнусавым бронксовским говором: «Неужели ты ее недостаточно помучил?» Нет, конечно, что вы. Я вернусь героем с пятью медалями, и тогда-то ты пожалеешь. Миссис Менопауза. Из тех мамаш, что трясутся над своими двадцатилетними дочерьми и суют им каждый день бумажки для анализов – узнать, что там у них делается. Я сел в машину, доехал до дома, в полном молчании собрал одежду и направился на север. Увидев, сколько там снега, повернул опять на юг. Я проспал три месяца, прежде чем двинуться дальше.

— А ничего, — заметил начитанный Владик, — что про ветер с Востока и ветер с Запада сказал не кто-нибудь, а Мао Цзэдун? Он хоть и коммунист, и лидер дружественного государства, да все ж таки не совсем наш, а китаец?

— А вы думаете, — улыбнулся тонкими губами КаПэ, — они там, — он выразительно показал пальцем на потолок, — и я не ЭсПэ сейчас имею в виду, а более высоких товарищей, читали Мао Цзэдуна?



Владик еще раз поразился резкости говорунов здесь, в «ящике». Да еще прямо на рабочем месте, где, наверное, режимщики каждое слово прослушивают. Воистину, сотрудникам секретного КБ разрешалось гораздо больше свободомыслия, чем даже студентам столичного вуза.

Стою в ванной перед большим, в полный рост, зеркалом, в новых хлопчатобумажных штанах и гавайской рубашке с короткими рукавами – только сегодня рубашки всего за три доллара. В зеркале я видел все того же себя, только немного загоревшего, с обветренным лицом и, может быть, на десять фунтов легче: слабохарактерный подбородок, левый глаз бродит в поисках своих собственных незрячих приключений. Минимум пять штук на пересадку роговицы. Хорошо бы оказаться в Сан-Франциско с ожерельем на шее, ебать старлетку, и чтобы трубка с гашишем дотлевала в пепельнице. Укуренный хер. Не все сразу, Брэд. Выбери себе яд. Мне достался неудобный столик в углу зала, зарезервированный для криминальных типов и немодных рыбаков, – фактически тот же самый столик, за которым я сидел два года назад. Я поднял вверх указательный палец, и подошла официантка.

— Ладно, — начальник сектора сделал жест, будто отметая все, о чем они говорили раньше. — Это была лишь разминка. Теперь займемся серьезными техническими вещами. Итак, слушаю ваши предложения: какой должна быть капсула для полета человека? То есть космолет? Ну, или космический корабль? Необходима система, которая позволит человеку возвратиться на Землю. Например, крылья и реактивный двигатель, работающий в атмосфере Земли. Или — вертолетный винт.

– Сиг на доске и стейк с кровью на косточке.

— Да, — молвил КаПэ, — как вернуться с орбиты — это практически самое важное. Но у нас, прошу учесть, имеется серьезное ограничение по весу: более четырех с половиной тонн мы вывести на околоземную орбиту не сможем. И еще. Согласно решению ЭсПэ, единогласно поддержанному и мной, и советом главных конструкторов, каждая система космолета должна быть продублирована как минимум дважды. Причем дублирующая система должна быть построена на совершенно ином принципе, чем основная. Поэтому я немного облегчу вам задачу. И хотя нашему Главному очень нравится идея посадки с использованием вертолетного винта, и он даже уговорил смежников начать ее разрабатывать, мне почему-то кажется, что садиться мы будем в неуправляемом режиме. Забросить на орбиту систему, обеспечивающую управляемый спуск, нам не хватит возможностей «семерки», нашей ракеты-носителя. А другого носителя пока нет. Поэтому давайте, коллеги, проработаем сейчас этот вопрос глубже: какие требования должен выдерживать неуправляемый спускаемый аппарат, чтобы совершить успешную посадку?

– И то и другое?

— Думаю, понадобится мощная теплозащита, — сказал Владислав. — Космолет будет двигаться по орбите с первой космической скоростью, а это, извините, больше восьми тысяч метров в секунду. При вхождении в плотные слои атмосферы, даже под углом, максимально близким к нулевому, будет возникать сильнейшее трение. Я уверен, что изделие будет разогреваться до сверхвысокой температуры.

– Да.

— Нужен двигатель, — возразил Радий. — Чтобы обеспечить предварительное торможение в безвоздушном пространстве перед входом в атмосферу.

– Сразу?

— Принято, — в стиле аукциониста хлопнул ладонью по столу Константин Петрович. — И теплозащита принимается, и тормозной двигатель.

— Понадобится также парашютная система для мягкой посадки, — добавил Радий.

– И тройной бурбон с водой, но без льда.

— Разумеется. Но вернемся к вопросу о входе капсулы в плотные слои атмосферы. До какой температуры она будет раскаляться? Как будем отводить от нее тепло? Как защитить от жара человека? Какой должна быть форма спускаемого аппарата?

– Стартеры?

Ну и вопросики! Владик беспомощно глянул на друга и на КаПэ:

— Так сразу не скажешь. Надо считать.

– Не надо.

— Вот именно, — развел руками руководитель. — Но — по первым прикидкам?

— Космолет должен быть плоским, как тарелочка, — предложил Владислав. — Или как камень-голыш. Чтобы — как блинчики на пляже печешь — отскакивал от атмосферы, а потом снова входил в нее.

Я выпил бурбон тремя большими глотками. Какое поразительное успокоительное тепло. Виски рулит. Прошло несколько минут, и я получил то, что мой приятель-наркот называл приходом, – слегка головокружительную вакуумную дыру в мозговой кастрюле. Ноги немеют. Сначала я огромными кусками заглотил рыбу, затем, не торопясь, приступил к стейку. Достаточно сырой для разнообразия и еле теплый внутри; я ухватился руками за кость и вгрызся в мясо, к вящему отвращению мистера и миссис Америка за соседним столиком. День рождения мамы или какой-нибудь юбилей – зуб даю. Увести на один вечер от старой горячей плиты, дать покрасоваться в пасхальном платье и шляпке. Я встал и непроизвольно рыгнул, гулкий звук вернулся ко мне эхом из дальнего конца зала. На меня стали оглядываться, и я слегка смущенно помахал рукой. Извините, ребята. Теперь на прогулку, купить журналы и газеты, доступные в этом заводском городишке, и вперед по барам.

— Блестящая идея. Пока, правда, непонятно, сможем ли мы просчитать траекторию в момент посадки, но идею вашу надо записать. А что вы, юные гении, скажете по поводу шара?

— Изделие будет неустойчивым, — усомнился Владик, — станет кувыркаться во время спуска.

«Лайф», «Тайм», «Ньюсуик», «Спорте иллюстрейтед», «Плейбой», «Кавалер», «Адам». Я проигнорировал «Аутдор лайф», «Спорте эфилд» и «Форчун». Жаль, что нет журналов с мохнатками. Я уже забыл, как эти самые выглядят. Три бара, таких пустых и убогих, что питье не лезет в горло, в воздухе реют сбивчивые завывания с финским акцентом. Я вернулся в отель и заглянул в бар на первом этаже, с горной машинерией и красивой настенной росписью на тему ловли форели. Юный бармен приветствовал меня радостным возгласом:

— Неустойчивым? — азартно переспросил КаПэ. — А ну, пойдемте.

Он стремительно вылетел из своего закутка и быстрой походкой понесся через комнату, полную кульманов, сотрудников и столов, в сторону лестницы. Рядом с площадкой третьего этажа помещался стол для настольного тенниса — там постоянно кипели сражения, Владик с Радием иногда в обед резались. Сейчас проектанты тоже бились двое на двое, однако КаПэ не обратил на них никакого внимания. Попросил запасной целлулоидный шарик, вынул из кармана пластилин и налепил на спортивный снаряд небольшую нашлепку.

– Здорово, приятель!

Пояснил:

– Двойной «Бим» с водой и без льда.

— Таким образом мы смещаем центр тяжести изделия. — И скомандовал Радию: — Ты иди на площадку второго этажа. — А Владику: — А ты на первый.

Когда друзья заняли свои места, Константин Петрович бросил в пролет утяжеленный шарик. Радий восторженно крикнул со второго этажа:

– Как улов?

— Летит не кувыркаясь!

– Только мелочь.

Владик на первом закивал, мол, подтверждаю, и поднял вверх большой палец.

Мы пустились в предсказуемый разговор о реках Верхней Пенсильвании, подтянулись еще несколько человек. Такие красивые названия, так приятно катаются на языке: Блэк, Файерстил, Салмон, Гурон, Йеллоу-Дог, Старджон, Балтимор, Онтонагон, Ту-Хартед, Эсканаба, Биг-Седар, Фокс, Уайтфиш, Дриггс, Манистик, Тахкваменон. Я врал в меру и вежливо, они отвечали мне столь же неправдоподобными рыбацкими историями. Очень по-дружески брали на всех, и я наконец-то почувствовал, что мой мозг онемел и способен уснуть. В комнате бросаю на кровать мешок с журналами, всего глоток на ночь из свежей пинты, ибо наутро вести машину. Я полистал журналы от комиксов к новостям, от них к спорту, затем к ретушированным сиськам и несмешным шуткам. Еще глоток. Мне здесь не нравилось. Где моя заплесневелая палатка – в кабине бульдозера. И где мои мозги, и почему они до сих пор не подохли. Мечты о Британской Колумбии, выдвинуться на три месяца и не забыть кольт-магнум сорок четвертого калибра на случай храбрых гризли. Взять на берегу лодку до Бела-Кулы и отправиться на восток, без провожатого, со складной удочкой и сухим кормом. Отшельник. Пять фунтов табака, «Баглер» и бумагу для самокруток, но никакой травы и никакого виски. Познакомиться с индейской девушкой, и трах-потрах. Хрен мертвый. Или опять с женой, забыть все десять лет, списано, как говорится, а кому было легко. Вот бы на двадцать лет назад, вечером перед ужином доить коров, кидать силос в корыто под навесом. Овес лошадям и сена. Люцерна слишком густая, через нее не проберешься. Сколько лет я уже не был дома, где все равно теперь никто не живет?

Потом они втроем вернулись в закуток Феофанова и продолжили обсуждение будущего космолета — космического корабля, углубляясь в тему все сильнее. Увлеклись настолько, что, когда окончательно вышли от КаПэ, Владик поразился: вроде бы начинали, когда за огромными окнами КБ сияло вечернее неспешное солнце, а теперь на улице тьма-тьмущая. Глянул на часы: три часа пронеслось, а он и не заметил!

А перед уходом КаПэ сказал:

Обычный похмельный завтрак, слишком много воды со льдом. Я заказал яичницу с ветчиной и картошкой, двойную «кровавую Мэри».

— Теперь вы быстренько просмотрите мои записи и запомните как можно больше. Эти ваши же, по сути, идеи понадобятся вам при подготовке курсовика — а потом и диплома. Хотя тут вопросов затронуто столько, что на три диссертации хватит. Вам — на кандидатские, а мне — на докторскую, дай бог всем нам со временем защититься.

– Бар закрыт.

— А зачем запоминать?

– Можно поговорить с заведующим?

— Вы ж понимаете, что режимщики никогда не дадут вынести записи с объекта, а сдавать их в спецчасть слишком много мороки. Поэтому — тренируйте память.

– Его нет.

Когда они по очереди просмотрели записки, он отобрал у них листочки, скомкал, бросил в объемную пепельницу и поднес спичку:

– Тогда с помощником?

— Не будем расстраивать наш первый отдел ^[3].

Я добрался до клерка, тот спустился со второго этажа и принес мне выпить. Я дал ему доллар на чай и развалился на стуле. В дальнем конце зала двое мужчин, судя по всему, из Нью-Йорка читали каждый свой «Уолл-стрит джорнэл». Когда я вошел, они посмотрели на меня с явным отвращением – я быстро показал им средний палец, но они уже уткнулись в свои газеты и ничего не заметили.

Записки бодро занялись.



Я переехал мост Макино за рекордное время, разогнав старую колымагу до восьмидесяти миль и в первый же час приговорив пинту. Лихо я ее прикончил. Здорово, лес и вода, здорово, мост. Я ехал по нему, отводя глаза, – жутко боюсь мостов, особенно Верраццано-Нэрроуз и Макино. Уж больно они длинные. Почему-то Бэйбридж и Золотые Ворота кажутся прочнее. Может, перееду во Фриско и сяду на вещества, но мне нужна смена времен года, а чередование тумана и дождя наводит тоску. К вечеру я добрался до Трейдинга, повернул, чтобы проехать мимо дома, где родился, и с отвращением отметил, что торговцы, очевидно, решили превратить городок в «альпийскую деревню», понавесив на свои лавки фальшивые кровельные мансарды. Ни хуя себе родина, и я все так же равнодушно порулил на юг, купив еще одну пинту.



Отец оставил меня на берегу около черной ямы в речной излучине и велел не двигаться. День только занимался, я простоял на одном месте почти до вечера – только тогда он вернулся с большой корзиной, полной форели. Но я тоже поймал штук шесть форелей и несколько окуньков, которых он выбросил в воду на прокорм черным дроздам. Мы ехали обратно в коттедж от Лютера через Бристоль к Тастину, потом в Лерой на озеро есть рыбу. Двое взрослых и пятеро детей в маленьком домике, крытом асбестом. Мы чуть-чуть поспали, около полуночи поднялись опять и отправились в окуневую экспедицию, начинавшуюся ровно в двенадцать. Я греб вдоль озерного берега, отец раз сто забрасывал удочку со своей любимой сочлененной блесной. Он поймал четыре штуки, я – одну. Мы съели их на завтрак с яичницей и картошкой. Мы с братом спали под голыми бревнами чердака, жар струился над нами, а вместе с ним комары и запах дровяного дыма. Часто по крыше в футе от моей головы начинал стучать бешеный дождь, а когда он кончался, другой дождь порывисто сыпался с веток деревьев. В то время я совсем не думал о близких мне людях – о родителях на нижнем этаже и о брате в одной постели со мной. На неизбежные и нудные сборища съезжались родственники то матери, то отца, а еще ежегодные сходки менонитов, с которыми через отца мы были как-то связаны. Сотни человек, породненных старой фотографией Линкольна; на дальнем плане предок, улыбающийся в окладистую бороду. После смерти отца я оборвал эти связи – без всяких усилий, оставив лишь похороны время от времени. Я терпеть не мог ту увеличенную фотографию, которую его мать, моя бабушка, повесила на стену вместе со старыми снимками из колледжа, окружив все это веточками сухих цветов и газетных вырезок. Маленький иконостас, на который она собиралась смотреть до самой смерти. Думаю, семьи, основанные на родстве, исчезают – медленно, конечно, но все равно исчезают.



После Манселоны и Калкаски – Кадиллак, затем Лерой и Эштон, где я повернул по грунтовке налево, чтобы проехать мимо озера. Но через несколько миль остановился. Я не был там уже больше десяти лет и сейчас решил, что лучше не ехать. На особенно огромной пихте, росшей на другом берегу озера, всегда сидели три синие цапли. Две легко различимые гагары, самец и самка, некоторое количество больших каймановых черепах – все знакомы настолько, что впору давать имена. И в первые несколько лет после войны в глубине леса – семейство рысей с их особенной музыкой, сердитым пронзительным визгом. Возможно, на рысином языке это значит «я тебя люблю». Едва не увязнув в канаве, я развернулся на сто восемьдесят градусов. Вторая пинта уже принялась за свою восхитительную работу. Потом я снова пришел в себя и выкинул ее через окно в канаву, хотя в бутылке еще оставалась почти половина. Дело к вечеру, и мне хотелось спать. Я запарковался у дороги на чью-то ферму, расстелил на заднем сиденье спальный мешок, свернулся в нем калачиком. Если я хочу быть ничем, то это мое дело. Полным ничем, к которому потом я, может, что-то и добавлю, но сейчас – нечего. Сейчас мне бы вареный окорок с хлебом, маслом и острой горчицей. Предположение: вдруг я уже выбрал свою долю пойла, подобно явному, хотя и мифическому числу китайских оргазмов. Мы с отцом строили в доме мансарду, дополнительную спальню, гараж с крытой верандой и патио. Провозились почти месяц, потом я залез на только что построенную крышу и решил уехать в Нью-Йорк. Мы сидели в желтой кухне за желтым кухонным столом.

– Зачем тебе в Нью-Йорк?

Глава шестая

– Не хочу здесь оставаться.

Галя

– Ты там уже один раз был.

Июнь 1958 года

– Хочу попробовать еще.

— Расскажи, подруга, что у тебя с ним?

– Где ты будешь работать?

К следующему лету осенняя ссора между Жанной и Галей оказалась почти забыта. Но все равно мутноватый осадок оставался, и прежняя доверительность между ними так и не восстановилась. А когда они сдали первый летний экзамен, Жанна, до сих пор чувствовавшая легкую вину перед подругой, купила тортик и бутылку сладкого вина «Черные глаза». Предложила посидеть дома вдвоем. Галя с той злосчастной осенней ночи в дачном поселке спиртных напитков так ни разу и не пила. Даже в Новый год шампанского не пригубила. Подружка начала ее уговаривать:

– Не знаю. У меня есть девяносто долларов.

— Не бойся ты уже! Выпей. Никого мы сюда не пустим. И если что, я тебя в обиду не дам.

И я ушел наверх укладывать вещи в картонную коробку. Кое-какую одежду, еле на меня налезавшую. Пишущую машинку, которую он купил мне два года назад за двадцать долларов. Пять или шесть книг – Библию с комментариями Скофилда, Рембо, «Бесов» Достоевского, «Переносного Фолкнера», «Смерть в Венеции» Манна и «Улисса». Именно так. Я принес из подвала кусок бельевой веревки и обвязал ею коробку. Отец так и сидел за кухонным столом.

И все-таки уговорила. Галя сделала несколько глотков, в голове блаженно зашумело, и внутри будто кто-то отпустил невидимые вожжи — так стало хорошо и покойно!

– Можешь взять мой чемодан.

— Слушай, — чуть заплетающимся языком проговорила она, — может, я алкоголик? Что ж мне от вина так хорошо делается?

– Пишущая машинка туда не влезет. И потом, он тебе самому нужен.

— Ага, — усмехнулась подруга, — ты алкоголик, который ничего не пьет.

– Жалко, что я не могу дать тебе денег.

И тут, воспользовавшись редкой расслабленностью подруги, Жанна задала сакраментальный вопрос об отношениях с Владиком. Ведь Галя молчала, как партизан, и за прошедшие три месяца знакомства даже имени своего ухажера в разговоре с подругой не упоминала.

– Зачем они мне.

— Нет, лучше первая ты скажи, Жанка. Что у тебя-то с Радием?

Мы сидели за столом, и я выпил банку пива. Мы говорили о пристройке к дому, сооруженной во время его отпуска. Затем он встал, достал из стенного шкафа бутылку виски, и мы выпили несколько стопок. Он ушел в спальню, принес оттуда два своих галстука, завязал их. Я запихал их под крышку коробки.

За период начиная с марта, что длились их отношения, Жанна о них рассказывала охотно — однако поверхностно, не глубоко, не до донышка: «Ходили в кино… Целовались… Он мне подарил букет…» А сейчас вздохнула:

— Чувствую я — не мой он. Как моя бабушка говорила: герой не моего романа. Ты скажешь: заелась, всем парень хорош. Я то же самое себе говорю. А сердце шепчет: не то.

Утром мать, братья и сестры плакали из-за того, что я уезжаю, – все, кроме старшего брата, служившего во флоте и расквартированного сейчас на Гуантанамо; отец отвез меня на автобусную станцию.

— А он тебя замуж звал?

– Дома тебя всегда ждут.

— Слава богу, нет, — беспечно откликнулась Жанна.



— А вообще о вашем будущем говорил? Как он себе его представляет? Вместе с тобой — или порознь?

— Да уж, наверно, вместе. Хотя ты права, он мне ничего по этому поводу не заявлял.

— Смотри, оставит тебя этот лучший на бобах, да еще, не дай бог, с ребеночком!

Я проснулся посреди ночи на заднем сиденье с пересохшим горлом и умеренным отвращением к самому себе. Завел машину и включил радио, чтобы узнать, сколько времени. Всего одиннадцать. Братья Эверли пели «Любовь странна».[127] Да, из этого следует, что ею можно управлять. Я поехал обратно через Рид-сити и выпил кофе в том самом кафе, где двадцать пять лет назад съедал в темноте кукурузные хлопья, перед тем как отправиться ловить форель. В первом классе мне завидовали из-за того, что я таскался за взрослыми, как собака, на все рыбалки. В речке Бакхорн водилась одна мелочь. Быстро проехать старый дом и поляну с фиалками у ряда огромных ив. Никаких привидений, а сантименты – крышка, которой вовсе ни к чему прикрывать настоящее. Перекрашенный линолеум и кладовка для продуктов. Больничка, за ней перелесок и куча шлака, где мне выковыряли «розочкой» глаз. Кажется, почти не болело, но, когда я пришел домой, поднялся крик. Обретя «спасение» в баптистской церкви, я пробыл спасенным два года, десять раз за это время перечитав Библию, – по средам и субботам молитвенные собрания в церкви, когда люди клянутся в своей повседневной жизни быть достойными неподражаемой благодати Иисуса. Я обращался к ним, цитируя «К ефесянам» Павла об облечении во всеоружие Божье. Религия воодушевляет львов – даже беглый взгляд под платье, если он запрещен, означает мгновенный стояк. О, если бы ты был холоден или горяч в Лаодикее, а раз ты только тепл, я тебя попросту изрыгну. Апатия. Дети, лишенные наследства. Как точно. Современные пилигримы бродят по стране, не пожелав стать страховыми агентами. Просто скажи «нет», скажи кому-нибудь, и весь этот кошмарный блядский бардак оставит тебя в покое. Сопротивляйся его кильватерной струе. В ночном заведении Лансинга один негр сказал мне: не переступай эту черту, – и нарисовал носком ботинка невидимую линию. Я не переступал, но мы тогда напились и обо всем забыли. Съели большого бизона, который на самом деле карп. Но я не так уверен в себе, как молодые. Я успел пожить до спутника. Не выходит женатая жизнь. Там в темноте, мимо которой я проехал, осталась женщина – я знаю ее, но не уверен. После чтения Исайи и Иеремии какие могут быть вопросы о товариществе. Я слышал, что теперь это помешанные на религии придурки, но мои мозги повернуты против шерсти, так что вон из моей комнаты. Настоящий лапсарианин[128] с хриплым дыханием. Напуганный Каином и матерью Ишмаэля. Как мог Авраам даже помыслить о том, чтобы убить своего сына? Я поехал в Колорадо и позабыл всю религию, когда на заброшенной пожарной каланче она стащила с себя «ливайсы». Хотя бы десять секунд удовольствия, потом опять и опять. Новые открытия. Я припарковался у забегаловки в Париже, Мичиган, городке на две сотни жителей. Надвигалась новая жажда.

— Ох, Галка, ты лучше, чем агитацию проводить, сказала бы, как у тебя самой на личном фронте? С этим Владиком?



— Ты знаешь, мне кажется, он меня любит, — с серьезной печалью молвила Галя.

— Ну, удивила! Это с первого взгляда на вас двоих видно, что любит. А ты его?

— А что тут скажешь? Он хороший, добрый, сильный, умный… Только — знаешь? Я к нему ну ничегошеньки не чувствую. Как будто бы он стол. Или шкаф.

— Шкаф не будет тебя в Большой театр приглашать. И конфетами «Мишка» кормить.

У рыбного питомника я притормозил. Уже ночь, но можно пригрозить ружьем, тогда они откроют и пустят меня поглазеть на двух осетров и всех этих огромных бурых и радужных форелей, которые плавают у них для развода. Кто сказал, что хищник опекает свою жертву? Только не мы, а если и говорили, то лишь потому, что они не хищники. Я с отвращением бросил историю искусства, когда узнал, что храмы никогда не были белыми, их потом покрасили свежей краской. У Дианы красные блестки и синие гончие. Через несколько лет эта мысль мне стала нравиться. Единственный раз я нюхал кокаин в каком-то нью-йоркском переулке; потом открыл железную огнеупорную дверь и вошел в комнату, в дальнем углу стоял мужчина с ребенком; увидев меня, он уронил его на пол. Ребенок был желтым и, кажется, ненастоящим, поскольку от удара о пол его дырявая голова раскололась. Когда я снова поднял взгляд, мужчины не было, а когда опустил взгляд, ребенка тоже не было. Я уверился, что на самом деле ничего не видел, но стоило мне повернуться кругом, как оказалось, что двери нет, а стоило мне повернуться еще немного, как исчезла вся комната. Я сжал кулаки, но их у меня не оказалось, зубы тоже не стучали. Меня больше не было. Дерьмо этот кокаин, и хотел бы я знать, что побуждает Америку повторять по-идиотски снова и снова: «Когда-нибудь я перепробую все». Соседу, жившему за нашим домом, в 1918 году напустили в уши газа, с тех пор он ничего не слышит, зато вырастил у себя во дворе самую большую клубничную грядку во всем городе. Напротив его дома стояла посреди поля буровая установка с паровой машиной, в нее можно было залезть и заглянуть в котел. Выпусти стрелу в небо – она вернется и вонзится в голову твоей сестре, чему суждено было произойти через пятнадцать изнурительных лет. В этом рыбьем питомнике поймали моего дядьку, когда среди бела дня тот пытался вытащить форель, привязав к штанине леску с крючком. Рыба оказалась слишком большой, она мокро и бешено билась внутри дядькиной брючины, пока он пытался удрать от охранника, подтаскивая форель ногой. Обычное браконьерство. Ослепить оленя. Врезаться на цистерне с нефтью в продовольственный магазин. Мой отец как-то опрокинул грузовик с пивом на главном городском перекрестке, потом долго разгребал мусор. Еще он рассказывал, как, напившись, улегся спать под стоявший на парковке другой грузовик с пивом. Кто-то на нем потом уехал, колеса прокатились всего в трех дюймах от отцовской головы. Поется же в песне: «Всякий хочет в рай, а помирать не хочет».[129] Ха. Кабак был пуст, только за столом у края стойки мужики играли в покер. Я заказал двойной, купил сигарет и через столько лет узнал бармена. Наверное, троюродный брат. Мы немного поболтали, потом сыграли три раунда в бильярд, он выиграл два. Местный кий знал на этом столе каждую щербинку, сукно было все истерто, а шар вероломно катился не в ту сторону, потому что стол стоял криво. Я ушел, когда заведение уже закрывалось, не чувствуя, что надрался. Виски явно не желал опускаться ниже кадыка, так что пришлось выпить несколько кружек имбирного пива.

— Да я понимаю все, понимаю. Но что ж я с собой-то поделаю!

— Ох, Галечка! Насколько ж это лучше, когда тебя любят, а не ты.



— Ну, и что же, Жанка, мне теперь делать?

— Как — что? Тебе что — противно, когда он тебе букеты дарит? В театр приглашает? Стихи читает?

— Да нет, просто, когда он начинает рядом дышать и за руку меня цапает, мне смешно немножко.

Через два года после того, как мы в последний раз виделись с Барбарой, мне переслали от нее записку со словами: «Хочу, чтобы ты знал: я вышла замуж, и у нас сын». Мужа зовут Пол, а квартира все та же. Потом я узнал через друзей, что Лори тоже вышла замуж. И моя вустерская девушка вышла замуж. И моя несчастная школьная любовь – заводила болельщиков с леденцом-сердечком и пуууммммпоошшшками. Руки на уровне груди, мистер. Что-то есть особенное в этой институции, что заставляет переходить в разговоре о ней на высокий штиль. Дым ест глаза.[130] И весь этот номер с «нашей песней», как если бы наступал конец органической жизни. Коттедж с миртом на лужайке и пирамидки лиловой глицинии. Я выступал свидетелем на нескольких разводах, каждый раз это напоминало работу кинолога или ветеринара, исследующего рвоту или дерьмо, чтобы выяснить, чем же больна собака. Тридцатитрехфутовый ленточный червь с сапфировыми глазами, разумеется. Все эти люди, которые сталкиваются и слипаются из-за чего-то, не выразимого словами. Люди ВНП. Я же один, а помимо средней простоты любви моногамия обычно влечет за собой трусливое бегство. Неизбежно. Наверняка. Сирены и лепестки лотоса. Нынешний механистический виток – это, как нам говорят, всего только одна тысячная срока существования на Земле человека. Нужно датировать по периоду полураспада брак, дождь, ностальгию, очаг. Лучше обежать три раза вокруг палатки и начать все сначала – в темноте, без уличных фонарей, фабрик и бунгало. Испанский кавалер. Странно: что бы ты кому ни сказал, большинство обязательно сочтет это поучением и решит, что сказанное для тебя закон. Как-то я произнес фразу из семи слов насчет Билля о правах; тут же какой-то мужик заявил, развернувшись на табурете от стойки: «Эй, комми, вали-ка со своим Эбби Хоффманом[131] в Россию». Не стесняясь в выражениях, я сообщил, что сейчас заеду ему в жирную рожу. Я говорю о своей собственной свободе, которая никому не мешает. Я не хочу, чтобы кто-то перенимал мои манеры или мнения. Будь у меня такие инстинкты, я баллотировался бы на выборах. Мои интересы анахроничны – рыбалка, лес, алкоголь, еда, искусство, именно в таком порядке. Кропоткин – замечательно, а вот Нечаев чересчур программен. Вряд ли я способен стать частью чего угодно или просто поднять руку, чтобы задать вопрос.

— А ты поставь себя на его место: он хочет быть с тобой, а ты ему ни крошечки любви не даешь. Так ведь он разочаруется в тебе и уйдет.

— Ну и пусть уходит.