— Мне надо было с вами поговорить. Причем так, чтобы об этом никто не узнал.

Миссис Лоутон несколько секунд сверлила меня злым, холодным взглядом и наконец спросила:

— Что с моей прислугой?

— Спит, — коротко ответил я.

— Спит? — В ее голосе мелькнуло удивление.

— Да, — кивнул я. — Эфирный наркоз используется уже десятки лет. Так что все они просто спят.

Миссис Лоутон помолчала, размышляя над моими словами, а потом… убрала револьвер под подушку, где он, похоже, и лежал ранее.

— А вы очень оригинальный мужчина, — усмехнулась она. — Залезть ко мне в спальню, чтобы просто поговорить… Последний раз ко мне в окно лазили лет пятнадцать назад. И я даже не представляла, что еще раз переживу этот опыт… Отвернитесь, я надену пеньюар.

Я шумно вздохнул и повернулся вместе со стулом, негромко, но явственно пробормотав:

— Я бы, конечно, предпочел увидеть вас вообще без всего, но раз вы настаиваете…

Наградой мне был короткий смешок. Отлично, мне удалось ее ошеломить, и ее злость на меня сменилась любопытством. Что ж, двинемся дальше.

— Итак… — Она сделала паузу, давая мне возможность снова развернуться лицом к ней. — О чем вы так хотели со мной поговорить, что не побрезговали организовать налет на мою усадьбу и вломиться ко мне в спальню через окно?

— Ну, во-первых, я хотел извиниться.

— За что?

— За те слова на Парижской выставке. — Я вздохнул. — Что сказать? Вы совершенно верно меня там просчитали. Я не мог позволить племяннику увлечься вами, но воздействовать на него в тот момент было совершенно бесполезно. Пришлось воздействовать на вас. У меня получилось, однако с тех пор я чувствую себя последней сволочью…

Эшли молчала долго, очень долго, минут семь. Я уже подумал, что все эти извинения зря, она не просто никогда меня не простит, но и вообще откажется что-либо обсуждать. Однако она все же разлепила губы и произнесла:

— Хорошо, я приму ваши извинения, хотя вы оскорбили меня публично, а каяться пришли ночью, как вор, пробравшись в мою спальню и, кстати, походя продолжая меня оскорблять.

— Как? — изумился я.

— А как еще расценить ваши слова насчет того, что вы предпочли бы увидеть меня без всего?

— Как комплимент, — убежденно ответил я.

— Странные у вас представления о комплиментах, которые можно говорить леди.

— И все-таки можете мне поверить, я действительно безумно мечтаю увидеть вас… ну, так. И не только увидеть. Уже при первой нашей встрече я почувствовал, что у меня уносит голову. И испугался. Испугался попасть в зависимость от вас. Испугался, что не смогу удержаться. Да много чего… — Я махнул рукой.

В спальне снова возникла тишина, но атмосфера явно изменилась. И когда спустя еще несколько минут Эшли заговорила, в ее голосе уже почти не было тех холодных ноток:

— Это что, признание в любви?

— В любви? Нет. Скорее в страсти. Знаете, какая бывает в семнадцать, восемнадцать, двадцать лет. Когда пылают щеки, а во рту сухо, как в пустыне. Когда, если ночью приснится она, утром непременно придется стирать простыни. — Я передернул плечами. — Жуткое ощущение.

Мы снова помолчали. А затем Эшли тихо спросила, причем в ее голосе я не услышал ни торжества, ни злорадства:

— Вы пришли, чтобы рассказать мне об этом?

— Да нет, что вы. Просто разговор так повернулся, а я сегодня совершенно не настроен врать и юлить, вот и выдал все возможно более точно. А пришел я для того, чтобы предложить вам… партнерство.

— Партнерство? — В голосе миссис Лоутон явственно зазвенели нотки изумления. — То есть? Вы собираетесь предложить мне стать партнером? Где?

— В САСШ, — спокойно ответил я.

— В САСШ?! Но…

— Вы же не думаете, что вся эта идиллия, — я обвел рукой спальню, имея в виду то, что располагалось за ее стенами, — надолго. Лет пять, десять — и у англичан кончится терпение, после чего они двинутся сюда. Буры, как я надеюсь, будут защищаться, и достаточно умело. А в САСШ отлично развитый рынок акций. Война же способствует таким скачкам в стоимости акций, которые очень редко происходят в мирное время. Но… я, вследствие моей крайней неопытности в этом деле и ограниченности в возможностях оперирования на биржах САСШ, не смогу выжать из ситуации максимум. Поэтому мне нужен партнер. Сильный. Жесткий. Умелый. Доказавший свою хватку. Ну и тот, о чьей связи со мной все подумают в последнюю очередь. Ну, скажите, кто еще это может быть, кроме вас?

На сей раз миссис Лоутон отреагировала с еще большим опозданием, чем в предыдущий. Она долго молчала, уставившись в одну точку, потом уперла в меня напряженный взгляд и тихо произнесла:

— Но вы ведь практически выкинули меня с рынка.

— Да, — кивнул я. — И буду продолжать пытаться это сделать. А вы будете отчаянно сражаться со мной, чтобы вернуть себе свою долю. Иначе кто поверит в то, что мы непримиримые враги? И что вы мечтаете разорить меня и отобрать компанию? К тому же, — я тяжело вздохнул, — вы бы знали, чего мне это стоило. Еще ни с одним своим конкурентом мне не было так тяжело, как с вами. Вы заставили меня восхищаться вашей хваткой. Будь вы мужчиной, я предложил бы вам партнерство сразу, как приехал в Трансвааль. Но то, что вы женщина, меня обмануло — я решил, что справлюсь с вами довольно легко. А вы… вы заставили меня изменить мнение о всех женщинах в мире.

Тут уж Эшли ответила заметно быстрее, и в ее голосе явственно прорезались нотки торжества:

— Но ваши акции еще не обращаются на американских площадках. Как вы собираетесь там работать?

— Будут обращаться, — усмехнулся я. — Лет через пять. Непременно будут. — И после короткой паузы спросил: — Ну как, вы согласны стать моим партнером и доказать уже не только одному мне, что женщина способна натянуть нос любому мужчине? Даже тем, кто считает себя самыми влиятельными финансистами мира?

Миссис Лоутон долго смотрела мне прямо в глаза, затем встала и, подойдя почти вплотную, протянула мне руку. Я тоже поднялся со стула и торжественно сжал ее пальцы. Сильно, но аккуратно — чтобы она почувствовала крепость рукопожатия, но не испытала боли. Несколько мгновений мы стояли так, близко друг к другу, а потом я с сожалением выпустил эту маленькую ручку.

— Что ж, благодарю за то, что вы выслушали меня, и еще более за то, что приняли мое предложение. Еще раз извиняюсь за столь наглое вторжение. — Я развернулся и двинулся в сторону окна. В тот момент, когда я протянул руку к москитной сетке, сзади послышалось едва различимое шуршание, а потом ее голос тягуче произнес:

— Князь…

— Да?

— Вы говорили, что мечтаете увидеть меня без одежды.

— Да.

— Ну так смотрите.

Я замер и чуть хрипло произнес:

— Если я повернусь, то… вам точно придется плохо.

— Ну, это мы еще посмотрим, кому из нас придется хуже.

И я повернулся…



— Ты скоро уезжаешь? — спросила она меня спустя три часа, лежа на моей руке и пуская в потолок дым от сигареты в мундштуке.

Странно, я всегда считал, что не переношу курящих женщин, а сейчас мне все равно. Я планировал, что все закончится сексом, — это нужно было для лучшего скрепления нашего договора. Женщины же эмоциональны, и она, проводив меня, могла заново накрутить себя, воспользоваться тем, что я вроде как ей доверяю, и попытаться меня кинуть. Вряд ли у нее это получилось бы, но кто знает точно. А тогда на моих планах биржевой игры на рынках САСШ можно было бы поставить крест… Секс призван был заметно снизить вероятность такой попытки. Женщина относится к мужчине, с которым она занималась сексом, совершенно иначе, чем к любому другому. Даже если они не женаты. Ну, если она, конечно, не профессионально зарабатывает этим делом… После постели мужчина уже становиться немножечко ее. Она, чаще всего подсознательно, инстинктивно, ощущениями, тянущимися из того невообразимого далека, когда еще не было ни церкви, ни ЗАГСов, ни каких-либо ритуалов типа прыжков через костер или надевания венка на голову и семья создавалась, так сказать, по факту, воспринимает его как свою собственность, а себя как имеющую право требовать от него исполнения неких обязательств. Но при этом оставляет и за ним право рассчитывать на ее помощь и поддержку. Так что секс я планировал. Но сейчас у меня в голове не было ни планов, ни анализа случившегося. Я просто лежал и… млел. Мне было хорошо. И это было так необычно, что я просто выкинул все мысли из головы и наслаждался ощущениями, о которых уже не помнил. Ну не было еще у меня здесь ничего подобного. Да и о том, что было в покинутом мною времени, я успел позабыть…

— Через неделю, — тихо отозвался я, задумчиво теребя ее спутанные волосы и лениво размышляя над тем, как сейчас мои казаки комментируют эти три часа женских криков, раздававшихся из спальни. Впрочем, и мужского рычания за эти три часа отсюда донеслось немало. Да-а-а, никогда бы не подумал, что могу так завестись. Впрочем, женщины-то у меня не было почитай с того момента, как я сюда перенесся. Почти восемь лет. То есть нет, были какие-то, случайные… Тишком, давай-давай, только чтобы сбросить напряжение в яйцах — а потом с глаз долой. По-собачьи, короче. И всего раз пятнадцать за все эти восемь лет. В среднем получается два раза в год. Почти как в анекдоте. Когда секс лучше, но Новый год чаще. Зато сейчас оторвался. Ну да с такой-то женщиной!

— И ты не можешь задержаться?

Я качнул головой:

— Нет. Я и так уже слишком задержался. У меня дома столько всего накопилось…

— Бизнес?

— Не только. Флот — я же генерал-адмирал. Армия. Сейчас весь мир переходит на бездымный порох, а мой брат-государь повесил на меня перевооружение армии. — Я поймал себя на мысли, что как бы хвастаюсь, и довольно улыбнулся. Эк меня пробрало…

— Жаль… — тихо произнесла она, а через некоторое время спросила: — А ты еще… собираешься залезть ко мне в окно до отъезда?

— Угу, — лениво кивнул я. — Сегодня же ночью. И… устроить тебе грязную месть за все, что ты сделала со мной за эти три часа. Так что если хочешь сохранить свою честь в неприкосновенности — держи револьвер наготове. И стреляй сразу, как заметишь в окне мою тень.

— Ладно, — отозвалась она. — Тогда вечером я отпущу прислугу. Они мирные люди и могут начать нервничать, услышав выстрелы в моей спальне… То есть Лили и Якоб останутся. Здесь одиноким женщинам опасно ночевать в одиночестве. Но они такие старые, глухие и слепые… Они мне уже не раз говорили, что если в этот дом поздним вечером приедет какой-нибудь одинокий джентльмен, то они этого нипочем не заметят…



Когда я выбрался наружу, младший урядник невозмутимо доложил мне, что за ночь никаких происшествий не случилось. Все в доме и пристройках спят, и даже сторож еще не проснулся. Хотя вату с «фиром» уже со всех сняли, аккурат, как услышали, что я спускаюсь с балкона (я ушел тем же путем, что и пришел, — так, мне показалось, будет правильней и… романтичней, что ли). Но глаза его смеялись. Как и у остальных казаков.

Когда мы уже отъехали от усадьбы, я остановил коня и развернулся к отряду:

— Значит, так, урядник, всем по сто рублей, тебе на червонец больше. Но если я услышу со стороны хотя бы звук о том, что здесь произошло… — Я обвел всех выразительным взглядом. Казаки тут же посерьезнели. Наказаниями я не увлекался, но если дело доходило до моего личного разбирательства, то мало не казалось никому.

— Не извольте сумлеваться, ваш сочство, — отозвался урядник, — мы — могила!

— Вот и ладно, — кивнул я, а потом добавил: — И это, выспитесь все. Ночью вам опять работа будет…

Глава 9

— Ну что ж, господа… — Я отложил ведомости результатов стрельб последней роты, коими закончилась моя полуторанедельная инспекция Морского полка, и развернулся к полковнику Рыльскому и остальным офицерам. — На этот раз я вполне удовлетворен вашей работой. Семь лет прошли не зря. Вы добились всего того, чего я и хотел. А теперь, — я улыбнулся Рыльскому, — должен вам сказать, господин полковник, чтобы вы готовились сдавать полк.

Все удивленно воззрились на меня. Я пару мгновений понаслаждался произведенным впечатлением, а затем смилостивился и пояснил:

— А что вы думали, господа, мы лишь одним полком ограничимся? Как бы не так! Нам по такому полку на каждую из наших главных военно-морских баз надобно. И в Кронштадт, и в Севастополь, да и на Дальний Восток не помешало бы. Так что готовьтесь. Начнем разворачивать целый специальный учебный центр, командир коего будет пользоваться правами начальника над дивизией. Потому, господин полковник, вас ждут генерал-майорские погоны. А всем остальным, господа, скажу, что и ваше повышение не за горами. Ну, ежели вы меня не подведете. Чему и как учить, вы уже, я надеюсь, разобрались. Через три года я собираюсь принять рапорты от командиров полков, прибывших для несения службы на наши главные базы флота, о том, что вверенные им части полностью готовы к исполнению любых возложенных на них задач. Мне же остается только поблагодарить вас и попрощаться…



Из Трансвааля я прибыл в начале мая. И сразу же был «обрадован» сообщением о нападении японцев на племянника.[46] Правда, к моменту моего прибытия уже было ясно, что его жизнь вне опасности, так что волновался я недолго, и больше по поводу того, не было ли это неким косвенным результатом моего вмешательства. Ну плохо я знаю историю, плохо!

На следующий день после моего возвращения состоялось очередное и, как выяснилось, последнее заседание Комиссии по испытанию магазинных ружей. На этот раз представлены были три лучших образца, отобранных в прошлый раз, — Нагана, Роговцева и Мосина. Все они в прошлом году прошли расширенные испытания по программе, которую изложил мне генерал Чагин, а в этом было представлено по триста единиц каждого образца для еще более расширенных испытаний. Уже окончательных. Со времени последнего испытания все ружья претерпели изменения. И не только они. Патрон тоже весьма изменился. Пуля у него уже была остроконечной, как я и помнил, а гильза не имела закраины. Причем мое влияние на эти изменения было не таким уж и большим. Я ничего никому не приказывал и даже не советовал, а просто выразил удивление — почему, мол, снаряды пушек, кои летят со скоростью куда меньшей, чем пули, уже делают остроконечными, ибо считается, что такая форма лучше подходит для скоростей полета выше скорости звука, а в предложенном патроне используется пуля с округлой головной частью. И поинтересовался, проводил ли кто сравнительные испытания.

Испытания провели, когда я уже был в Трансваале, и пришли к выводу, что его высочество прав и пули с остроконечной головной частью выгоднее во всех отношениях. Так что полковник Роговцев переделал патрон наново, заодно поменяв и гильзу по «немецкому» образцу. То есть по образцу патрона к немецкой комиссионной винтовке образца 1888 года. А потом долго готовился убеждать меня, что таковой патрон, хоть и обходится несколько дороже и требует более жестких допусков при изготовлении, куда выгоднее во многих других отношениях. Но я, выслушав его проникновенную речь и возражения оппонентов, которые в основном свелись к двум вышеозвученным причинам, сразу же принял сторону полковника, заявив, что удорожание не столь существенно, а возражения насчет того, что его производство требует более высокого технического уровня, чем тот, каким обладают нынче наши патронные заводы, считаю скорее благом, чем недостатком, ибо культуру производства и технический уровень надобно повышать. Потому как если мы этого делать не будем, то можем снова скатиться к петровским фузеям. Так что все, что способствует этому, я считаю нужным поощрять.

А вот принятие на вооружение мосинской винтовки прошло буднично и просто. Моя практика оперировать фактами и результатами испытаний, а не пространными рассуждениями и ссылками на иностранные образцы и мнения авторитетов, прижилась в ГАУ довольно быстро и принесла свои плоды. По результатам испытания «мосинка» оказалась вне конкуренции — и по удобству, и по надежности (ну да Мосин и в той истории сделал очень неплохую машинку, а уж сейчас, после того как я его «подгрузил» с помощью зарубежной командировки и усилил людьми…), и как ни странно, по цене. Когда разговор уперся в цену, Мосин потребовал предоставить ему возможность сделать закрытый доклад, на котором заявил, что предусмотрел использование в производстве винтовки двух новых технологий — горячей и холодной «вырубки». С помощью холодной вырубки должны были производиться заготовки для ствольной коробки, крепления антабок, спусковой скобы, некоторых пластинчатых пружин и защелок, а с помощью горячей — заготовки для затвора. И в случае внедрения данных технологий стоимость производства его винтовки будет наименьшей из всех представленных образцов. Поскольку его доклад состоялся уже после обсуждения патрона и соответственно моего спича о необходимости технологического развития, вопрос о принятии на вооружение «7,62-мм магазинной винтовки Мосина», как она была названа здесь,[47] решился просто и без споров. Принятый на вооружение образец весил менее четырех килограммов, то есть был легче винтовки Бердана, имел отъемный штык, открытый прицел-планку с дальностью прицеливания до тысячи двухсот аршин и магазин на шесть патронов. После замены патрона на новый, без закраин, в тех же габаритных размерах, что занимал прежний магазин, оказалось возможным разместить шесть патронов. Так же шестипатронными стали и обоймы.

Некоторые проблемы были с выбором образца бездымного пороха. Кое-кто из членов комиссии активно проталкивал французский пироксилин, уж не знаю, искренне ли считая его наиболее подходящим либо будучи неким образом «заинтересованным» в его продвижении, но я помнил еще с училища, что он жутко гигроскопичен. Между тем Дмитрий Иванович Менделеев активно работал над другим типом пороха — пироколлоидным, причем при активной поддержке моего министра адмирала Чихачева. И я был склонен подождать результатов его усилий. Впрочем, надо было посоветоваться с Дмитрием Ивановичем и посчитать. Возможно, будет удобнее действительно сначала купить технологию у французов, оснастить производство, а потом уже просто переключиться на порох Менделеева. А пока решено было просто закупать порох у французов.

Кроме того, Главное артиллерийское управление объявило конкурс на новые полевые орудия. Новые среднекалиберные орудия для флота уже выбрали — это были 75-мм, 120-мм и 152-мм орудия французского конструктора Канэ. Они произвели на членов комиссии столь сильное впечатление простотой эксплуатации, легкостью и, главное, скорострельностью, что контракт с Канэ был заключен, еще когда я был в Трансваале. Я слегка погоревал — сам, мол, собирался двигать отечественную артиллерию, однако ознакомившись с конструкцией и характеристиками орудий, быстро успокоился. Система была вполне достойной, и чтобы создать нечто схожее по характеристикам своими силами, обойдя патенты Канэ, при существующем в мире на данный момент технологическом уровне надо было встать на уши.

После окончания работы комиссии ко мне подошел Мосин и пригласил на скромное торжество по случаю своей победы на конкурсе. Я рассмеялся:

— А не боитесь, что совсем в мои протеже определят? И так уже все вокруг говорят, что я вам одному благоволю.

Мосин улыбнулся:

— Нет, ваше высочество, не боюсь. Да и правы они. Без вашей поддержки я бы никогда такой винтовки не сделал. Многое из того, что я в ней применил, у меня в мозгах родилось после той поездки, что вы мне организовали.

— Значит, не зря съездили, — усмехнулся я и, поймав счастливого Сергея Ивановича за локоток, отвел его в сторону. — А как, кстати, дела с вашим пулеметом? Вы там про него не забывайте. Он нам нужен.

Мосин удивленно воззрился на меня:

— Но… как… у вас…

Он отлично знал, что на Сестрорецком заводе уже работает участок по производству пулеметов «Максим». Пока там шла отработка технологии и они производили по одному пулемету в неделю, причем еще под старый, с дымным порохом, патрон для винтовки Бердана. Но столь неторопливое производство имело своей причиной как раз отсутствие на вооружении патрона с бездымным порохом. После сегодняшнего решения о принятии на вооружение патрона Роговцева производство должно было развернуться до десяти пулеметов в месяц. Более масштабный выпуск я планировал начать уже на своем заводе в Магнитной, который еще только строился.

— Поймите, Сергей Иванович, пулемет Максима очень хорош. Он мощный, надежный, способен поливать противника огнем, будто из брандспойта, — только ленты меняй. Но… он тяжелый. Ваш же пулемет можно сделать легким. Таким, который способен будет переносить на поле боя один солдат, не отставая от товарищей. Подумайте, как увеличится мощь пехотного подразделения, если на его вооружении, кроме ваших винтовок, будет еще и подобное оружие. А уж кавалерия… Так что поздравляю вас и… через год жду пробный образец.

Мосин задумчиво кивнул. Похоже, он уже был весь там, в мыслях о пулемете.

— Кстати, — решился я сделать небольшую интервенцию, — на участке в Сестрорецке сейчас разрабатывается типовая металлическая лента для «Максима». Матерчатые уж больно много задержек дают. Так вот, она рассчитана на пятьдесят патронов, но ее куски можно соединять в ленту любой длинны. Так если будет возможность, сделайте ваш пулемет тоже с ленточным питанием. Я думаю, если эту типовую пятидесятипатронную ленту в какую-нибудь прицепляющуюся к пулемету коробку засунуть — самое то будет…



На следующий день после торжества у Мосина я уехал на опытовую станцию, где проторчал несколько дней. Макаров уже оттуда слинял. Дело в том, что в последнее время, в связи с регулярными экспедициями крейсерских эскадр за трансваальским золотом, бюджет флота имел ежегодную внебюджетную и, кстати, очень неплохую прибавку. Причем вся она, по моему настоянию, уходила на боевую подготовку и учебные плавания. Корабли, в основном крейсера и броненосцы, активно плавали и стреляли, расходуя за год иной раз по три-четыре комплекта снарядов, выделяемых на учебную стрельбу за счет бюджета. Большинство стрельб проводилось не просто так, а по разработанной офицерами опытовой станции и Главного артиллеристского управления программе, предусматривающей широкомасштабные исследования баллистики орудий, зависимости процента попаданий от условий стрельбы и так далее. География же походов была чрезвычайно обширной, кроме того, во время оных походов так же выполнялась большая исследовательская программа. Даже «золотой караван» при следовании в Лоренсу-Маркиш, и то занимался исследованиями плотности и солености воды, морских и океанских течений. Да что там говорить, если у меня практически все командиры крейсеров уже были действительными членами Русского географического общества…

Вот Макаров и не усидел на берегу, выпросившись все ж таки у меня в дальнюю экспедицию на Тихий океан. Опытовую же станцию возглавил Николай Евлампиевич Кутейников. Умнейший мужик оказался. Гений! Представьте себе, он запустил, наверное, первую в мире программу исследований по эргономике. Называлась она так: «Определение наименьших площади и объема, при коем расчет морского орудия при стрельбе не будет заметного стеснения испытывать». Идея была в том, чтобы создать наиболее компактную башню для морских орудий, в которой, однако, у расчетов не было бы никаких неудобств при ведении огня, а за счет снижения линейных размеров и оптимизации формы этой башни либо усилить ее защиту, либо получить возможность устанавливать на корабли более крупнокалиберные орудия. Ну и все остальные исследовательские программы, ведущиеся на опытовой станции, были им так же изрядно переработаны и скорректированы. Например, он заставил-таки Алексея Федоровича Можайского отставить в сторону разработку все новых и новых вариантов своего летательного аппарата с паровым двигателем, которые раз за разом терпели катастрофу, и заняться теоретическими разработками в области аэродинамики, для чего контр-адмирал Можайский построил на опытовой станции большую аэродинамическую трубу. А еще Кутейников привлек для работы над новыми двигательными установками инженера Кузьминского, в 1887 году начавшего разработку парогазовой турбины.

Кстати, когда я прибыл к Николаю Евлампиевичу, у него сидел человек с еще одной фамилией, которую я помнил из этого времени. Вернее, вспомнил, когда мне его представили. Инженер Шухов. Я-то знал о нем как о строителе, начавшем внедрять легкие металлические конструкции. Вон в Москве до сих пор Шуховская башня стоит. А он, как выяснилось, еще и сконструировал какой-то чрезвычайно удачный паровой котел. Вот Кутейников его к себе и вытянул с мыслью адаптировать его конструкцию под корабли…

Так что по окончании моего пребывания на опытовой станции я со спокойной душой запустил ему идею разработать для моих трансваальских конвоев проект скоростных бронепалубных крейсеров с максимальным использованием результатов тех исследовательских программ, которые уже велись. Николай Евлампиевич мгновенно загорелся.

Ну а потом я отправился к себе в Магнитную. Вернее, уже в город Магнитогорск. Здесь уже работало три завода — из числа основных, а так-то их было больше. Одних кирпичных три штуки… На главном — металлургическом — уже действовали три домны и шесть мартенов. Кроме того, начали пробную эксплуатацию прокатный и волочильный станы. Еще два — мостовых и строительных конструкций и сельскохозяйственного оборудования — только набирали обороты. Николай 19 мая во Владивостоке торжественно открыл строительство Великого сибирского пути, председателем комитета по постройке которого он был назначен, так что я надеялся воспользоваться родственными связями и урвать кусок пирога. Тем более что строительство железных дорог до Экибастуза и Джезказгана подходило к концу, обе ветки уже действовали, но в облегченном однопутном варианте. Пока их пропускная способность меня вполне устраивала, а там потихоньку реконструируем. Между тем сформированные для их строительства подразделения вполне можно было задействовать и на прокладке Великого сибирского пути, к тому же в стране только у меня имелось в наличии шесть американских экскаваторов на железнодорожном ходу. Вот теперь и я наконец начну дома зарабатывать, а не только тратить, и сроки строительства магистрали с помощью мощной техники уменьшим. Ну и мосты я тоже был готов строить… ладно, буду готов года через два. Ну так буду же…

Пироцкий и Тесла заканчивали подготовку к запуску первой в стране гидроэлектростанции и сейчас были в мыле. Потому что, кроме электростанции, оба состояли совладельцами нового завода электрических машин и приборов, который также строился здесь, в Магнитогорске. От Теслы только что уехал Попов. За год он так и не решил проблемы устойчивости сигнала, и я послал его пообщаться с Теслой, смутно припомнив, что тот вроде как тоже занимался радио. Попов пробыл здесь несколько месяцев и еще до моего приезда сообщил мне телеграммой, что со всем разобрался. И умчался отсюда, даже не дождавшись меня.

Тимирязев был в отличном расположении духа. Его хозяйство умножилось на целый табун лошадей, в основном битюгов Хреновского завода и схожих с ними силачей, закупленных в Голландии (ну так целину пахать-то надобно), но едва мы поздоровались, он тут же привычно начал просить у меня увеличить финансирование. Пришлось пообещать.

Николай добрался до меня в конце июля. Он был бодр, шутил и приобрел привычку почесывать шрам от самурайского меча. Мы объехали все заводы, наведались к Тимирязеву, посетили несколько образцовых крестьянских хозяйств из числа тех, что курировала тимирязевская опытовая станция, после чего я имел с племянником длиннющий разговор по поводу того, как я представляю себе дальнейшее развитие России. Итогом разговора стало его решение создать при себе что-то вроде Ближней рады Грозного царя, в которую он вытребовал у меня финансиста из числа подчиненных Каца. И попросил порекомендовать ему еще пару-тройку человек.

А затем пришла пространная телеграмма от Попова, в которой он просил меня непременно быть в Санкт-Петербурге 20 августа, поскольку именно в этот день он собирается устроить публичную демонстрацию нового прибора «беспроводной связи». Я чертыхнулся про себя. Ну кто ж так делает-то? Публичные показы такого рода необходимо устраивать, когда все ключевые технологии у тебя прикрыты патентами, а если это невозможно, то уж хотя бы когда готово производство, чтобы сразу после демонстрации начать продавать серийные образцы. Пришлось мчаться в Петербург и срочно заниматься патентами и производством. С патентами вышло не очень, то есть несколько ключевых узлов, которые использовал Попов в своей конструкции, были изобретены и обнародованы другими учеными. Так что в патентном зонтике, которым я старался постоянно закрывать все ключевые технологии, наличествовали изрядные дыры, позволявшие при некотором напряжении создать работающее устройство, не нарушая наших патентных прав. С производством было получше. Перед началом показа успели набрать и начать обучать персонал и даже приступили к изготовлению некоторых компонентов, например индукционных катушек.

Сам показ, на который прибыли ученые из Германии, Франции, Великобритании и Швеции (среди них был и Генрих Рудольф Герц, с чьего «электрического вибратора» все началось), произвел фурор. Попов установил связь между помещением своих минных классов в Кронштадте и аудиторий в Санкт-Петербургском университете, где делал доклад. Для этого ему потребовалось поставить в Кронштадте и Санкт-Петербурге две антенные мачты. Съехавшиеся на доклад ученые три дня игрались с изобретением Попова. Несколько человек даже умудрились сплавать в Кронштадт, для чего мне пришлось лично давать разрешение и организовывать сопровождение, и оттуда часа четыре общались с коллегами телеграфным кодом. Кроме того, удалось заинтересовать работой на вновь созданном предприятии по выпуску радиотелеграфных станций того самого Герца и по совету Попова, к которому я обратился с просьбой порекомендовать мне кого-нибудь из присутствующих, француза Бранли. Кроме приличной зарплаты, им была обещана первоклассная лаборатория, оборудованная всем, что может потребоваться. Это, похоже, и решило дело. Лабораторию планировалось развернуть и при новом производстве, и при университете. Так что вопрос с лаборантами тоже решился. Даже с избытком.

В конце ноября из Трансвааля прибыл Канареев. Он привел почти девять тысяч пудов золота. Похоже, мы вышли на пик. Прииски работали как часы. Отношения с бурами тоже нормализовались — в основном потому, что у них испортились отношения с англичанами, которые уже бесились от того, что такая река золота проходит мимо них. Что ж, по большому счету, главное Трансвааль сделал: первые заводы и вся необходимая для дальнейшего развития инфраструктура были уже построены, а для окончания строительства должно хватить и того запаса, который есть. Одна последняя поставка принесла мне в текущих ценах около ста шестидесяти миллионов рублей. Полтора миллиона уйдет флоту, еще миллионов пять — на различные сторонние проекты, около семидесяти пяти было запланировано в бюджете следующего года, остальное — излишек, запас на будущее. А ведь уже и заводы продукцию дают. Да и с прежних поступлений еще довольно много золота лежит на хранении. Вернее, даже не на хранении, а выдано в виде кредита государственной казне под три процента годовых. Негоже с родного государства большой процент брать…

Канареев передал мне письмо от Крюгера. Тот сообщал, что не стал брать с меня положенный трехпроцентный налог за этот год, но просил прислать оружия. Я немедленно отправил ему пятьдесят тысяч винтовок Бердана и миллион патронов, а также около сорока орудий. И обещал, если нужно, летом прислать еще. Все равно перевооружение на носу, а до Русско-японской мы вроде бы ни с кем не воевали. Впрочем, сейчас оставаться уверенным в том, что история пойдет так, как я ее знаю (если, конечно, считать ту скудную информацию, что имелась в моей голове, знанием), уже было нельзя. Все слишком поменялось. Но судя по текущей ситуации, наибольшая опасность ввязаться в войну у нас была только с Англией. А при имеющемся соотношении сухопутных сил в случае войны с ней нам даже не потребуется проводить мобилизацию. Наличными силами обойдемся. В море — другое дело. Тут мы им не конкуренты, а на суше… Так что уменьшение мобилизационных запасов на пятьдесят тысяч уже, считай, устаревших винтовок, миллион патронов и четыре десятка орудий, которым через несколько лет все равно предстоит отправляться в переплавку, погоды не делало. Я даже мечтал, чтобы Крюгер проявил такую достойную черту характера, как жадность, и попросил еще, — хоть что-то заработаем на этом старье.

Кроме того, Викентий Зиновьевич привез мне еще одно письмо, прочитав которое я впал в меланхолию. Даже не ожидал от себя такого. Вот черт, на следующий год надо непременно вырваться. Кровь из носу! Нельзя так поступать с женщиной. И с собой тоже… Но действительность едва не разрушила в очередной раз все мои планы.

Зима 1892 года выдалась суровой — малоснежной и очень морозной. Озимые во многих регионах повымерзли. Но и весна, и начало лета не принесли облегчения — они были ветреными и засушливыми. Разбросанные крестьянами из лукошек семена просто сдувало, а те, что все-таки принимались, быстро гибли от засухи. Правительство еще в ноябре 1891 года призвало создавать добровольные организации для помощи голодающим, и я понял, что это шанс, который никак нельзя упускать. Наши промышленные проекты шли достаточно успешно, а вот мои планы по созданию в регионе мощного сельского хозяйства пока, можно сказать, терпели крах. За все время осуществления моей переселенческой программы в регионе осело всего около двух тысяч семей. Несмотря на крайнюю перенаселенность крестьянской общины и скудость крестьянского быта, русского крестьянина оказалось очень непросто сдвинуть с места. Он цеплялся за привычную нищету руками и ногами, напрочь отказываясь что-то менять в своей жизни. Впрочем, возможно, до сего момента это было к лучшему. Уж больно скудные ресурсы я был способен выделить на сельское хозяйство до последнего времени. А вот сейчас — другое дело! Поэтому я призвал Курилицина и Каца и велел им подготовить совместную программу массового переселения крестьян в Северный и Центральный Казахстан. Надо было прикинуть примерные цифры, создать под них резерв продовольствия, семян, стройматериалов, инвентаря и оборудования, развернуть вербовочные пункты, оснастить их необходимыми материалами — фотографиями уже обустроенных ферм и крестьянских хозяйств, отзывами обустроившихся переселенцев, разработать кредитные программы, типовые кредитные договоры, подобрать персонал. Я надеялся, что начальный поток переселенцев из числа тех, у кого повымерзли озимые, пойдет уже с мая — июня, а дальше — как сложится. Если проблемы суровой зимы нивелируются успешной весной и щедрым летом — ухватим тысяч десять — пятнадцать, если нет — число переселенцев могло, по нашим расчетам, дойти и до ста тысяч человек. И их надо было успеть хоть как-то устроить до наступления зимы. Где удастся — распахать и посеять озимые, а где нет — подготовиться хотя бы к весеннему севу. Причем распахивать-то придется целину. Обычные полудохлые крестьянские лошадки ее просто не возьмут, а того табуна битюгов и голландских лошадей, который уже был у Тимирязева, хватит в лучшем случае тысяч на сорок семей.

Короче, забот было много, но подвернувшийся шанс надо было использовать по полной программе. Уж если голод не сдернет крестьян с места, то что их вообще сможет сдернуть — революция?

Чем ближе становилась весна, то есть старт программы, тем больше наваливалось всяких проблем. В феврале выяснилось, что, даже если переселенцы и будут, их просто не на чем перевозить. Пропускная способность железных дорог оказалась крайне низкой. Более того, весь невеликий резерв вагонов уже зарезервирован Министерством финансов и земствами для перевозки хлеба в интересах «оказания срочной продовольственной помощи голодающим районам». Идиоты! Ну кто же дает рыбу, а не удочку? У меня самого был некоторый резерв тягового состава, но с вагонами дело было совсем швах. Большая часть подвижного состава моей железнодорожной компании, обслуживающей заводы Магнитогорска, состояла из грузовых полувагонов, предназначенных для перевозки угля и руды. Везти в них людей дальше, чем на сто верст, было нельзя. Пришлось срочно заказывать вагоны где только можно — на Путиловском, Александровском, Сормовском заводах, в Бельгии, в Германии… Чем буду загружать подвижной состав после перевозки людей, я пока даже не представлял. Кроме того, заказал еще десять паровозов. Первые должен был получить в мае, последние — в августе. За срочность я переплачивал в полтора раза, зато вбил в договор большие штрафы за просрочку и низкое качество исполнения.

Также требовались землемеры, агрономы, ветеринары, фельдшеры, врачи, надо было планировать постройку церквей и школ, набирать священников и учителей, разворачивать торговлю. Курилицину было велено в рамках Общества вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей резко увеличить набор врачей и агрономов, а Тимирязев дождался праздника на своей улице. Ему было выделено финансирование на открытие сельскохозяйственного училища и строительство для него на территории опытовой станции нескольких корпусов — под полеводческий, ветеринарный и лесотехнический факультеты. Кроме того, закладываемые поля надобно было срочно защищать лесополосами, а значит, требовалось гигантское количество саженцев.

В апреле пошли делегации от земств и благотворительных комитетов с просьбами о деньгах. Ну, единственное, с чем у меня не было проблем, так это с деньгами. Но не дал. Эдак они мне всех сирых и голодных накормят и обогреют, и как я тогда их с места-то сдерну? В ответ «общественность» принялась на все лады поносить «самого богатого человека России», обвиняя его в бездушии, жадности и остальных смертных грехах. Когда же я, по глупости, попытался оправдаться и опубликовал свои планы по массовому переселению и кредитованию переселенцев, вой только усилился. Теперь меня обвиняли еще и в намерении разрушить вершину человеческого социального развития — русскую общину; и оторвать основу русской духовности — крестьянина — от родных погостов, превратив его, ни много ни мало, в «Ивана, не помнящего родства». Я вспомнил все, что говорил Гумилев про интеллигенцию,[48] и просто плюнул. Но «общественность» это не остановило. На меня продолжали вешать всех собак. Какой-то придурок дописался до того, что я собираюсь наново закабалить крестьян своими кредитами и устроить в «своей вотчине» некий новый вариант крепостничества со всеми примочками типа права первой ночи. Я просто взбеленился! Нет, ну надо было вбить в подготовку проекта уже двадцать восемь миллионов рублей, чтобы потом из-за дурацких слухов все пошло прахом! Крестьяне — люди темные и привычные к тому, что их всегда обманывают, потому даже без этих бредней, просто инстинктивно будут ждать от предлагаемых им выгодных условий подвоха. Тут-то им и подкинут такие идейки…

Два вечера мы с Канареевым сидели, размышляя, как сбить эту волну вранья. Был вариант просто отловить штук пять-шесть борзописцев да повырывать им языки, и ей-богу, он был для меня самым желанным. Но от него, хоть и со скрипом, отказались — иначе ни о каком моем сотрудничестве с прессой после этого уже и речи быть не могло бы, а пресса мне еще очень пригодится в будущем. Так что пошли по более цивилизованному пути, наняв с десяток лучших юристов и подготовив обширные иски как лично к борзописцам, так и к владельцам газет. Первых я потребовал непременно разорить и посадить в долговую тюрьму, а вторых просто напугать. В общем и целом все получилось, хотя процессы затянулись почти на три года, а я получил ажно двух непримиримых врагов из числа пишущей братии. Остальные благоразумно пошли со мной на мировую.

Май прошел почти спокойно. Кое-где опаздывали, кое-чего упустили, но первые несколько тысяч переселенцев приняли и распределили по местам. Структуры, развернутые для приема, еще были достаточно скудны, но с таким потоком справились. Однако затем поток начал нарастать просто лавинообразно. В июне выяснилось, что расчет потребного транспорта недостаточен, вагонов и паровозов не хватает. Пошли поставки заказанных в Германии и Шотландии лошадей — першеронов и клейтсдалей, а также сельхозинвентаря — плугов, сеялок, конных косилок и так далее. Но все-таки справились — с трудом, со скрипом, с организацией лагерей и горячего питания в местах сбора. Кстати, в процессе выяснился интересный финт. Оказывается, бредни того репортера насчет права первой ночи сработали не в минус, как я опасался, а в плюс. Крестьяне, выслушивая о райских условиях кредитования, понимающе перемигивались между собой: знаем, мол, чаво, слышали, в чем обман. Но как выяснилось, практически все были согласны на то, чтобы «барин» портил девок в свое удовольствие, если в остальном не обманет. Ишь беду придумали! Да плюнуть и растереть! А вот без такого «обоснования» многие бы еще десять раз подумали да поискали, в чем подвох. И в конце концов не исключено, что и отказались бы…

К октябрю поток спал. Холодно, дожди, да и во многие волости наконец-то добралась продовольственная помощь. Переселенцы также все были устроены, хотя большинство — в спешно возведенных бараках. Появилась возможность вынырнуть из бешеного круговорота и подвести первые итоги. А они оказались едва ли не катастрофическими. Мы облажались почти во всем. Заранее размеченных мест под фермы не хватило, да и всего остального, что собирали и накапливали, тоже. Суммарные расходы на программу, с учетом начала кредитования с весны будущего года, взлетели почти до двухсот миллионов рублей, начисто съев все резервы. И я понял, что совершенно точно никогда не верну затраты. Даже если все переселенцы полностью расплатятся по кредитам… Зато за лето и осень заложили почти шестнадцать тысяч ферм. Но это была капля в море, потому что общее число переселенцев составило девятьсот сорок с лишним тысяч. То есть ферм требовалось в десять раз больше. От идеи сразу же строить фермерам кирпичные дома были вынуждены отказаться. Почти весь строительный материал ушел на бараки. Людей пришлось расселять где можно — вокруг Акмолинска, Павлодара, Кустаная и Кузнецка, а также строить бараки вдоль железных дорог. И не было даже представления, куда новых переселенцев по весне девать. Похоже, надо было по теплу пристраивать людей на работы на стройках, потому что разметить землю под фермы, подготовить и завезти необходимое количество стройматериалов, сельхозинвентаря, обеспечить всех скотом можно было даже по самым оптимистическим подсчетам года за три-четыре, не ранее. Ох, ну знал же, что в нашей стране сельское хозяйство всегда было, есть и будет черной дырой, так нет — ввязался…



В начале ноября 1892 года я присутствовал на закладке первого из крейсеров «золотой серии». На мой уже более-менее опытный в морской тематике взгляд, Кутейников создал шедевр. Шесть тысяч водоизмещения, двойная броневая палуба, планируемая скорость полного хода — двадцать четыре с половиной узла и дальность плавания восемь с половиной тысяч миль экономическим ходом в двенадцать узлов. Вооружение — двенадцать 152/45-мм орудий Канэ, скомпонованных по два в так называемых полубашнях, то есть в развитых орудийных щитах, оставляющих открытыми только тыльную часть. Ну да на «Варяге», помнится, такие же орудия вообще щитов не имели… В качестве противоминной артиллерии использовалось двенадцать 75/50-мм пушек Канэ. На крейсерах предполагалось установить новейшую систему управления огнем разработки Давыдова — Однера и были предусмотрены помещения под радиостанцию и для размещения полувзвода морского десанта. Я просто слюну глотал, стоя на трибуне и гадая, пойду я когда-нибудь на этом красавце в Лоренсу-Маркиш или к моменту окончания его постройки меня уже вышвырнут из Трансвааля. Впрочем, пока там все было в порядке. Крюгер затребовал еще пушек и ружей, и я ему их послал, а заодно и все двадцать восемь уже собранных пулеметов «Максим» под бердановский патрон. Шесть из них были несколько разболтаны, поскольку активно использовались для обучения расчетов из числа преподавателей и слушателей Офицерской стрелковой школы, которым предстояло стать первыми инструкторами будущих пулеметных расчетов и заняться разработкой тактики применения этого нового оружия. Ну да ничего — сойдет. В конце концов, я планировал, если все будет нормально, позже начать поставки в Трансвааль и оружия под патрон с бездымным порохом. А учиться пока будут на этом. Да и на широкомасштабное вторжение англичане пока не готовы. Ну а чтобы отбиться от тех сил, что они держат в Капской колонии, этого оружия вполне достаточно.

В конце ноября Кац доложил, что, похоже, впервые за последние три года нам снова придется брать кредит. Потому что, даже если поставка золота будет такой, как в прошлом году, нам не хватит двадцати миллионов. Либо финансирование программы по переселению надо ужимать…

И я плюнул на все и ушел в Трансвааль. Хватит, выжат как лимон — сами выкручивайтесь! Не маленькие.

Уже по прибытии в Лоренсу-Маркиш меня догнала пространная телеграмма от Каца. Он сообщал, что нашел выход из положения, немного перераспределив средства и купив два банка — Волжско-Камский и Орловский коммерческий. Так что теперь деньги возьмем у себя. Я прочитал его телеграмму и хмыкнул. Вот что значит мозги набекрень. Давно же это надо было сделать — так нет, забегался-замотался. Все, у меня отпуск.

С комфортом доехав до Крюгерсдорпа в салон-вагоне, прицепленном к блиндированному поезду, отложив все отчеты и едва спрыгнув с подножки, я велел разыскать уже знакомого урядника. Тот как знал (впрочем, вполне возможно, что и знал, чуял, так сказать) и потому отыскался поблизости. Я велел ему собирать своих людей и готовиться к ночной вылазке.

Через два с половиной часа, в темноте, я уже карабкался на балкон. Окно было открыто. Я отодвинул москитную сетку, влез в комнату… и уткнулся в направленное на меня дуло револьвера. А затем такой нежный и знакомый голос произнес:

— Ну и где тебя носило почти два года?

Эпилог

Я стоял у гроба брата и смотрел на его осунувшееся и заострившееся лицо. Он лежал весь такой холодный, чужой. Черт, как же все-таки коротка жизнь. Я не знал этого человека в детстве, не играл с ним в прятки, салки или какие тут бывают детские игры, не зубрил вместе с ним таблицу умножения, не жаловался на него маме. Но он был моим братом. И моим государем. И вот он ушел. А я остался…

— Дядя…

Я повернулся к Николаю и, протянув руку, обнял его за плечи. Тот воспринял смерть отца очень тяжело. Впрочем, так восприняли смерть Александра III все вокруг. Даже те, кто его не любил, и то признали, что ушел великий государь. Но для Николая-то он был в первую очередь отцом.

— Терпи. Ты уже взрослый. Тебе уже двадцать шесть и… ты — государь! Теперь — ты. Он сохранил и преумножил страну. И нынче передал ее тебе, своему сыну. Теперь такая же обязанность лежит и на твоих плечах. Сохранить и преумножить. И передать сыну. А я тебе в том помогу. Если ты, конечно, захочешь принять мою помощь.

Николай сглотнул комок, стоявший у него в горле, и, гордо выпрямившись, произнес: — Я понял, дядя. Я… смогу.

«Ну дай-то Бог, мальчик, — подумал я, — дай-то Бог. В тот раз у тебя не получилось. Но ведь нынче-то совсем другая история…»



КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

НА ПЕРЕЛОМЕ ВЕКОВ

ВТОРАЯ КНИГА ТЕТРАЛОГИИ

* * *

АННОТАЦИЯ


КНИГА ВТОРАЯ. НА ПЕРЕЛОМЕ ВЕКОВ.
Великий князь Алексей Александрович — генерал-адмирал и начальник Главного артиллерийского управления (он же Алексей Коржин, бывший топ-менеджер из XXI века) — пытается изменить сам ход истории не только России на рубеже веков, но и всего мира. И это только кажется, что тех возможностей (надо сказать, немалых), которые имеются в его распоряжении с лихвой достаточно для реализации его многочисленных программ.
Императора Александра III на престоле сменил Николай II. Подходит к концу XIX столетие. В стране действуют переселенческие и образовательные программы, строятся промышленные предприятия, развивается сельское хозяйство, трансваальское золото и новые заводы работают на перевооружение российских армии и флота.
Но даже великому князю пока не под силу резко изменить положение дел в мировой политике. Впереди — Первая мировая война. А чтобы она закончилась не так, как в известной нам истории, необходимо для начала победить в Русско-японской и решить важные внутренние проблемы…


Пролог

— Вы знаете, что еще сотворил его непотребное высочество?! — громогласно вопросил, врываясь в гостиную, полный господин с потным, красным лицом, одетый в длиннополую бобровую шубу и шапку из того же меха.

Сэр Эфраим Эверсон, сидевший в кресле у камина и беседовавший с хозяйкой дома, генеральской вдовой Елизаветой Ивановной Чертковой, обернулся и уставился на нарушителя спокойствия.

— Акакий Аркадьевич, голубчик! — отозвалась Елизавета Ивановна, в знак извинения улыбнувшись сэру Эфраиму. — Ну что ж вы так — не раздевшись… ворвались… кричите… Не сомневаюсь, что ваше возмущение вполне оправданно, но у нас же гость, посланец Учителя! Что он о нас подумает?

— Ах да… — Полный господин слегка смутился, но не надолго. — Ну нет, вы только послушайте, что он придумал! — спустя мгновение снова заорал он, выпутываясь из шубы и сбрасывая ее на руки догнавшего его слуги, который, видимо, бежал за ним от самой прихожей. Вслед за шубой в руки слуги переместились шапка, шарф и щегольская трость, так что Акакий Аркадьевич наконец разоблачился и остался в дорогой тройке из английского твида. — Он принудил Морской технический комитет отказаться от рассмотрения проектов кораблей с отоплением котлов на угле! Вы понимаете, что это означает? — Толстяк возмущенно фыркнул. — О-о, это длительная политика! Уж мне-то совершенно ясно, что он собирается заставить флот перейти на нефтяное отопление котлов. И делает он это для того, чтобы расширить возможности сбыта его собственной нефти, добываемой на принадлежащих ему бакинских промыслах. Это… это… вопиющий пример казнокрадства!

Сэр Эфраим, сохраняя непроницаемое выражение лица, внимательно прислушивался к горячей речи толстяка. В этой компании никто даже не подозревал, что англичанин отлично владеет русским языком, поэтому в его присутствии все разговаривали свободно. Что полностью отвечало его желанию.

В эту страну (а в представлении большинства просвещенных сынов туманного Альбиона она была чем-то вроде Берега Слоновой Кости, расположенного гораздо севернее и населенного туземцами с белой кожей, ничуть не переставшими от этого быть дикарями) сэр Эфраим прибыл две недели назад с рекомендательным письмом от Гренвиля Огастеса Уильяма Вальдгрева, третьего барона Редстока, пылкого миссионера, который уже давно нес окружающим неугасимый свет открывшихся ему истин в самой свежей и, соответственно, самой истинной их интерпретации. Барон, несмотря на весь свой миссионерский пыл, никогда не забывал о том, что он подданный британской королевы и пэр Ирландии. Так что когда к нему обратился один из его собратьев-пэров с просьбой написать рекомендательное письмо, барон не стал задавать лишних вопросов и добросовестно исполнил требуемое. Тем более что обратившийся к нему за рекомендацией собрат считался человеком чести и ранее ни в чем предосудительном замечен не был, даже наоборот — успел прославиться как человек, несущий свет цивилизации народам, погрязшим в невежестве. И что с того, что этот свет зачастую в реальности являлся языками пламени, вырывавшегося из ружейных и орудийных стволов в момент выстрела?..

Обширная паства у лорда Редстока в столице обширной страны (только по недоразумению все еще продолжавшей именоваться северной, ибо попущением Господа и занятой множеством других проблем королевы Виктории южные границы этой страны уже давно достигли субтропиков и пустынь) появилась еще в 1874 году, когда он впервые прибыл в Санкт-Петербург со своими проповедями. Эти проповеди имели ошеломляющий успех и обеспечили барону сонмы последователей и учеников, в число которых входили княгини и графы, офицеры и генеральские вдовы, купцы и ремесленники. Сам Гренвиль Огастес провозгласил это благословением Господним, но сэр Эфраим, вследствие специфического жизненного опыта являвшийся куда большим прагматиком, чем третий барон Редсток, склонен был видеть тут обычное преклонение туземцев перед цивилизованными людьми. Эфраим Эверсон служил Британской империи в Китае, Индии, Африке, на Соломоновых островах и Цейлоне, в Японии и Сингапуре и не раз сталкивался с этим приятным и полезным для цивилизованных народов поветрием туземной элиты. Ну, когда представители этой самой элиты начинают активно лебезить перед «цивилизованными» иноземцами и демонстративно презирать все свое собственное — культуру, религию, традиции, историю и так далее. Порой доходит до того, что они либо совсем отказываются говорить на родном языке, либо изо всех сил уснащают свою речь иностранными словечками, как бы подчеркивая этим, сколь огромная дистанция отделяет их от достойной лишь презрения «посконности» их страны и народа и как сами они близки к свету «истинной» цивилизованности. Эти люди даже не догадываются, что их столь режущая слух манера изъясняться вызывает у большинства представителей тех народов, которых они считают «цивилизованными», все то же презрение. Ибо эти люди уже никак не могут считаться людьми. Нет, они были полезны, очень полезны, поскольку служили отличными инструментами для проведения выгодной цивилизованным народам политики в туземных княжествах, эмиратах или царствах, но именно и только лишь инструментами. Их покровительственно похлопывали по плечу, их награждали орденами, им присуждали премии, ими публично восхищались, их имена упоминали на первых полосах крупнейших газет, некоторых из них даже принимали в парламенте, а иные удостаивались аудиенции у самой королевы, но… между собой, в своем кругу, над ними презрительно посмеивались. Ну а как прикажете реагировать на говорящий да еще и пыжащийся инструмент?.. Других, даже какого-нибудь неграмотного, дикого вождя захолустного азиатского племени, возглавляющего жалкую сотню воинов, которые с кремневыми ружьями отчаянно противостоят вооруженному пушками британскому колониальному отряду, могли уважать, признавать как равноправную сторону в переговорах и, даже убив, все равно сохранить о них воспоминания как о достойных противниках. Этих же… ценили, но лишь так, как ценят удобную трость или калоши, — ни больше ни меньше. И сам Эфраим Эверсон относился к подобным людям (а к ним, несомненно, принадлежали и его гостеприимные хозяева) точно так же — ни больше ни меньше. Потому он и не подумал посвятить их не только в цели своего пребывания в этой стране, но и в некоторые относящиеся к нему самому подробности… типа знания языка и того, что проповеди барона он посетил всего два раза. Рассказ о первом посещении сэр Эфраим уже успел ввернуть в одной из ежевечерних бесед, заработав сим благоговейно-восхищенный вздох собравшихся в гостиной генеральши Захаровой, у которой он нынче квартировал. Ну еще бы, местная паства не видела Учителя, как они именовали барона Редстока, почитай с 1878 года, когда барону был запрещен въезд в Российскую империю (что в глазах верных последователей барона являлось еще одним подтверждением отсталости и дремучести их родной страны), и человеку, недавно слышавшему любимого Учителя, внимала как истинному мессии… Второй же случай он пока приберегал про запас, ибо не мог даже предположить, сколько ему еще придется пользоваться гостеприимством генеральши. Так что иметь в запасе возможность в нужный момент еще раз «подпитать» благоволение к себе ему показалось весьма предусмотрительным.

Нет, сначала сэр Эфраим не собирался задерживаться в Санкт-Петербурге надолго — неделя, максимум дней десять… потому что главное, для чего он прибыл в Россию, сделать, находясь в Петербурге, было нельзя.

Все началось дождливым октябрьским вечером в кабинете лорда Солсбери.[1] Третий маркиз Солсбери только что оставил пост премьер-министра, но поскольку это случалось не в первый раз, сэр Эфраим не сомневался ни в том, что, ежели будет на то его желание, Роберт Артур Толбот Гаскойн-Сесил вскоре вернет себе этот пост, ни в том, что, хотя в настоящий момент этот человек не занимает никаких официальных постов, он имеет право отдавать ему, Эфраиму Эверсону, любые распоряжения. Некоторые люди, не слишком приближенные к власти, часто находятся под впечатлением от названий различных высоких должностей и думают, что любая высокопоставленная персона непременно обладает всеми возможностями, которые по определению сопутствуют ее должности. Но сэр Эверсон уже давно вращался в среде, так сказать, самых действенных эшелонов британской политики и прекрасно знал, что на самом деле это не так. Все зависит от человека. И один человек на посту, скажем, министра иностранных дел может обладать куда большими полномочиями, чем те, которые данный пост предоставляет согласно закону и традициям, а другой не сумеет воспользоваться и десятой частью положенного и для всех посвященных останется лишь бледной тенью своего постоянного секретаря. Так вот, лорд Солсбери был очень влиятельной фигурой вне зависимости от того, занимал он какой-либо официальный пост или считался частным лицом. Поэтому, когда посыльный доставил приглашение от маркиза, сэр Эфраим не раздумывал ни минуты и уже через два часа предстал перед призвавшим его человеком.

— Рад знакомству, — сказал ему лорд Солсбери.

На самом деле это была всего лишь формула вежливости. Несмотря на то что по формальным признакам сэр Эфраим принадлежал к кругу дворян, его предки никогда не приближались к порогу палаты лордов, он не носил итонского галстука и даже не прослушал ни одной лекции в Кембридже. То есть сэр Эфраим Эверсон никаким боком не примыкал к числу лиц, знакомство с которыми могло бы хоть на йоту обрадовать лорда Солсбери… Но сам факт, что человек столь высокого полета обратил свое благосклонное внимание именно на него, Эфраима Эверсона, уже был лестным. Потому, вопреки своей любви к точным формулировкам, так уж зацикливаться на этой сэр Эфраим не собирался.

— Мне порекомендовали вас люди, которым я доверяю, — продолжил лорд Солсбери, когда гость, повинуясь короткому властному жесту, устроился в кресле напротив. — Дело в том, что я ищу человека для одного деликатного поручения.

Сэр Эфраим понимающе склонил голову. Да, деликатные поручения — это по его части.

Маркиз Солсбери окинул его оценивающим взглядом и попросил:

— Расскажите мне о себе.

Сэр Эфраим говорил долго, почти два часа. И максимально откровенно. Сначала он слегка заколебался, размышляя, стоит ли раскрывать перед собеседником детали ранее исполненных поручений, которые, при формальном подходе, могли бы поставить под вопрос его принадлежность к настоящим джентльменам, но маркиз пришел ему на помощь, несколькими емкими фразами показав, что он в курсе произошедшего и вполне одобряет решительность, проявленную сэром Эфраимом. А когда за окном стемнело и дворецкий принес им грог с горячими сырными крокетами, лорд Солсбери наконец прервал исповедь Эфраима Эверсона и коротко подытожил:

— Что ж, судя по всему, вы мне подходите. Я понял; что вы — человек дела, и не позволяете глупым догмам, приверженность коим более подобает священнику или монахине, не дать вам исполнить свой долг перед Британией. — Он сделал короткую паузу, прищелкнул пальцами, а затем усмехнулся: — Признаться, вы были лишь одним из кандидатов. И основная причина, по которой вы попали в мой список, — то ваше дело в Бенгази, что вы так старательно обошли в своем рассказе.

Сэр Эверсон старательно продемонстрировал требуемое смущение. Ни сам он, ни, как стало ясно после сказанного, его собеседник, не видели ничего предосудительного в убийстве двухсот пятидесяти туземцев — они посмели воспротивиться британской воле и таким образом сами избрали свою судьбу. Но любой цивилизованный человек, находясь в приличном обществе, просто обязан явить хотя бы внешние признаки сожаления, в связи с тем что среди казненных бунтовщиков оказалось несколько десятков женщин и почти три десятка детей.

Маркиз еле заметно усмехнулся и продолжил:

— На этот раз убивать вам никого не потребуется… вернее, я дам вам право самому решить, надо ли кого-нибудь убить или нет. И если надо, то каким образом это сделать. Но изначально перед вами будет стоять несколько задач, никак не связанных не только с убийством, но и вообще с каким бы то ни было насилием…

Сэр Эфраим слушал маркиза долго и внимательно. И с каждой фразой в его душе росло восхищение этим человеком. Маркиз, несомненно, был одним из самых выдающихся умов современности. Ибо то, что он предлагал, выходило далеко за рамки «деликатных поручений», которые Эфраим Эверсон исполнял до сих пор. Дело предстояло гораздо, гораздо более захватывающее…

Во-первых, сам объект оперирования. На сей раз это были не британские колонии и не земли диких туземцев, а страна, вроде как считающаяся цивилизованной. Впрочем, именно считающаяся. Британия никогда на самом деле не ставила ее в ряд цивилизованных стран. Как явные, так и тайные представители Британии всегда вели себя в этой стране с той же бесцеремонностью, с какой привыкли вести себя в собственных колониях. Достаточно вспомнить тот факт, что, когда Британии не понравилась политика русского императора Павла I, британский посол в Петербурге лорд Уитворт организовал заговор, приведший к убийству неугодного государя. И (это было во-вторых) сейчас сэру Эверсону предлагалось, ни много ни мало, пойти по его стопам… ну, почти. Нет, от него не требовалось никого покупать, вербовать, шантажировать. Надо было просто найти людей, одержимых идеей. Такие есть в любые времена и в любой стране. А в сегодняшней России их особенно много. И отыскать их не составит особого труда. Так вот, надо найти таких людей, потом оценить их идеи, а также способы достижения цели, выбрать тех, у кого либо идеи, либо способы их достижения, либо и то и другое — самые разрушительные для этой страны, и… просто помочь им. Понимаете, в чем смысл? Честные люди честно и, самое главное, неподкупно делают свое дело, искренне считая, что работают на благо отечества, во имя будущего или хотя бы просто восстанавливают справедливость, наказывая тех, кто творит произвол и беззаконие. И таки да, в данном конкретном случае, вполне вероятно, так и происходит. И в следующем тоже, и еще в каком-нибудь. Скажем, в девятом по счету… А то, что с остальными шестью все не так однозначно… так везде бывают издержки. Да и не факт, что эти остальные шесть действительно были ни при чем, как минимум — они молчали! Значит, тоже несомненно заслуживают наказания. Да и всех тех казнокрадов, узурпаторов, облеченных властью воров и так далее надобно как следует напугать… Все честно, все справедливо (ну, почти, но где вы вообще видели абсолютную справедливость-то?), все ради народа и не щадя своих сил и горящих возмущением сердец… А страна потихоньку, постепенно, под воздействием этих честных и чистых людей, которых только немного, чуть-чуть и совершенно бескорыстно, ничего не требуя взамен, поддержали, — скатывается в хаос. Так что пройдет всего лишь год, или пять, или, может быть, десять лет — и еще один потенциальный конкурент блистательной Великой Британии тщанием самых честных и чистых его граждан, получивших… нет, не некое задание, которое, даже если никто ничего не узнает (что в жизни бывает крайне редко, недаром говорят: все тайное когда-нибудь становится явным), сделает этих людей предателями как минимум в собственных глазах… получивших всего лишь чуть больше возможностей поступать по своему разумению и в соответствии со своей самой точной, самой новой и самой истинной теорией всеобщего счастия, заполыхает пожаром гражданской войны. Выгодной для Великой Британии войны, поскольку на ее ведение королевство не затратит ни пенса, а в ее горниле сгорят миллионы людей, будут разрушены сотни тысяч заводов и шахт, миллионы десятин земли зарастут бурьяном. И бывший конкурент надолго выпадет из обоймы стран, угрожающих величию Британии — самой гордой и цивилизованной страны в мире.

А потом… Ну а потом ему, сэру Эфраиму, и другим верным сынам туманного Альбиона придут на смену новые поколения столь же верных и мужественных сынов и разбираться с новыми угрозами империи будут уже они. Новому поколению — новые враги; пусть даже некоторые из них при прежнем поколении вполне могли считаться союзниками. Что ж, такова жизнь — у Британской империи, над которой никогда не заходит солнце, постоянных союзников нет, как, впрочем, и постоянных врагов, а есть лишь постоянные интересы…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Филиппинское море

Глава 1

— А-а-а-кха! Кха! Кха-ах! — Я захлебнулся кашлем, с трудом подавил приступ и судорожно выдохнул. Вот ведь дьявол! Ну надо же было так не вовремя заболеть… — А-акх! Акх! Акх!

— Вот, ваше высочество, возьмите. — Высокий сухощавый человек, вполне еще молодой на вид, с аккуратной бородкой и усами, протянул мне дымящуюся кружку с каким-то отваром.

— Что это? — просипел я.

— Настой листьев австралийского дерева эвкалипт. Этим надобно прополоскать горло.

— М-м, — промычал я, хватаясь за кружку.

Этот гнусный кашель так меня измучил, что я готов был не только полоскать, но и пить любую дрянь, лишь бы полегчало… Впрочем, нет, не любую. Доктор Шпаумкопф, взявшийся лечить меня первым, настоятельно порекомендовал мне «чудесное патентованное средство» под названием — вы не поверите — «Героин»! Пришлось гнать его взашей и срочно начинать поиски другого врача. На мое счастье, в Москве, куда я прибыл всего два дня назад, оказался проездом русский врач Евгений Сергеевич Боткин, сын того самого старичка, который пользовал меня по просьбе Александра III, сразу как я из своего XXI века попал сюда, в Российскую империю. Евгений Сергеевич был молод (ему только должно было исполниться тридцать), но уже достаточно опытен. К настоящему времени он успел поработать в Мариинской больнице для бедных, два года постажироваться в Европе и защитить диссертацию на соискание степени доктора медицины. К тому же я был с ним шапочно знаком, поскольку в мае 1892 года он стал врачом Придворной певческой капеллы и мы с ним пару раз пересекались в Зимнем. Так что едва мне доложили, что он находится в Москве, я приказал немедленно прекратить поиски врача, способного вылечить меня без того, чтобы «посадить на иглу», и немедленно звать Боткина.

После полоскания мне действительно полегчало. Впрочем, я смутно припомнил, что настойка эвкалипта широко использовалась для полоскания горла и во времена моего детства. А возможно, и гораздо позже. Хотя ко времени, предшествующему моему переносу сюда, полоскание горла вообще стало не очень популярно. Большинство, зомбированное рекламой, при кашле предпочитало всякие леденцы и пастилки типа «Strepsils», «Доктор Мом» и так далее, либо ингаляторы, в просторечии именуемые «пшикалками». И я тоже, если честно. Однако могу заявить с полной ответственностью, что столь быстрого и явного облегчения, каковое я получил после всего лишь трехминутного полоскания горла настоем листьев эвкалипта, ни одно из оставленных в моем будущем популярных средств не давало.

— Уф, спасибо, Евгений Сергеевич, полегчало.

Боткин кивнул:

— Да, это очень хорошее средство. Но пока, ваше высочество, у вас наступило только временное облегчение. Вам надобны полный покой и активное лечение.

— Насчет лечения, доктор, я в полном вашем распоряжении, а вот насчет покоя, — я хмыкнул, — ничего не получится. Сами знаете, зачем я здесь, в Москве.

— И все же, ваше высочество, я настоятельно рекомендую вам несколько дней не покидать дворца. — Молодой Боткин грозно выпрямился во весь свой немаленький рост. — Ваши успехи на ниве промышленности явственно показывают, что у вас немало отличных помощников. Поставьте им задачи — и пусть работают. А вы проконтролируете их исполнительность немедленно, как поправитесь. Если же вы меня не послушаете, я откажусь далее быть вашим лечащим врачом, ибо просто не смогу нести ответственность за результаты своего лечения.

Я открыл рот, чтобы возразить, но снова закашлялся.

— Молчите! — сердито прикрикнул на меня Боткин, даже не поименовав высочеством. — Вам сейчас говорить тоже противопоказано.

Я скривился, но послушно замолчал. А что тут скажешь?



В Москву я прибыл 18 апреля нынешнего 1895 года в качестве председателя коронационной комиссии. Матерясь про себя. Мой племянник, взойдя на престол, немедленно вызвал меня к себе и начал активно предлагать мне занять при нем место, «достойное такого умного и развитого человека, как вы, дядя». Сначала он предложил мне пост министра финансов, пообещав при этом оставить меня и на всех прочих, уже занимаемых мною должностях. Если учесть, что должность премьер-министра в настоящее время являлась скорее номинальной и служила этакой синекурой для лиц, вышедших из доверия, министр финансов по влиятельности являлся вторым лицом после государя. Ну а принимая во внимание, что я остался бы и генерал-адмиралом, и начальником Главного артиллерийского управления, кроме того, похоже, не так давно стал еще и самым богатым человеком России (ну, после императора, понятно), а Николай пока находился только в начале своей карьеры самодержца, я сделался бы чуть ли не первым…

От сего поста мне удалось отбояриться. Также я последовательно отверг предложения стать военным министром, министром двора, премьер-министром (с обещанием наделить сей пост реальной властью и возможностями) и создать под меня некое новое мегаминистерство «промышленности, торговли и развития». После чего накричал на самодержца, заявив ему, что негоже императору перекладывать на чужие плечи заботу о стране. Ежели же он считает себя неспособным править столь огромной державой, то нечего искать отдельных лиц, а надобно принимать конституцию и проводить выборы Государственной Думы, коей поручить формирование ответственного правительства. Николай насупился и обиженно заявил, что конституциями, мол, пусть французы балуются — уже третью республику учредили, а всё одно толку никакого. Ну, насчет толка я бы мог с ним поспорить, но не стал. Поскольку знал, что на Третьей республике дело не закончится: в оставленном мною будущем французы жили уже при Пятой…

В конце концов мы с племянником сошлись на том, что я займу при нем некую неофициальную должность ближайшего советника. Ну а в нагрузку он взвалил на меня два поручения. Первое было связано с его женитьбой, а второе — с коронацией.

С женитьбой все обошлось благополучно. Никакой Алисы Гессенской на горизонте так и не возникло. Переболев страстью к Эшли Лоутон, а затем утешившись с Матильдой Кшесинской, Николай припомнил свой интерес к племяннице Леопольда II и отправил ей письмо, на которое, естественно, получил ответ. Роман в письмах развивался с 1893 года и к моменту кончины Александра III уже близился к логическому завершению. То есть к свадьбе. Планируемое породнение русского императорского дома с «королем-маклером» вызвало некоторую оторопь во всех царствующих домах Европы и даже инициировало ехидный комментарий старого ненавистника России, австрийского императора Франца Иосифа. (Впрочем, весьма короткий комментарий. У него самого в этом отношении рыльце было в пушку. Его ныне покойный сын и наследник был женат на бельгийской принцессе, причем не племяннице, а родной дочери Леопольда II. Хотя принца немного извиняло то, что в момент переговоров о браке торговые таланты его будущего тестя еще не особенно проявили себя. Со временем же они расцвели пышным цветом…) Мой братец Александр, узнав о желании сына жениться на бельгийской принцессе, по первости слегка осерчал. Мне даже пришлось вступиться за племянника, который закусил удила и стоял на своем, причем не столько от великой любви, сколько назло отцу. Несмотря на то что отца он безмерно уважал и даже боялся. Но за последние три года Николай столько от него натерпелся, что просто устроил бунт. Тот самый — бессмысленный и беспощадный. Я это прекрасно понял и поддержал племянника. Не потому, что так уж мечтал о соединении «любящих сердец» — любви-то там особенной не было, сплошная прагматика (хотя я разделял мнение, что браки по расчету — самые крепкие, если расчет правильный). Парню явно надо было одержать хоть одну победу в противостоянии с отцом, а то слишком уж Александр на него давил. Впрочем, буря продолжалась недолго. Матушка Николая сумела успокоить благоверного, а король Леопольд не упустил момента и щедрой рукой отвалил за племянницей царское во всех смыслах приданое — кусок Катанги, богатейшей провинции своего Свободного государства Конго… После того как я объяснил братцу, что мы получаем, тот тоже быстро утихомирился и пошел на попятный.

Надо сказать, что и щедрость его бельгийского величества имела вполне прагматичный характер. Свободное государство Конго, являвшееся личным владением короля Леопольда II, вовсю сотрясали восстания племен бататела, а привлечь для их подавления бельгийские войска в достаточном объеме король не мог. Как раз вследствие того, что Свободное государство Конго было не колонией Бельгии, а личным владением короля и это очень не нравилось бельгийскому парламенту, жаждавшему завладеть богатствами, выкачиваемыми из Конго. Вот они и вставляли своему королю палки в колеса где только могли, принуждая его «поделиться». А пока не соизволит — пусть наводит там порядок за свой счет.

Я знал, что король справится и без нашей помощи: бельгийцы сидели в Конго до 60-х годов XX века, и выкинуть их оттуда сумел только тот самый Лумумба, в честь которого в Москве назван Университет дружбы народов. Но вот сам Леопольд, как видно, после мощного восстания 1890–1892 годов был не слишком уверен в своих силах. И решил подстраховаться, организовав племяннице приданое, защищать которое русские совершенно точно пришлют своих ставших уже легендарными казачков. И ведь не ошибся стервец этакий! Сразу по заключении предварительных договоренностей насчет свадьбы штаб казачьих войск уже вполне официально провел набор среди казаков, отслуживших в моем отряде стражи в Трансваале и вернувшихся домой, для «обеспечения безопасности русских владений в Конго». Мол, люди опытные и к климату привычные… А там было что охранять. Катанга — золотая шкатулка Центральной Африки, ничуть не менее богатая, чем Трансвааль. И хотя Леопольд исхитрился провести границу так, чтобы почти не отдать нам ничего из уже разрабатываемых рудников, я по своей старой работе неплохо знал конголезские активы и отлично представлял себе, что бельгийцы не вскрыли еще и четверти богатств Катанги. Даже из числа тех, которые можно добывать уже сейчас, то есть не говоря об алюминии, уране или тантале. Причем существенная часть этого богатства находилась на отдаваемой нам Леопольдом территории.

Решение Леопольда вызвало некие подвижки среди европейских держав. Англичане прислали раздраженную ноту. Немцы сдержанно приветствовали появление России «в ряду колониальных держав», и за словом «колониальных» явственно слышалось «цивилизованных». Французы отреагировали более бурно, ну да они нынче готовы бросать вверх чепчики от любых наших телодвижений, уж больно мы им нужны. А вот австрийский император промолчал. Впрочем, за него ответили венские газеты, разразившись целой серией статей о том, как вели себя в Африке бельгийцы; журналисты изложили все подробности — от отрубания негритянским детишкам рук за неисполнение нормы по сбору каучука, до не менее «милых» карательных операций «Общественных сил»,[2] — и дружно стенали по поводу того, что начнется в Конго, едва лишь туда прибудут «эти жестокие казаки».

В общем, все сложилось вполне ожидаемо. И когда через три месяца после кончины Александра III в Санкт-Петербург прибыла Генриетта Бельгийская, сопровождаемая братом Альбером и мною (ну а кого еще племянник мог отрядить за невестой?), там ее уже ожидали делегации практически всех европейских держав. В том числе и Австро-Венгрии. Да, неприязнь — неприязнью, а политес — политесом.

Свадьба прошла довольно сдержанно — двор еще был погружен в траур по почившему императору, — а медовый месяц молодожены провели в свадебном путешествии. Я к ним присоединился, совместив полезное с приятным, когда роскошный свадебный поезд завернул в Магнитогорск. Транссиб строился достаточно активно, благодаря неуемной энергии назначенного еще моим братом министра финансов Витте, бывшего ранее начальником железнодорожного департамента Министерства финансов, но сквозное движение еще не было открыто. Так что путешествие «в эту страшную Сибирь, еще более ужасную, чем эта жуткая Австралия»,[3] как выразилась молодая императрица, царский поезд совершил по моей ветке. Тем более что эта ветка, в отличие от законченных к настоящему времени участков Транссиба, уже была переведена на тяжелые рельсы и с точки зрения безопасности выглядела куда надежнее, чем еще строящийся Великий Сибирский путь. Впрочем, и с ним дело теперь обстояло лучше, чем в старой реальности. Ну, мне так казалось (уж извините, точных графиков постройки Транссиба я не помнил), потому как я сам принимал активное участие в строительстве этой важнейшей для страны дороги, да и Николай уделял ей большое внимание. Еще будучи цесаревичем, он стал председателем комитета по сооружению Транссиба, и я использовал это его назначение для того, чтобы на практике показать ему некоторые приемы управления и контроля. Что, несомненно, благотворно повлияло не только на навыки и умения племянника, но и на строительство самого Транссиба. Ибо, судя по всему, и строился он куда быстрее, и воровали на нем куда меньше, чем в другой истории.

Ускорению строительства Транссиба способствовали и некоторые другие моменты. Например, упоминавшаяся выше ветка, протянутая мною до угольных залежей Экибастуза, столицей коего сейчас являлся городок с поэтичным названием Степной, добралась до Новониколаевска,[4] что позволило, хоть и кружным путем, забрасывать грузы для строительства Великого Сибирского пути практически в самую середину его маршрута железной дорогой. Это заметно удешевило и ускорило строительство. Вначале была идея вообще отказаться от перегона Екатеринбург — Новониколаевск и использовать вместо него мою уже построенную ветку. Да, придется давать кругаля, но ведь дорога-то уже готова! Впрочем, от этой идеи отказались. Уж не знаю, что послужило тому причиной — нежелание отступать от утвержденного проекта, взятки подрядчиков или разумение, что для активного заселения и развития Сибири железная дорога непременно нужна. Я этим не интересовался. И тот, и другой путь развития событий были для меня равно желательными. Конечно, если уже построенную и находящуюся в моем владении ветку включат в Транссиб, я заработаю на этом заметно больше. Но с точки зрения развития страны дублирование магистралей на этом участке было предпочтительнее. Ведь я деньги-то зарабатываю отнюдь не для того, чтобы самолюбие потешить или с золота жрать, а именно чтобы страну развить. Так не все ли равно?

В Магнитогорске в принципе все было в порядке. То есть обычный рабочий бардак. Заводы дымили, по межзаводским веткам медленно скользили огромные гусеницы грузовых составов с углем, рудой, металлическими слитками, прокатом и так далее. Молодая императрица во все глаза смотрела на это грязное, дымное, вонючее, но все же великолепие. А уж когда группа инженеров и мастеров из Льежа, трудившихся на моих заводах, преподнесла ей в дар изумительную кованую вазу, наполненную такими же коваными цветами, она вообще пришла в восторг.

Из Магнитогорска молодая чета отправилась дальше — инспектировать на две трети построенный Транссиб. Я же, задержавшись еще на неделю, чтобы разобраться уже с собственными делами, вернулся в Москву готовить церемонию коронации, назначенную на май. К сожалению, так до конца ни с чем и не разобравшись. Но время поджимало, так что пришлось бросать всё и ехать. И вот заболел…

— Ваше высочество, — спустя минуту продолжил уже более мирным тоном Боткин, — я понимаю вас. Ежели бы мне было поручено нечто столь же ответственное, я бы тоже всеми силами стремился самолично везде успеть и все проконтролировать. Но поймите и вы: вам просто необходимо вылежаться. Еще инфлюэнцы[5] нам с вами не хватает.

Я кивнул и задумался. Вот черт, в последнее время меня тут регулярно прихватывали всякие простуды, насморки, начали побаливать колени и поясница. И лет мне пока вроде не так много — сорок пять, а со здоровьем уже что-то не то творится. На медицину же здешнюю надежд нет. Здесь, даже банальное воспаление легких — болезнь в большинстве случаев смертельная. Антибиотиков-то нету… И тут я уставился на сидящего передо мной доктора заинтересованным взглядом. Ну да — нет, и я про них совершенно ничего не знаю, кроме, того, что господин Флеминг выделил первый антибиотик из какой-то плесени и назвали, его как раз по аналогии с этой самой плесенью — пенициллином. Но это же классическая управленческая задача: есть знание решения, есть знание методики его достижения — организуй структуру и наполняй ее людьми и ресурсами.

— Что? — недовольно спросил Боткин-младший, поежившись под моим взглядом.

— Нет-нет, ничего, Евгений Сергеевич, — рассмеялся я. — Так, мысли кое-какие в голову пришли. О будущем. И… я исполню ваши предписания. Пару дней готов поваляться в постели.

— Пару или не пару — это мне решать, — сварливо отозвался Боткин.

А я старательно обдумывал пришедшую мне в голову идею. И она мне нравилась все больше и больше. Да, вполне возможно, ничего не получится. Во-первых, я, хоть убей, не помнил, откуда Флеминг взял плесень, из которой выделил антибиотик. Ну не всякая же подходит! Значит, предстояли тысячи, а то и сотни тысяч экспериментов только с этим. Во-вторых, даже если мы и найдем подходящую плесень, еще не факт, что удастся выделить из нее биологически активное вещество. Возможно, пригодных для этого технологий пока не существует. В-третьих, даже если все получится, опять же не факт, что я сумею развернуть фабричное производство препаратов. Не исключено, что они так и останутся единичными экземплярами, продуктом уникального индивидуального мастерства считаных ученых.

Впрочем, это я уже увлекся. Мне хватит и первых образцов. Фабричное производство — бизнес, а антибиотики меня сейчас волнуют не с точки зрения бизнеса, а с точки зрения собственного выживания. И с этой точки зрения Боткин-младший как руководитель структуры, которой предстоит открыть пенициллин, устраивает меня со всех сторон — прекрасно образован, молод, но уже обладает неплохим практическим опытом и навыками, сын известнейшего медика и исследователя, что весьма пригодится для легализации результатов. Правда… идеалист. Явный. Значит, непременно будет стараться осчастливить все человечество… Ну и что? Людей без недостатков не бывает. А с идеализмом как-нибудь справимся. Да и справляться-то надо будет не вечно, а года три-четыре. Озадачим Евгения Сергеевича исследованием отдаленных последствий и прочего, а сами за это время развернем фабрики. Ну а потом патент можно будет вообще бесплатно отдавать — все равно у нас покупать будут… Я хмыкнул. Что-то я опять увлекся и на бизнес перекинулся. Главное — препарат получить, а выйдет из этого бизнес или нет — там посмотрим. Боткин этого моего «хмыка», слава богу, не заметил, а то еще ненароком обижу его. Талантливые люди — они такие, обидчивые и себе на уме, но если уж работать — так именно с ними. Послушная посредственность, кою предпочитают некоторые столь же посредственные руководители, себя никаким образом не окупит, как ни крути…



Коронация Николая, вернувшегося из путешествия изрядно отдохнувшим и окрепшим, состоялась 11 мая 1895 года. Кое-кто из высшего света бурчал, что, мол, слишком спешно, года еще не прошло после смерти прежнего императора, не по канону. Но я гнал. У меня и без того дел много, и в Трансвааль ехать надобно — что-то там добыча упала. Слегка, но упала. И перевооружение армии разворачивается, да и с флотом возни невпроворот. Как выяснилось, здесь представления о серийном производстве были крайне своеобразные, особенно в судостроении. До начала строительства моих крейсеров «золотой» серии я даже не догадывался, насколько. Раньше я в судостроение вообще не лез. Ну, почти. Создал опытовую станцию, где отрабатывались свежие идеи, регулярно проводил ревизии, более или менее регулярно торжественно присутствовал при спусках на воду новых кораблей да время от времени ввязывался в драку Чихачева[6] с Министерством финансов. Серьезное вмешательство позволил себе один-единственный раз — когда наотрез отказался поддержать популярную в это время идею «таранной атаки». Ну не помнил я никаких удачных таранов кораблей с механическими двигателями — вообще не помнил! И что с того, что на самом деле они были и именно таранной атакой выиграно первое крупное морское сражение броненосных кораблей?[7] Если к XXI веку эта битва забыта — значит, ничего такого больше не случалось. Следовательно, разработка и строительство кораблей, предназначенных для использования подобной тактики, — пустой перевод денег… В процессе этих жаркий баталий по поводу проектов кораблей я просто до печенок осознал истинность изречения Черчилля: «Генералы всегда готовятся к прошлой войне». И тот факт, что в моем случае это были не генералы, а адмиралы, ничего не менял. Большинство считали таран главным оружием корабля, а все остальное, по их мнению, было призвано лишь подготовить и облегчить атаку. Но тут я встал на дыбы, сразу же и категорически зарубив проекты броненосцев с одной башней главного калибра в носу и переутяжеленным носом-тараном. Насколько принятые проекты, которые к тому же обошлись заметно дороже, чем предлагаемые «таранные», были лучше — не знаю, но выглядели они не в пример менее ублюдочно, чем те, что собирались воплощать сторонники таранной тактики. Да и большинству моряков они нравились гораздо больше. Так что, вероятно, они и правда были лучше. В конце концов, всем известно, что красивая техника и работает эффективнее, и ломается меньше. Вот такой вот закон природы…

Так вот, как я уже упоминал, в судостроение до «золотой» серии я особенно не лез. Не с моим опытом и знаниями в этой области давать советы. А вот когда начали строиться первые крейсера, я принялся наведываться на верфи регулярно. И в один прекрасный день происходящее там перестало мне нравиться. Случилось это вследствие того, что я, пробираясь по внутренностям уже спущенного на воду корпуса третьего из моих крейсеров, со всего маху приложился в коридоре об откос, коего на первых двух крейсерах, уже прошедших ходовые испытания, в этом месте точно не было.

— Ах ты господи, ваше высочество! — всплеснул руками ответственный за постройку всей серии полковник Субботин, сопровождавший меня в путешествии по кораблю. — Ушиблись!

Я же сидел на заднице и, потирая лоб, пялился на откос. Это была явно не времянка — сверху по откосу как по опоре тянулись какие-то трубы!

— Ваше высочество…

— Что это? — зло прошипел я, поднимаясь на ноги и указывая подбородком на откос.

— Что? — удивился Субботин.

— Вот это что? — Я ткнул пальцем.

— Э-э… ваше высочество, это конструкционный элемент.

— Я вижу и прошу объяснить мне, откуда он тут взялся. На двух предыдущих крейсерах этой серии ничего такого не было.

Субботин несколько мгновений рассматривал злополучный откос, а затем пожал плечами:

— Не могу немедленно ответить, ваше высочество, но… я уточню.

— Уточните, и побыстрее, — буркнул я, слегка остывая.

Рядом с откосом мне пришлось проторчать почти сорок минут. Сначала прибежали двое инженеров, затем бригадир, потом приволокли какого-то мастерового, который испуганно пялился на меня, мял в руках картуз и блеял что-то типа: «Надысь тута никак не подлезть было. Котельные-то, эвон, тама паропровод протянули, вот нам тута и пришлося…» Короче, выяснилось, что все мои крейсера были собраны отнюдь не по проекту, а, так сказать, на живую нитку. То есть в общем-то по проекту, но на самом деле — как в данный момент и конкретному мастеровому удобнее.

Я стоял и молча свирепел. Вот так-так… мы тут проекты рассчитываем — прочность, остойчивость, размещение брони, помп, схему непотопляемости, а простой мастеровой с верфи, которому надобно паропровод или какую иную трубу протянуть, ничтоже сумняшеся в математически рассчитанной переборке, предназначенной для того, чтобы выдержать определенную нагрузку и давление, вертит пару-тройку лишних дырок там, где ему удобнее, и тянет эту самую трубу так, как ему удобнее будет к ней подлезть! И какой тогда толк от моей опытовой станции и вообще от всей судостроительной науки?!

Ревизия, устроенная мною на первых двух уже построенных крейсерах, выявила такие внутренние отличия кораблей, что я просто взбесился. И устроил форменный разнос на Морском техническом комитете. Даже формы котлов разнились!.. После этого вся программа судостроения была пересмотрена и все эллинги, пригодные для строительства крупнотоннажных кораблей, были заняты моими крейсерами. Двадцатилетняя судостроительная программа была коренным образом изменена, в качестве базовой морское министерство взяло «крейсерскую» стратегию, так что и идеологическое обоснование такому массовому строительству нашлось. Хотя многие ворчали, что принятое водоизмещение сделать нормальный крейсер-рейдер никак не позволит, что следует переходить на более крупные корабли, что ставка на бронепалубные вообще неверна и необходимо строить броненосные. Мол, мы не англичане, нам столько крейсеров вообще не надобно, а ежели какие и надобны, так не такие.

Но мне-то по большому счету все эти стратегии были до лампочки. Я понял, что, если не успею достаточно быстро отработать технологию производства, все мои потуги, призванные обеспечить победу или хотя бы не столь разгромное поражение в Русско-японской войне, пойдут псу под хвост. Русские корабли будут тонуть быстро и часто, просто потому что построены абы как и имеют к реальному проекту весьма отдаленное отношение. А повышать техническую культуру, добиваясь действительной, а не «примерной» серийности, лучше на крейсерах (желательно не слишком большого водоизмещения), чем на массивных, сложных и дорогих броненосцах. Ну а как отработаем технологии — вернемся к броненосцам.

Так что к настоящему моменту моя «золотая» эскадра уже вовсю плавала. Еще шесть крейсеров уже следующего проекта, являвшегося развитием «золотой» серии, со слегка увеличенным водоизмещением и появившимся броневым поясом (хотя и не слишком толстым), которые отличались друг от друга куда меньше, чем шесть «золотых», находились на достройке у заводской стенки. А шесть корпусов третьей серии, с еще немного возросшим водоизмещением и первыми образцами котлов на нефтяном отоплении, готовились к спуску на воду. И на этой серии мы уже должны были полностью перейти к абсолютной взаимозаменяемости всех машин, механизмов и элементов конструкции. Скажем, паровая машина или котельные установки, изготовленные для первого крейсера, безо всяких проблем и подгонок должны были сесть на предназначенные для них места в корпус пятого или шестого крейсера серии, что было невиданным делом для русского кораблестроения. Ну, если все получится как планируется, на что была большая и вполне обоснованная надежда…

А еще, вследствие того что я уделял строительству третьей серии кораблей максимальное внимание и не только сам регулярно появлялся на верфях, но еще и практически на постоянной основе держал там наблюдателей из числа инженеров, закончивших обучение на кораблестроительном факультете по программе Общества вспомоществования в получении образования сиротам и детям из бедных семей, удалось снизить стоимость постройки крейсера до четырех миллионов рублей и уменьшить сроки до года и девяти месяцев. Причем мои ревизоры божились, что при строительстве следующей партии есть возможность сократить сроки строительства вообще до полутора лет. Что в будущем обещало адекватно сократить сроки строительства и других типов кораблей, от крейсеров первого ранга до броненосцев.

В принципе я был не против, только вот что делать русскому флоту с таким количеством сходных по характеристикам крейсеров? Русско-японскую войну-то одними крейсерами не выиграть. Да и вообще никакую не выиграть. Осложнить жизнь противнику — да. Устроить ему существование впроголодь — возможно, при условии, конечно, что он сильно зависит от поставок морем. Заставить тратить на войну гораздо больше средств, чем он ранее планировал, — очень вероятно. Но выиграть войну… Так что тупиковость «крейсерской» стратегии к настоящему моменту была видна уже и мне. Впрочем, я никогда и не считал ее истиной. Просто надо было как-то обосновать строительство такого количества крейсеров, не оснащенных серьезной броней и не способных драться в линии, вот я ее и приплел. Да даже и не сам приплел, а просто поддержал тех, кто продвигал эту идею. И она свою задачу уже в общем выполнила. Ну, почти. Была еще мысль опять же на базе этого проекта поставить во Владивостоке крупный сухой док, в котором можно было бы не только отремонтировать, но и, если понадобится, построить какой-нибудь корабль крупного тоннажа. Делать там верфь смысла пока не было, поскольку всё — от металла для корпуса до машин и вооружения — пришлось бы туда везти, но вот иметь возможность в случае необходимости не только отремонтировать, а и построить там полноценный боевой корабль ой как не помешает… Впрочем, если честно, это уже был некоторый перебор. И так по окончании достройки заложенных кораблей мы получим восемнадцать крейсеров с довольно близкими характеристиками. Не одинаковыми, нет (в конце концов, от серии к серии крейсера совершенствовались, и уже вторая серия формально могла бы считаться броненосной, а третья — даже и не формально), но близкими.



После коронации я подошел к радостно-возбужденному племяннику. Толпа рвущихся поздравить только что коронованного императора беспрекословно расступилась — о наших особых взаимоотношениях с Николаем знали многие.

— Дядя, — он оттащил меня в сторону, — я еще раз хочу обратиться к тебе с просьбой о том, чтобы ты принял на себя…

Похоже, церемония привела парня в состояние эйфории, так что его слегка понесло. Но, во-первых, все уже было сказано и обсуждено не раз, а во-вторых, ну кто ж обсуждает такие вопросы в Успенском соборе, не сняв ни корону, ни огромную, тяжеленную мантию?..

— Государь, — прервал я его, — мы же все это обговаривали. Пойми, я делаю все, что могу. Все, на что способен. Ты одних налогов с моих предприятий имеешь уже более миллиона в год, мы вот-вот начнем самую современную крупповскую броню[8] варить, а ты меня в политику тянешь. Я и так там закопался глубже некуда, свои дела почитай забросил. Дай мне хоть чуть-чуть передохнуть!

Николай вздохнул и махнул рукой:

— Ну, как знаешь…

Отходя, я поймал на себе завистливый взгляд брата Сергея. Как московский генерал-губернатор, он рассчитывал, что именно его назначат председателем коронационной комиссии, и, узнав, что им стал я, расстроился и теперь относился ко мне с прохладцей. А тут он, похоже, до кучи еще и услышал нашу с племянником короткую беседу… Впрочем, мы с Сергеем и ранее были не слишком близки, в первую очередь из-за моих собственных опасений, так что пусть. Все одно я старался максимально сократить родственные контакты. Да и времени на них не было.

С царской трапезы в Грановитой палате я удрал через два часа, раньше не получилось, и потащился на Ходынское поле, где через несколько дней планировались народные гуляния с раздачей подарков. Я припоминал, что во время этой раздачи были какие-то кровавые события — то ли давка, то ли теракт. И если со вторым я поделать ничего не мог, то вот от первого вполне себе подстраховался.

— Ну как тут у вас? — поинтересовался я у полицейского, подскочившего к моему экипажу, едва лошади встали.

— Все в порядке, ваше высочество! — браво отрапортовал он. — Ямы засыпали, сейчас строим новые павильоны. И заборы к им. Всё как вы велели.

Я окинул Ходынку взглядом. Поле было традиционным местом гуляний, но во время моего первого появления здесь оказалось к таковым совершенно не приспособленным. Оно было все в ямах, рытвинах и промоинах, оставшихся после добычи здесь песка и глины, а также от металлических павильонов, в настоящее время демонтированных и перевезенных на ярмарку в Нижний Новгород. Сейчас ямы были засыпаны и утрамбованы, а в схему размещения павильонов, первоначально располагавшихся только по периметру, были внесены изменения. Кроме того, подходы к ним были огорожены, а к ограде вели специальные коридоры, вроде тех, что в покинутом мною времени устраивают около стадионов или в аэропортах у регистрационных стоек, дабы избежать скучивания и давки.

Я прошелся по полю, потоптался на засыпанной яме и, кивнув полицейскому, сел в экипаж. Темнеет, а мне еще больше часа до Кремля добираться. Хотя расстояние-то — тьфу. Да, пора обзаводиться автомобилем. В Магнитогорске уже работали довольно большие мастерские, выпускавшие по три автомобиля в месяц. Это были усовершенствованные модели прикупленного мной «Моторвагена» Карла Бенца, имевшие четыре колеса, подвеску на двух поперечных рессорах и двухцилиндровый двигатель мощностью почти три лошадиные силы. Наклепали таковых уже сорок штук, и все они были предоставлены в аренду агрономам, ветеринарным и обычным фельдшерам, которые занимались обслуживанием наших новоиспеченных фермеров. Причем в аренду автомобили отдавались вместе с механиком, заодно выполнявшим и обязанности водителя. Агрономов и фельдшеров у нас пока еще было мало, а клиентов много и на огромной территории. Потому автомобили нас сильно выручали, поскольку имели максимальную скорость двадцать четыре километра в час, а крейсерскую — не менее пятнадцати-семнадцати, и запас топлива, обеспечивающий пробег до ста километров. Так что и агрономы, и фельдшеры могли достаточно оперативно обслужить обширные участки. Ну а мастерские за счет весьма интенсивной эксплуатации техники нарабатывали статистику и копили опыт. Ибо механики не только обслуживали и ремонтировали машину, но еще и вели скрупулезный учет всех поломок и отказов, а также регулярно подавали предложения по усовершенствованию авто. Кое-какие из них даже уже были внедрены. Но пока на полноценный автомобиль эта коляска никак не тянула. Хлипка, капризна, ломуча, да и комфорта никакого. Куцый тент сверху — и всё. Нет, агрономам и фельдшерам она по вкусу пришлась — всё лучше обычной телеги, да еще и аренда стоит копейки, — но мне совсем не годилась…



Торжества по случаю коронации закончились в 20-х числах, после чего я наконец-то скинул с себя неподъемный груз. А то, смешно сказать, с этими хлопотами я даже ни разу не прошелся по корпусам последних строящихся крейсеров. Ревизоры-то ревизорами, а свой глаз ничем не заменишь. Но едва я вернулся в Петербург, меня встретил мрачный Канареев и молча передал письмо.

— Проблемы, Викентий Зиновьевич? — поинтересовался я, вскрывая конверт.

— Да, и серьезные, — ответил он. — Впрочем, я думаю, в этом письме вам все будет изложено более подробно. Хотя и мой доклад тоже наготове.

Я вынул лист, пробежал глазами текст, задумался, потом хмыкнул:

— Значит, Папаша Пауль решил соскочить с крючка?

Канареев кивнул.

— Что ж, — вздохнул я, — значит, надо подумать, в чем мы здесь можем… выиграть.

Глава 2

— Ы-ых, пошли, родимыя! — Сосед Афиноген огрел правого из пары своих битюгов концом вожжей по крупу, и лошади, всхрапнув, послушно сдвинулись с места.

Отец бросил придирчивый взгляд на Митяя, укутанного по самое не могу в шерстяное одеяло и укрытого поверх него овчинным пологом, потом отвернулся, сунул руку за отворот тулупа, покопался там и достал стеклянную фляжечку.

— Эй, сосед, будешь?

Косматая, заросшая рожа Афиногена расплылась в доброй улыбке:

— Казенная?

— А то ж, — солидно отозвался отец, — княжья, медовая с перцем.

— От доброго продукта грех отказываться, — так же солидно заметил Афиноген и, ухватив фляжку, сделал гулкий глоток. — Х-хор-роша-а-а! — протянул он, занюхав рукавом тулупа, скорее по привычке, чем по необходимости: казенная славилась свой мягкостью. — Лексир!

— Не говори, — покивал отец, в свою очередь прикладываясь к фляжке. — Умеет благодетель товар сделать, чтоб душа пела и радовалась.

— А то ж, — теперь уже покивал сосед.

После чего оба замолчали, задумавшись каждый о своем. А Митяй просто повернул голову и уставился на удалявшееся подворье. В первый раз он покидал дом так надолго.



На хуторе Глухом они обосновались четыре года назад. Вернее, три, если уж сказать «обосновались». Поскольку четыре года назад, по весне, они появились в этом распадке голыми и босыми. Митяю тогда шел пятый год, и он мало что помнил о прошлой жизни. Только по рассказам знал, что до того, как перебрались сюда, он жил с отцом, матерью, старшим братом и младшей сестренкой в деревне в Тверской губернии. Жили скудно. Единственное, что Митяй помнил отчетливо, — это чувство голода. Ему постоянно хотелось есть. Всегда. Даже летом. Хотя летом-то можно было найти чего пожевать — щавель, лебеду, грибы, а вот по весне… Одной такой весной, когда было особливо голодно, все его семейство и стронулось из родимой сторонки. Почему да отчего — Митяй не ведал, но догадывался, что, видно, особенно припекло.

Дорога вышла трудной, такой, что сестренка ее не пережила и остался от нее маленький холмик на одном из безымянных полустанков. Мать долго горевала и едва сама не преставилась, но обошлось. Нонича же у Митяя бегал по дому очередной братишка полутора лет от роду, а мать снова уже была на сносях. Именно поэтому они с отцом и ехали всего лишь вдвоем. Старший брат Митяя, Евфим, коему исполнилось уже двенадцать, остался «на хозяйстве» — в помощь матери, у которой изрядно округлился живот, ну и как старший мужик в доме.

Так вот, в тот, первый, год они слезли с телеги и растерянно огляделись.

— Ну вот, — хмыкнул землемер, — твоя земля, Никодим Евсеич.

Отец суетливо сдернул с головы поношенный донельзя картуз и поклонился, отметив про себя, что такой важный господин, как землемер, назвал его со всем уважеством — по имени-отчеству.

— Благодарствую, господин землемер.

— Не меня благодари — великий князь Алексей Александрович вам, переселенцам, поспособствовал. Ты ссудный-то договор подписал?

— Дык ить… — Отец замялся и обреченно мотнул головой: — А куды деться-то было? Ведь ни сохи, ни лошаденки… — Он махнул рукой.

Землемер рассмеялся:

— Да не страдай ты так. Все у тебя будет. Чай не первый ты здесь оседаешь. Повидал я вашего брата. Всех поначалу оторопь берет, а потом — ничего. Образцовое-то подворье видел?

— А то как же, — отозвался отец и, прижмурившись, выдохнул: — Лепота превеликая!

— Вот и у тебя такая же будет, коль стараться станешь.

— Дык это мы завсегда, — заверил отец.

А землемер кивнул:

— Ну ладно, выгружайтесь. Мне еще обратно возвращаться. Завтра жди, твою ссуду начнут привозить.

— Дык хорошо бы! — Отец суетливо бросился к телеге, на которой был свален их небольшой скарб…

До здешних мест они добрались лишь к осени. Поначалу отец пытался пристроиться в городе, перебиваясь случайными заработками, но к сентябрю окончательно понял, что с такой обузой, как семья, ничего не получится. И рискнул-таки поверить вербовщикам из странной конторы, зазывавшим переселенцев куда-то в далекие дали и обещавшим просто чудесные условия. Это-то и останавливало. Крестьянина же завсегда обманывают…

Ехать пришлось долго и уже по холоду. Так что младшенькая простудилась и померла. Ну а как приехали, их расселили в огромные бараки и велели дожидаться весны. А покамест ходить на занятия, которые вели какие-то студенты. Отец было решил на это плюнуть, но когда прошел слух, что за хорошие оценки на этих занятиях будут платить, да еще по весне их итоги учтут при распределении земли и очередности расселения, загнал на учебу не только старшего сына, который подходил по возрасту, но еще и жену, несмотря на ворчание таких же, как и он, мужиков-переселенцев о том, что «неча бабам грамоте учиться, голову лишком забивать». Ну а Митяй все время рядышком вертелся. И даже сумел заработать пять копеек, первым бойко ответив на какой-то вопрос. Студент рассмеялся и торжественно вручил мальцу монету. Конечно, на фоне остальных членов семьи, кои за зиму заработали ажно четыре рубля и еще три гривенника, это было не шибко заметным достижением, но и Митяя-то никто в тот момент за ученика не держал… Рвение ли такое сказалось, либо еще что, но по весне их семья оказалась в числе самых первых счастливчиков, которых отправили на поселение, на выделенные им земли. Так они и очутились в этом голом и пустом распадке.

Разгрузились быстро. До вечера поставили казенный шатер из толстенной мешковины, или как там называлась эта материя, и установили в нем казенную же чугунную печку. Их, после того как семья обустроится, надлежало вернуть. Либо, ежели придут в негодность, — оплатить. А стоили шатер и чугунка вместе — страшно подумать — аж сорок рублёв! Отец по первости даже брать их не хотел. А ну как те, кто будет потом принимать, придерутся и заявят, что он сдает вещи негодные? Это ж сорок рублёв! Но его убедили взять. Ночи-то были еще холодные, по утрам всё в инее, да и дожди здесь дюже шибкие. А ежели вообще мороз ударит? Так и помереть недолго… Два мешка угля привезли с собой. Это и составило основной скарб, загруженный на телегу землемера. Своего-то было всего ничего.