Он опять сглотнул слюну и покосился в сторону индеанки с черными как смоль волосами, – водрузив на колени свою элегантную американскую сумку, она сидела за одним из столиков и жевала листья масталы.

Советский писатель Юрий Олеша в рассказе «День», написанном вскоре после разрушения храма Христа Спасителя, размышлял о сложных взаимоотношениях между историей и революцией в Советском Союзе. «Можно было бы весь храм целиком перенести в музей», – говорит один герой этого рассказа. «К черту старье!» – возражает ему юноша в синей майке. Потом юноша отказывается от своего мнения, одобряет старика. «Но вы же сказали, что все старье нужно уничтожить», – напоминает ему старик. «Кроме того, что имеет историческое значение», – уточняет в ответ юноша[66].

По мере того как начиналась социалистическая реконструкция Москвы и стартовал конкурс на проект Дворца Советов, московские архитекторы и высокопоставленные функционеры приходили к сходному заключению об исторической ценности памятников старины. Большевики, хоть и иконоборцы, одновременно были и ярыми иконофилами. Они были едва ли не самыми дерзкими кумиросозидателями и самыми смелыми градостроителями XX века. В 1930-е годы на смену старым в тонах сепии видам дряхлеющего периферийного города (в духе фотоснимков из альбома Сидорова) придут новые сочные картины яркого, счастливого и монументального будущего.

Проектирование Красной Москвы

Уничтожение в конце 1931 года самого большого в Москве – и во всей России – православного собора стало мощным символическим действом, но нужно было еще что-то, чтобы окончательно утвердить советскую власть над сложным городским пространством старой столицы. Хотя советские чиновники всегда стремились как-то сдержать рост Москвы, в первые десятилетия большевистской власти эта задача оказалась особенно трудной. Отчасти неуправляемость столицы объяснялась бурным ростом численности ее населения. Принятие первого пятилетнего плана привело к тому, что все больше вчерашних крестьян стекалось в большие города, и те росли с невиданной дотоле быстротой. Только в те годы численность населения Москвы увеличилась на 60 %. В 1930 году на столичных вокзалах было не протолкнуться от толп приезжих, наплыв которых, похоже, застиг власти врасплох. И, в отличие от более ранних волн внутренней миграции крестьян, многим из этих переселенцев предстояло остаться в Москве навсегда, так как на открывавшихся промышленных предприятиях и стройках для них находилась постоянная работа[67]. Разрывая связи с родной деревней, эти селяне становились горожанами и пополняли ряды новых советских людей – так, во всяком случае, считали партийные деятели.

Помимо необходимости найти выход из быстро назревавшего городского кризиса, имела значение и вера большевиков в революционную мощь больших городов. Градостроительство было главным направлением революционной программы большевиков. Советский Союз вообще мыслился как городской проект, и сталинские функционеры однозначно и открыто отдавали городу предпочтение перед деревней. А еще они тяготели к монументальной архитектуре как к средству, при помощи которого можно транслировать идеологию и укреплять власть. Как было сказано в 1935 году в журнале «Архитектура СССР», «монументальная архитектура новой Москвы будет величественна и проста. Она будет рождать новые радостные ощущения связи индивидуальной личности с коллективом»[68]. В 1930-е годы и официальные лица, и профессиональное сообщество все чаще говорили о том, что городское пространство можно осознанно использовать, чтобы вдохновлять и внутренне изменять советских граждан и даже делать их счастливыми[69]. А в большом и все разраставшемся созвездии советских городов Красная Москва играла ведущую роль в этих преобразованиях. Перестройка советской столицы обрела первостепенное значение и сделалась метафорой революционного прогресса всей страны. По мере того как воплощалась в реальность реконструкция столицы, этот процесс отражался в текстах, изображениях, фильмах и на бумажных планах, которые распространялись далеко за пределами Москвы и становились ходовой валютой в борьбе большевиков за будущее.

Наиболее конкретную форму представления сталинского государства о том, какой должна быть Красная Москва, обрели в первом Генплане реконструкции города. Об этом плане стало известно в июле 1935 года, когда Совет народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) выпустили совместное постановление, называвшееся «О Генеральном плане реконструкции города Москвы». Начинался текст постановления с указания на имеющиеся проблемы: «Стихийно развивавшаяся на протяжении многих веков Москва отражала даже в лучшие годы своего развития характер варварского российского капитализма. Узкие и кривые улицы, изрезанность кварталов множеством переулков и тупиков, неравномерная застройка центра и периферии, загроможденность центра складами и мелкими предприятиями, низкая этажность и ветхость домов при крайней их скученности, беспорядочное размещение промышленных предприятий, железнодорожного транспорта» – все перечисленное и многое другое нарушало ритмы нормальной повседневной жизни в быстро расширяющемся мегаполисе[70]. На протяжении десяти лет Генплан должен был служить руководством для проектировщиков и архитекторов, перед которыми стояли задачи выпрямлять и расширять столичные улицы, разгружать городской центр и строить новое жилье, чтобы как-то справиться с перенаселением Москвы. Выполнение принятого плана должно было изменить облик города, чтобы он производил внятное единое впечатление, и достичь этой цели, как считали разработчики плана, могло лишь коммунистическое государство.

Генеральный план 1935 года предусматривал всеохватную программу городского развития, где связывались между собой разные строительные проекты, многие из которых уже осуществлялись на московских стройках. Разрабатывали план и Владимир Николаевич Семенов, с 1932 по 1934 год занимавший пост первого главного архитектора Москвы, и сменивший его Сергей Егорович Чернышев. Помимо включения в Генплан уже начатых существующих проектов (московского метро и канала Москва – Волга) эти архитекторы выдвинули новые идеи и подхватили некоторые международные веяния[71]. Они отодвинули границы Москвы, так что ее площадь увеличилась вдвое: на этой территории оказались окрестные села, и таким образом появилось место для будущего расширения. Генеральный план, предусматривавший рост численности населения до пяти миллионов жителей, был призван обеспечить москвичей всеми необходимыми услугами и городскими благами, одновременно снизить плотность населения в центре и создать новые жилые районы на окраинах. Жилищное строительство планировалось по всему городу, и, в частности, юго-западная часть должна была получить миллион квадратных метров жилья. Притом что городское население предполагалось распределить равномерно, центр Москвы должен был остаться обособленной зоной. Недалеко от Кремля, в самом центре обновленной Москвы, должно было вырасти новое здание – Дворец Советов.

Помимо строительства в центре Москвы и на окраинах, Генплан также предусматривал улучшение и эксплуатацию уже имеющихся объектов. Бывшие дворянские усадьбы можно было превратить в обширные зеленые массивы, доступные для всех жителей. Предполагалось использовать водные артерии и застраивать деревни, только что включенные в черту города. Московские транспортные сети следовало расширять, доводя их до окраин. А для того, чтобы задействовать недавно модернизированную благодаря строительству канала Москва – Волга водную систему, водные артерии следовало ввести прямо в структуру города – так, чтобы они проходили по открытым территориям парков и по подземным тоннелям. Москву-реку собирались укрепить гранитными набережными, улицы заново вымостить; вдоль них предстояло вырасти новым высоким зданиям, которые создадут невиданные дотоле архитектурные ансамбли и оживят виды города. Целью московского Генплана было повысить уровень жизни москвичей, обеспечив их новыми и улучшенными городскими удобствами, а еще – сделать город красивее и создать впечатление эстетической цельности.

Начиная с первых лет правления Сталина, рост централизации и координации городского планирования сопровождался одновременными попытками подчинить градостроителей более строгому государственному контролю. В апреле 1932 года ЦК ВКП(б) объявил о ликвидации всех независимых культурных организаций в СССР. Теперь для всех отраслей искусства учреждались новые объединения. Через два месяца был создан Союз советских архитекторов (ССА). Оргкомитет союза, заседавший в Москве, должен был курировать все дискуссии и все события в архитектурной отрасли по всей стране. Были созданы и республиканские, и областные отделения ССА (например, Союз архитекторов РСФСР), а на городском уровне для координирования столичных проектов была учреждена московская организация. В июле 1933 года ССА начал выпускать ежемесячный печатный орган – журнал «Архитектура СССР». Этот журнал стал важным источником информации для всех советских архитекторов, в нем публиковались обсуждения, позволявшие доносить идеи из Москвы до самых окраин, а также можно было найти сведения о событиях, происходивших далеко от столицы, в том числе на международной арене.

Под государственный контроль были поставлены и научные изыскания в области архитектуры и последипломная подготовка кадров: в 1934 году в Москве была открыта Всесоюзная академия архитектуры СССР, ставшая главным государственным научно-исследовательским учреждением в области архитектуры. Учиться в аспирантуру Академии архитектуры поступали в основном москвичи и жители других больших городов СССР. Кабинетами, лабораториями, мастерскими руководили ведущие архитекторы, а программа была составлена так, чтобы зодчие учились ценить достижения прошлого. Аспиранты первого курса анализировали образцы классической архитектуры Древней Греции, Древнего Рима и эпохи Возрождения. На втором году обучения они глубоко изучали лучшие образцы русского зодчества. В помощь аспирантам были переведены на русский и опубликованы десятки сочинений Палладио, Альберти, Витрувия и Виолле-ле-Дюка.

Благодаря тому, что была по-новому осознана важность классических образцов прошлого, в 1934 году был основан Музей архитектуры, бывший изначально отделением Академии архитектуры. Он разместился на территории Донского монастыря – одного из многих московских православных монастырей. Несмотря на враждебное отношение Советского государства к религии, сам монастырь в те годы, когда он функционировал как музей, служил объектом показа и исторического изучения. В пятиглавом Большом соборе, построенном в XVII веке, проводились выставки, а другие храмы монастырского комплекса использовались для хранения предметов искусства, спасенных из других московских церквей, над которыми нависла угроза разрушения. Хотя организаторы музея с самого начала намеревались собрать коллекцию экспонатов, которые рассказывали бы о мировой архитектуре, первая постоянная экспозиция, устроенная в музее в 1936 году, была посвящена русскому классицизму и ампиру. Годом позже открылась вторая постоянная выставка «Русская архитектура барокко», а в 1938 году музей подготовил выставку, освещавшую историю русского зодчества с XI по XVII век. Лишь в 1939 году в Музее архитектуры открылась экспозиция «Советская архитектура»[72].

Институциональные и идеологические перемены 1930-х годов положили конец плюрализму, который был характерен для 1920-х. Однако эти перемены не привели к появлению более современного и упрощенного аппарата, который ведал бы городским планированием. Советские бюрократические учреждения оставались очень сложными, и все извилистые и конкурирующие между собой линии подведомственного подчинения вели в итоге к московскому начальству. В столице оформлялись новые художественные союзы и академии наряду с многочисленными новыми проектировочными учреждениями. Например, Государственный трест по планировке населенных мест и гражданскому проектированию (Гипрогор) был создан в 1929 году путем объединения Бюро планировки городов Картоиздательства НКВД РСФСР и общества Проектгражданстрой[73].

Далее, существовали организации местного значения, отвечавшие за работу в конкретных сферах проектирования и строительства в Москве. «Метрострой», созданный в 1931 году, занимался строительством и эксплуатацией московского метро. В 1933 году Моссовет создал 20 проектно-конструкторских бюро. Изначально планировалось, что эти бюро, возглавленные ведущими архитекторами города, займутся доработкой Генерального плана. При народных комиссариатах (переименованных в 1946 году в министерства), находившихся в Москве, имелись собственные конструкторские бюро, и каждое из них поручало архитекторам работу над проектами новых административных и жилых столичных объектов. А масштабные градостроительные проекты – такие, как принятый в 1935 году Генеральный план реконструкции Москвы, – должны были (по крайней мере, по идее) объединять многочисленных участников всех этих разрозненных проектов.

Ко времени обнародования Генерального плана Советский Союз стал уже сложно организованной системой, характерными чертами которой были закрытость и строгий надзор. В 1932 году был введен внутренний паспортный режим для контроля над передвижением населения. В том же самом году национальная политика государства изменилась: кампания коренизации, поощрявшая развитие национальных культур в других республиках, кроме РСФСР, сменилась курсом на укрепление русской национальной культуры и выстраивание новых отношений между советскими народами, основанных в первую очередь на принципе «дружбы народов». Эти изменения сказались и на градостроительном процессе в Москве. Архитекторы, возводя для растущего столичного пролетариата новые, напоминавшие дворцы, Дома культуры, стали обращаться за вдохновением к историческим московским зданиям и к русскому стилю[74]. Введение внутренних паспортов также стало благом для столичных градостроителей, так как усилились возможности государства следить за передвижением населения.

Московский Генеральный план 1935 года в течение длительного времени влиял на представления об облике столицы и на идеи проектировщиков за ее пределами (они начали ориентироваться на Москву как на образец). Этот авторитетный проектный документ позволил создать тонкое равновесие между старым и новым. Он предполагал провести модернизацию отдельных московских объектов и городской инфраструктуры в целом, а еще внедрял в будущее города преданность его прошлому. Если зодчие-модернисты, работавшие в 1920-х годах, могли бы без угрызений совести разделаться и с московским Кремлем, и с радиально-лучевой сетью расходившихся от него улиц, то теперь именно эти особенности 800-летнего города стали важнейшими компонентами социалистической реконструкции. Согласно плану, дореволюционное прошлое Москвы должно было вести проектировщиков вперед, к коммунистическому будущему.

Отчасти историзм Генплана был результатом влияния одного из его разработчиков – Владимира Семенова. Архитектор вдохновлялся британской концепцией города-сада, а также американским движением City Beautiful («Красивый город»), сторонники которого на заре XX века стремились напитать граждан прогрессивными ценностями через создание монументальных и прекрасных городских пространств[75]. Помимо личного влияния Семенова, этот историзм проистекал из продолжавшихся в то время дискуссий о социалистическом реализме – новой официальной художественной доктрине СССР.

Соцреализм, о котором впервые зашла речь на Всесоюзном съезде советских писателей в 1934 году, был растяжимым и неясно выраженным понятием, подразумевавшим мышление (будь то в литературе, живописи, актерской игре и т. д.) одновременно в настоящем и будущем временах. Концепция соцреализма предписывала создавать «национальную по форме, социалистическую по содержанию» культуру, которая была бы близка и понятна всем жителям необъятной советской страны. Первое время социалистический реализм наиболее отчетливо проявлялся в литературе. В соцреалистических произведениях герой развивался, переходя от «стихийности» к «сознательности»[76]. Соцреалистическое изобразительное искусство в свой черед изображало реальную жизнь, однако в самой идеальной ее форме – или такой, какой она станет в «светлом коммунистическом будущем». В архитектуре же принципы соцреализма открывали пути и историзму, и монументальности.

О том, как именно должен был проявляться соцреализм в архитектуре, споры продолжались до самого конца советского периода. Но в 1930-е годы очень скоро стало понятно, что в сталинскую эпоху соцреализм должен быть тесно связан с оценкой прошлого и переосмыслением его влияния. Архитекторы 1930-х, решительно порвав с модернизмом, эстетика которого ранее преобладала в московских архитектурных кругах, обосновывали необходимость в поиске решений для нового социалистического города опираться на образцы прошлого. Этот подход вскоре нашел применение и в Генеральном плане реконструкции Москвы. Как пишет Жан-Луи Коэн, план вобрал в себя наследие, которое теперь оценивалось с других позиций. Концентрическая, радиально-лучевая планировка улиц Москвы, ранее считавшаяся достоянием феодального или капиталистического прошлого (Ле Корбюзье писал, что Москва ютится в границах «обветшалого каркаса азиатской деревни»), теперь вдруг объявлялась сокровищем, которое надлежит не просто сохранить, но и развивать дальше[77]. Это не означало, что московские архитекторы и проектировщики 1930-х годов собирались твердо стоять на страже любой старины. Как показывает судьба храма Христа Спасителя, новый план предусматривал и возможность больших разрушений.

В 1938 году, ровно через десять лет после того, как Алексей Сидоров выпустил фотоальбом с видами Москвы, Генплан Москвы уже был принят и социалистическая реконструкция столицы шла полным ходом, включая работу над ее символическим центром – Дворцом Советов. В тот год Московский горком партии посвятил Дворцу Советов специальный выпуск своего журнала «Ответы на вопросы рабочих и колхозников». На вопрос «Что будет представлять собой Дворец Советов и как идет его строительство?» официальные лица давали подробнейший ответ, помогавший любознательным рабочим и колхозникам познакомиться с проектом дворца – от первоначальной идеи его строительства, высказанной еще в 1922 году, до конкурсов, проводившихся в начале 1930-х, и вплоть до происходивших в тот момент работ над будущей высоткой. Но на этом официальный рассказ о Дворце Советов не заканчивался. Повествование велось то в настоящем, то в будущем времени, журнал описывал дворец в таких ярких деталях, что у читателя, наверное, возникало ощущение, будто он лично там побывал. Начиналось описание так: «На земном шаре нет здания, которое было бы выше и больше Дворца Советов»[78]. Храм Христа Спасителя мог бы целиком поместиться в главном зале дворца, рассказывал далее журнал, вновь возвращаясь из будущего в настоящее. Посетители приближаются к монументальному зданию по расширенному бульвару внизу, поднимаются по гигантской парадной лестнице и, войдя внутрь, оказываются в колоссальном помещении, вмещающем до 30 тысяч человек. Дворец, в котором 148 лифтов и 62 эскалатора, библиотека, насчитывающая около полумиллиона книг, амфитеатр под куполом, увенчанным стометровой статуей Ленина вместо шпиля, был настоящим чудом.

Масштаб Дворца Советов с его величественным экстерьером и пышным интерьером превосходил все, что москвичи видели когда-либо ранее. Однако о фантастичности монументального сооружения, описывавшегося на страницах журнала в 1938 году, явно говорили некоторые более приземленные подробности. Особенно сюрреалистическим выглядело решение, будто бы найденное для гардероба будущего здания. Как рассказывали авторы «Ответов на вопросы рабочих и колхозников», одна из сложнейших задач, которая встанет перед посетителем Дворца Светов, будет следующая: куда и как повесить пальто тридцатитысячной толпе? Журнал заверял читателя, что умные проектировщики предусмотрели все мелочи:


В первом этаже Дворца будут установлены 2 тысячи камер. В каждой камере – 16 кабин, двигающихся по вертикальному конвейеру. Световая сигнализация укажет посетителю свободную кабину.
Посетитель вешает в кабине свою одежду, вынимает из ячейки специальный жетон, и кабина по конвейеру поднимается кверху.
Чтобы получить одежду при уходе, достаточно опустить жетон в ту же ячейку. Тотчас же придет в движение конвейер, у пункта выдачи остановится определенная кабинка лица, опустившего жетон, и дверь кабины автоматически откроется… Посетитель свободен[79].


Этот автоматизированный гардероб во Дворце Советов казался почти чистой фантастикой еще и потому, что его появление потребовало бы устранения влиятельной фигуры гардеробщика. Впрочем, эти описания едва ли вызывали большое удивление у читателей «Ответов на вопросы рабочих и колхозников». К концу 1930-х годов советские граждане уже привыкли и к фантастичности всего, о чем рассказывали писатели-соцреалисты, и к пустым обещаниям государственных и партийных деятелей. Несбыточные обещания, касавшиеся дворца, давались уже не раз.

По графику строительства, опубликованному осенью 1931 года в «Советском искусстве», Дворец Советов должен был быть закончен к 1933 году Согласно календарю строительства, фундамент дворца планировалось заложить зимой 1931/1932 годов, а к февралю 1932-го довести до готовности проект. Как рассказывала в 1931 году газета «Советское искусство», проекты заказаны архитекторам из Америки и двум французским зодчим – Ле Корбюзье и Огюсту Перре. Возведение здания вчерне закончится в 1932 году, отделка интерьера завершится в 1933-м и в конце того же года монументальное здание откроется для посетителей[80]. Работа над Дворцом Советов началась в первую пятилетку – пору излишне громких заявлений и непомерных амбиций. Если, как выяснилось, новые советские промышленные города, такие как Магнитогорск, можно построить в считаные дни, то почему какие-то трудности должны возникнуть с Дворцом Советом в Москве? Но время показало, что календарь строительства, опубликованный в «Советском искусстве», сулил невозможное. В следующей главе мы расскажем о том, что конкурс на проект Дворца Советов проводился в четыре этапа с 1931 по 1933 год и окончательный проект получил одобрение лишь в 1934-м. Α в следующие годы огромный котлован на месте взорванного московского храма зиял пустотой гораздо дольше, чем планировалось.

Глава 2

Дворец

Дворец Советов так и не был построен, и все же в 1930-е годы он существовал – в текстах и изображениях, а еще на конфетных обертках и канцелярских принадлежностях. Это сооружение должно было стать гвоздем программы социалистической реконструкции Москвы, и проект, на который в итоге пал выбор в 1934 году, свидетельствовал о тяге сталинского государства к монументальному строительству. Согласно описанию, опубликованному в газете «Правда» в 1934 году, большой зал на пьедестальном этаже Дворца Советов планировалось построить настолько просторным, чтобы на торжественных заседаниях и официальных мероприятиях в нем могло собраться до 20 тысяч человек, а в малом зале – до 6 тысяч человек. Над куполом залов планировали возвести высотную композицию (панорама революции, музейные помещения), «служащую грандиозным пьедесталом для гигантской [80-метровой. – Авт.] фигуры великого Ленина» (илл. 2.1.)[81]. Если бы это сооружение было построено согласно одобренному проекту, в то время оно стало бы самым высоким в мире.



Илл. 2.1. Дворец Советов и башни Кремля на переднем плане. П. Рябов, гравюра на дереве. (Москва. М., 1935)



В середине 1930-х годов строительство началось, но в итоге это монументальное здание так и не было построено. Однако Дворец Советов оказал огромное влияние на направление и развитие советской архитектуры. Воздействие это протянулось от межвоенных лет до послевоенного периода. В 1947 году ведомству, отвечавшему за работу над Дворцом Советов, было поручено построить две московские высотки. Хотя сам Дворец Советов так и не был возведен, созданные для работы над ним проектные бюро и коллективы зодчих руководили строительством главного здания МГУ, открывшегося в 1953 году.

Проект Дворца Советов породил учреждения, оказавшиеся необходимыми для послевоенного строительства в Москве, а также помог наладить культурные отношения Советского Союза с внешним миром в 1930-е годы. Почти с момента своего замысла амбициозный план строительства Дворца Советов привлек внимание международной общественности и даже вызвал некоторый переполох. Это здание во многом объясняло, как СССР мыслил себя в 1930-е годы, и одновременно влияло на восприятие советской страны за рубежом. Были проведены конкурсы на проект дворца, и они послужили важным поводом для контактов советских и иностранных архитекторов. В посвященной Дворцу Советов научной литературе историки, как правило, сосредоточиваются на этих архитектурных конкурсах, проводившихся с 1931 по 1934 год и изучают главным образом эстетику проекта дворца, обходя вниманием дальнейшие этапы строительства[82]. Проект-победитель действительно оказался выдающимся. В 1930-е годы считалось (как считается и сейчас), что он ознаменовал важнейший переломный этап в развитии советской архитектуры. В 1930-е – десятилетие, когда московские зодчие искали характерный именно советский подход к архитектуре и градостроительству, – проект дворца послужил им идеальным ориентиром. Равняясь на него как на образец, архитекторы взяли курс на «монументальность, цельность, простоту», сделав эту формулу своим девизом для открытия новой эры в советском зодчестве[83].

Помимо того, что дворец сыграл важную роль в прокладывании нового курса для советской архитектуры, проект этого сооружения, похоже, обозначил еще одну линию – разрыва между Москвой и Западом. Выбранный в 1934 году для воплощения проект будущего главного здания Москвы ознаменовал отказ от международного модернистского движения и отход от советского авангарда, процветавшего в Москве в 1920-е годы. При Сталине советской архитектуре предстояло развернуться в сторону более консервативной, неоклассической и реакционной монументальности. Следует отметить, что сама монументальность сталинской архитектуры побудила историков отнести ее – наряду с образцами нацистской немецкой и фашистской итальянской архитектуры – к «тоталитарному» стилю. Принадлежность к этой категории позволяет тщательно отгораживать ее от мировых течений в архитектуре и рассматривать как стоящее особняком уникальное явление[84]. В этой главе нашей книги мы докажем, что сталинский монументализм в архитектуре отнюдь не положил конец связям между советскими архитекторами и остальным миром, а, наоборот, вызвал к жизни новые формы международного сотрудничества, в частности с США.

Конечно, начало работы над Дворцом Советов, совпавшее с навязыванием принципов соцреализма советской архитектуре, заставило некоторых зарубежных архитекторов – не в последнюю очередь Ле Корбюзье – отвернуться от СССР. Но в то же время разворачивание этого масштабного строительного проекта привело к тому, что советские архитекторы и инженеры отправились за границу в поисках иностранной технической помощи. Если сместить фокус (как делается в этой главе) с проекта на строительство, то удивляет уже не изолированность СССР, а, напротив, желание и готовность зодчих, инженеров и партийных руководителей, задействованных в этом проекте, перенимать иностранные технологии и идеи. Тяга к монументальности в архитектуре сталинской эпохи приводила к тому, что для осуществления таких проектов, как Дворец Советов, требовались и взаимодействие с международными профессиональными структурами, и помощь иностранных коллег. Монументальность сталинской архитектуры отнюдь не была симптомом культурной отсталости и отлучения от мировых тенденций: напротив, благодаря советским градостроительным планам и архитектуре налаживались связи с внешним миром, в частности с США. А это означало, что отношения Советского Союза с Западом были вынуждены держать в фокусе внимания те зодчие и инженеры, чьими стараниями строилась монументальная Москва.

Поиски монументальности

Для тех, кто участвовал в конкурсе на проект Дворца Советов, ставки были очень высоки. Как предстояло осознать многим участникам, этот конкурс, проводившийся в четыре этапа с 1931 по 1934 год, имел отношение не только к дворцу. Он отличался от десятков подобных архитектурных состязаний, проходивших в первые полтора десятилетия советской власти. Конкурс на лучший проект Дворца Советов стал ареной, на которой множество возможностей, открытых для советской архитектуры до сталинского времени, на глазах у всех оказались перекрыты. И в конце концов вместо множества путей, по которым ранее шло ее развитие, осталась одна главная дорога – та, что вела к монументальности и неоклассицизму.

Конкурс проходил в четыре тура, но самым волнующим из них оказался второй – открытый этап. Международный открытый конкурс на проект Дворца Советов в Москве был официально объявлен в июле 1931 года. Официальные лица, отвечавшие за отбор конкурсных проектов, с самого начала решили, что всего будет проведено четыре тура и что в первом, третьем и четвертом турах примут участие только приглашенные архитекторы[85][86]. Второй же тур был открыт для всех желающих. Из 160 заявок, поданных на открытый конкурс, 24 поступили от иностранных архитекторов, причем некоторые из них были приглашены к участию советской стороной и позднее им выдали за конкурсные проекты денежные призы в иностранной валюте[87]. Участие в конкурсе ряда именитых зарубежных зодчих придавало Дворцу Советов дополнительный престиж и привлекало международное внимание. И еще повышало градус ожидания.

Многие из зарубежных архитекторов, принявших участие в открытом конкурсе, принадлежали к модернистскому движению. Когда стало известно, что проекты всех трех лауреатов первой премии в открытом туре были выдержаны в неоклассическом стиле, модернисты пришли в ярость. В апреле 1932 года по инициативе Ле Корбюзье, тоже лично участвовавшего в конкурсе, от имени Международных конгрессов современной архитектуры (Congrès Internationaux d’Architecture Moderne – сокращенно CIAM) Сталину была отправлена телеграмма. В ней итоги конкурса названы «прямым оскорблением духа русской революции и духа пятилетнего плана». По словам авторов послания, «Дворец Советов в том виде, в котором он был одобрен Советом строительства, воплощает собой все ушедшие в прошлое режимы и демонстрирует полное безразличие к гигантским культурным усилиям нашей современности». Вся эта история в тексте представлена как «полное драматизма предательство», также от имени CIAM сообщалось, что для 4-го съезда организации, который ранее планировалось провести в следующем году в Москве, будет найдено другое место[88]. В итоге 4-й съезд CIAM действительно состоялся не в Москве, а на океанском лайнере, направлявшемся из Марселя в Афины, и между идеологом архитектурного модернизма и государством победившей революции, в котором прежде модернисты видели «землю обетованную», произошел окончательный разрыв[89].

Когда Бориса Иофана, главного архитектора Дворца Советов, спустя два года спросили о том, почему Ле Корбюзье уехал из СССР, тот ответил, что «советская архитектура уже переросла эру конструктивизма и функционализма»[90]. Колкий ответ Иофана, намекавший на то, что, пока Ле Корбюзье топтался на месте, Советский Союз успел шагнуть гораздо дальше, возможно, отчасти выражал личное отношение главного архитектора (он не разделял взглядов и подходов всемирно известного модерниста, который, по выражению Иофана, «приезжал в Москву эпизодически»[91]), но еще в нем отразились и перемены, постигшие судьбу модернизма в СССР.

В апреле 1932 года, в том же месяце, когда Сталину была отправлена гневная телеграмма, все независимые культурные организации в СССР были распущены и советским художникам всех направлений было предписано объединиться в новые творческие союзы. Пока в новом Союзе советских архитекторов и в новой Академии архитектуры велись споры о роли истории и о наследии модернизма, понятия «конструктивизм» и «функционализм» все чаще использовались как неодобрительные и ассоциировались с ушедшим периодом революционного развития – хаотичным и идеалистичным. Хотя многие продолжали отстаивать мнение, что советская архитектура еще многое могла бы почерпнуть у модернизма, в 1930-е годы большинство архитекторов решительно развернулись в сторону исторических образцов и неоклассических форм[92]. Пытаясь сформулировать догматы нового соцреалистического подхода к проектированию, советские архитекторы пришли к тому, что красота и счастье должны быть главными ценностями, которые необходимо выражать в архитектурных формах[93]. Этот ценностно-ориентированный подход к проектированию получал официальное одобрение. На одном из выступлений 1933 года Каганович заявил:


Некоторые считают, что упрощенное, грубое оформление – это стиль пролетарской архитектуры. Нет уж, извините, пролетариат хочет не только иметь дома, не только удобно в них жить, но также иметь дома красивые. И он добьется того, чтобы его города, его дома, его архитектура были более красивыми, чем в других городах Европы и Америки[94].


В московских архитектурных мастерских опытные архитекторы и их молодые коллеги формулировали новый подход к своему ремеслу: «Наша архитектура должна стать по-настоящему человечной: забота о человеке, наилучшем удовлетворении его нужд и потребностей, в том числе и потребностей эстетических…»[95] Архитекторы предостерегали друг друга от слепого копирования форм прошлого, но утверждали, что опираясь на лучшие образцы можно нащупать верный путь к новой архитектуре.

Хорошей экспериментальной площадкой для этих архитектурных дискуссий послужил открытый конкурс на проект Дворца Советов[96]. Весной 1932 года все 160 конкурсных проектов были выставлены на публичное обозрение в Музее изящных искусств, выбранном из-за его близости к строительной площадке будущего Дворца Советов (илл. 2.2)[97]. Известный писатель Алексей Толстой посетил эту выставку, и в конце февраля 1932 года в «Известиях» вышла его статья «Поиски монументальности», посвященная увиденным проектам. Толстой писал: «Выставка проектов Дворца Советов необыкновенно важна и значительна именно по постановке важнейшего вопроса: пролетариат, овладевающий историей, должен выдвинуть свои монументальные формы в архитектуре»[98]. Устроив читателю воображаемую экскурсию по архитектурным стилям разных исторических эпох и дойдя до современности, Толстой вопрошал: «По каким путям пойдет творчество новых форм? И что из прошлого наследства будет воспринято и переработано и что – отброшено как чужое и невыразительное?»[99] И сам же отвечал: этот путь не приведет ни к готике, ни к американским небоскребам, ни к «корбюзионизму». Ближе всего к тому, что нам нужно, утверждал Толстой, – классическая архитектура Древнего Рима с ее открытостью и функциональностью[100]. И пояснял: «Заимствование – не значит подражание, ведущее к эклектике, заимствование – творческий процесс трамплинирования от высот культуры к высшим достижениям»[101]. Были ли на выставке конкурсных проектов такие работы, которые полностью отвечали требованиям, предъявляемым к столь важным зданиям, как Дворец Советов? Нет, считал Толстой. Однако проведенный конкурс ознаменовал первый шаг в верном направлении.



Илл. 2.2. Карта центра Москвы в 1930-е годы. Сох Cartographic Ltd.



Познакомившись с новым направлением архитектуры, которое проступило в конкурсных работах, не все посетители выставки пришли в такой же восторг, как Алексей Толстой. В начале февраля 1932 года в кабинет партийного руководителя Авеля Енукидзе, возглавлявшего государственный специальный Совет по строительству Дворца Советов, поступила записка на печатном бланке Отдела изобразительных искусств Наркомпроса, написанная известнейшим советским художником-авангардистом Владимиром Татлиным. «Многоуважаемый Авель Сафронович, тов. Енукидзе, – писал Татлин, тогдашний глава Отдела ИЗО Наркомпроса. – Ознакомившись с работами, представленными на конкурсе Дворца Советов, должен с сожалением сказать, что впечатление получил очень тяжелое. Представленные проекты несут лишь западные формы и поэтому являются агитаторами за буржуазную идеологию». Более того, сетовал Татлин, «нашей советской формы нет». Сам Татлин, загруженный другой работой, не смог принять участие в конкурсе, но был убежден, что Дворец – это здание, которое «должно характеризовать советское мышление». Далее Татлин (спроектировавший в 1919 году знаменитую башню – памятник III Интернационалу) вызывался изготовить за полтора месяца большой макет, а также эскизы к новому проекту Дворца – «сооружения совершенно новой конструктивной материало-формы»[102]. Завершая письмо, Татлин рекомендовал товарищу Енукидзе ознакомиться с биографическим очерком о нем в 8-м томе Малой советской энциклопедии. Письмо Татлина, пройдя по инстанциям, попало к Василию Михайлову, который незадолго до того был назначен начальником строительства Дворца Советов, но Михайлов так и не ответил на предложение Татлина[103].

В 1932 году по результатам открытого конкурса было вручено довольно много премий, однако выбор трех проектов-финалистов, поделивших между собой первую премию, явно говорил о том, что члены жюри отдавали предпочтение классическим формам. Иван Жолтовский получил премию за проект, навеянный откровенно ренессансными мотивами. Второй главный призер, проект Бориса Иофана, уже содержал все монументальные элементы, которые войдут в более поздний вариант его проекта дворца, но имел деконструированные и более итальянизированные формы. Жолтовский и Иофан были чрезвычайно авторитетными советскими архитекторами. Третьим финалистом открытого конкурса, удостоенным первой премии, стал родившийся в Британии 27-летний американский архитектор Гектор Гамильтон из Ист-Оринджа, штат Нью-Джерси. Конкурсный проект Гамильтона, за который ему присудили награду в размере 6 тысяч долларов (или 12 тысяч рублей), изображал низкое и длинное симметричное здание, облицованное черным и белым гранитом (илл. 2.3).



Илл. 2.3. Гектор Гамильтон, проект Дворца Советов, поданный на открытый конкурс. 1932 г. Собрание ГНИМА им. А. В. Щусева



Американскому журналу Architectural Forum сообщили об успехе Гамильтона заранее, чтобы коллеги успели подготовить специальное приложение к мартовскому выпуску. Как отмечали в этом приложении, Гамильтон получил лишь среднее образование и проучился два года в колледже Купер-Юнион в Нью-Йорке, однако он «отнюдь не был таким новичком в профессии, каким его представляют в газетах»[104]. Проект Гамильтона отвечал параметрам, указанным в техническом задании правительства СССР, где говорилось, что «Дворец Советов должен быть монументальным сооружением с выдающимися архитектурными особенностями и гармонично вписываться в общий архитектурный план Москвы»[105]. Следуя этим принципам, Гамильтон, никогда не бывавший в Москве, по его собственным словам, попытался «отказаться от любых стилистических приемов и черт, которые ошибочно называют „модернистскими“». Еще он говорил: «Я понимал, что России не нужны ни рельефные гирлянды, ни фризы, а нужно вразумительное, прямолинейное выражение целесообразности»[106].

Похоже, Гамильтон не совсем понял, что означало присуждение премии на открытом этапе конкурса (во втором туре из четырех) в 1932 году. Узнав о своей победе, архитектор вступил в переговоры с советской стороной через Амторг – американское акционерное общество, находившееся в Нью-Йорке и служившее посредником в торговых сделках между СССР и США. Гамильтон почему-то решил, что ему немедленно предстоит работать в Москве над строительством нового здания, и запросил, чтобы советское правительство оплатило ему дорожные расходы (в Москву и обратно), проживание в гостинице на время пребывания, а также выдало тысячу рублей дополнительно в качестве подъемных[107]. На запрос Гамильтона быстро пришел ответ – телеграмма из Москвы. Василий Михайлов, начальник строительства Дворца Советов, счел условия, поставленные Гамильтоном, неприемлемыми и велел Амторгу немедленно прекратить всякие переговоры с ним. Однако сотрудники Амторга не послушались его. Находясь в Нью-Йорке, агенты Амторга были гораздо лучше знакомы с Америкой и американцами и потому решили попросить Михайлова от имени Гамильтона выделить ему более скромную сумму на жизнь – 500 рублей. Опасаясь скандала, Амторг настоятельно рекомендовал Москве согласиться на условия Гамильтона, «так как приглашение Гамильтона в СССР широко оглашено в американской прессе»[108]. В конечном итоге все эти переговоры не имели никакого значения, потому что Гамильтон уже выехал в Москву. В середине апреля 1932 года New York Times сообщала в своей рубрике «Деловые возможности»:


Мистер Гамильтон удостоился прощального приема в Американо-русском институте… и в пятницу выехал в Россию, где ему предстоит в качестве главного архитектора воплотить свой проект гигантского сооружения. По словам мистера Гамильтона, в работе ему будут помогать два русских архитектора – И. В. Жолтовский и Б. М. Иофан, которые тоже получили первые премии в размере 6 тысяч долларов. В окончательный проект они включат некоторые элементы из других конкурсных работ, однако последнее слово останется за молодым американским архитектором[109].


Изложенная в New York Times версия событий, связанных с Гектором Гамильтоном и Дворцом Советов, очень удивила бы советских бюрократов в Москве.

Непонятно, почему Гамильтон решил, что ему предстоит возглавить команду, в которую войдут маститые советские зодчие. Как победитель второго тура конкурса на проект Дворца Советов Гамильтон действительно удостоился чести пройти в третий, закрытый, отборочный тур конкурса, назначенный на лето 1932 года[110]. Однако Гамильтон был непреклонен: он был твердо уверен, что будет главным архитектором Дворца Советов. Как он рассказывал представителям американской прессы перед отъездом в Москву, главное изменение, которое будет внесено в его первоначальный проект, – это добавление башни высотой 400 футов «наподобие американского небоскреба, современная доработка устремленных ввысь форм готической архитектуры»: там найдется «дополнительное место для различных учреждений»[111]. Такое представление о новом московском дворце действительно напоминало окончательный проект, который будет отобран в последнем туре, но, конечно же, Гамильтон никогда не был главным архитектором Дворца Советов и его слово никогда не было последним[112].

Собственно, на должность главного архитектора в 1931 году – еще до объявления конкурса, – был назначен советский зодчий Борис Иофан. Занимая эту поначалу просто административную должность, Иофан удостоился, как и Гамильтон, первой премии за поданный на открытый конкурс проект Дворца. А после того как Иофан затем принял участие в третьем и четвертом турах, его административная должность в итоге в точности совпала с его реальным положением главного архитектора, которому предстояло воплотить победивший проект Дворца Советов.

Управление строительством Дворца Советов

Начиная с самых ранних этапов Дворец Советов был под особым покровительством высокопоставленных руководителей Советского государства и коммунистической партии, и в конце 1930-х, когда дело дошло до строительства, некоторых из них смела волна Большого террора. В 1928 году при Президиуме Центрального исполнительного комитета (ЦИК) СССР был создан специальный Совет строительства Дворца Советов. В состав этого Совета, возглавленного Вячеславом Молотовым, вошли в основном старые большевики, в том числе Лазарь Каганович, Климент Ворошилов, Константин Уханов и Авель Енукидзе. В принятии решений, касавшихся Дворца Советов, принимал участие и лично Сталин. В августе 1932 году он написал Кагановичу, Ворошилову и Молотову письмо, где выражал недовольство проектом, предложенным Жолтовским: Сталину показалось, что он «смахивает на „Ноев ковчег“»[113]. Не понравилась ему и идея, выдвинутая советским архитектором Алексеем Щусевым: «Проект Щусева – тот же „собор Христа Спасителя“, но без креста („пока что“). Возможно, что Щусев надеется „дополнить“ потом крестом»[114][115]. Проект же Иофана устраивал Сталина при условии, что в дальнейшем в него будут внесены некоторые изменения. Само здание следует сделать выше, писал Сталин, и, если возможно, продолжить верхушку дворца колонной. А «над колонной поставить серп и молот, освещающийся изнутри электричеством»[116]. Как считал в 1932 году Сталин, перед дворцом нужно будет поставить статуи Маркса, Энгельса и Ленина.

Попечением самого высокого руководства страны с самого начала для подготовки к его строительству привлекли опытных управленцев и архитекторов. В 1931 году было учреждено особое ведомство – Управление строительства Дворца Советов (УСДС). Бориса Иофана официально назначили главным архитектором УСДС, и, занимая эту должность, сам Иофан отвечал за организацию конкурса проектов[117][118]. В 1934 году, когда его собственный проект стал победителем четвертого конкурсного тура, Иофан продолжил исполнять обязанности главного архитектора, только теперь ему помогали в работе двое коллег из Ленинграда – Владимир Гельфрейх и Владимир Щуко. Сам Иофан оставался главным архитектором проекта, но дорабатывали окончательный вариант здания уже они втроем (илл. 2.4).



Илл. 2.4. Архитекторы Дворца Советов Владимир Гельфрейх, Владимир Щуко и главный архитектор Борис Иофан с макетом здания. 1934 г. Собрание ГЦМСИР



Иофану предстояло проработать в УСДС до самого роспуска этого ведомства после смерти Сталина в 1953 году. Но хотя он и занимал должность главного архитектора, это не значило, что он возглавлял саму эту организацию. С момента основания в 1931 году УСДС возглавляли разные управленцы, по очереди сменявшие друг друга и называвшиеся начальниками строительства. Первым из них стал архитектор Михаил Крюков, и он уже через несколько месяцев после назначения покинул этот пост, заявив, что с Иофаном работать невозможно[119]. Вторым (и более стойким) назначенцем оказался Василий Михайлов – он сменил Крюкова осенью 1931 года. Михайлов был партработником, ранее занимал должность секретаря Московского горкома партии и возглавлял Московский совет профсоюзов, а потом его услали из столицы (в порядке понижения), назначив заместителем начальника строительства Днепровской гидроэлектростанции (Днепрогэс). Вскоре Михайлова перевели обратно в Москву, где он возглавил строительство Дома правительства, известного также как Дом на набережной. Достроенный в 1933 году, этот большой жилой комплекс для советских руководителей высшего звена, также спроектированный Иофаном, стоял, отделенный рекой, прямо напротив Кремля и места будущего строительства Дворца Советов. Таким образом, Михайлов и Иофан уже хорошо знали друг друга. В начале 1930-х годов, пока проходили туры конкурса на проект дворца, они вдвоем завершали работу над Домом правительства. Когда объект был сдан, и Иофан, и Михайлов с семьями вселились в новые квартиры этого дома, построенного их совместными усилиями[120].

В 1934 году Михайлов с Иофаном переключились на Дворец Советов. В качестве начальника строительства УСДС Михайлов контролировал работу трех отделов этой организации: административно-финансового, архитектурно-проектировочного бюро (во главе которого стоял Иофан) и строительного отдела[121]. Иофан, будучи главным архитектором УСДС, председательствовал на дискуссиях, на которых обсуждались и уточнялись требования, предъявляемые к такому объекту, как Дворец Советов. Еще в феврале 1931 года Иофан встретился с двумя инженерами и тремя архитекторами для разработки плана управления всем проектом[122]. Иофан заведовал и подготовкой черновых планов для мест, выбранных для строительства дворца. Один из ранее намеченных участков находился между Охотным рядом, Тверской улицей, Георгиевским переулком и Большой Дмитровкой. Место, на которое пал окончательный выбор, – то, где стоял храм Христа Спасителя, – было предложено лишь в конце 1931 года[123]. В обязанности Иофана как главного архитектора входили также доработка окончательного проекта здания, наем и увольнение рабочих, руководство работами на стройплощадке и возведение нового жилья (в случае необходимости) для людей, которых придется выселить из зоны застройки; составление всех графиков производственных работ и рабочих планов финансирования и обеспечения строительства после одобрения начальника строительства[124].

В процессе доработки проекта, начавшейся после победы Иофана и после того, как к нему присоединились Гельфрейх и Щуко, первоначальный замысел претерпел заметные изменения: здание существенно выросло вверх. Результатом стал макет очень высокого многоярусного сооружения, увенчанного гигантской статуей Ленина с простертой правой рукой. Этот окончательный проект получил официальное одобрение 19 февраля 1934 года, и уже на следующий день изображение будущего здания было предъявлено народу – напечатано в газете «Правда» (илл. 2.5). Запланированная высота Дворца Советов составляла 415 метров. Будь он построен, он стал бы в ту пору самым высоким зданием в мире[125].



Илл. 2.5. Изображение Дворца Советов в перспективе. Работа Бориса Иофана, Владимира Гельфрейха и Владимира Щуко. (Правда. 1934. 20 февраля; Архитектура СССР. 1935. № 6)



В месяцы, последовавшие за объявлением проекта-победителя, в Музее изящных искусств была открыта выставка, где демонстрировались макеты, рисунки и чертежи будущего здания Дворца Советов. Посетителям предлагалось поделиться в книге отзывов своим мнением об увиденном, и несколько посетителей предложили внести некоторые усовершенствования в проект дворца[126]. Некоторых в основном интересовала статуя Ленина, венчавшая здание. Один посетитель, скульптор, выразил опасение, что Ленин не будет виден с земли[127]. У других сложилось иное мнение: «Фигура Ленина несколько грубовата для такого изящного сооружения, – написал один человек. – По моему мнению, фигуру следует несколько уменьшить, будет изящнее»[128]. Другой посетитель согласился с этим: «Проект хорош, только не большой ли Ленин для купола?»[129]

Помимо масштаба Ленина, у посетителей выставки вызывал сомнения другой момент: удачно ли вписано это сооружение в окружающий его ландшафт? Рабочий-метростроевец спрашивал, почему в проекте не предусмотрены ни сады, ни парки. Инженер-сталелитейщик спрашивал, нельзя ли передвинуть куда-нибудь здание Манежа (построенное в начале XIX века), чтобы объединить в единое целое дворец и новый проспект Ленина, который, как планировалось, будет начинаться от этого сооружения. Кто-то предлагал просто снести Манеж, чтобы освободить место для нового архитектурного ансамбля. Другой комментатор сомневался, правильно ли выбрано место для дворца на берегу Москвы-реки. Он замечал, что «река Москва, даже после сооружения канала Москва – Волга, слишком мала перед лицом величественного дворца», и спрашивал, нельзя ли как-нибудь поднять уровень воды, чтобы здание смотрелось красивее?[130] В глазах многих людей, пришедших в Музей изящных искусств посмотреть на долгожданный проект Дворца Советов, монументальность будущего здания слишком контрастировала с окружающим городским пейзажем. Сложная задача примирить грандиозный масштаб этого сооружения с уже имеющимися в городе зданиями и живущими в нем людьми казалась нерешенной. Один посетитель без обиняков написал об этом, прямо адресовав свое замечание главному архитектору: «Тов. Иофан, дайте простор Вашему колоссу. Ему определенно тесно на этой маленькой площадке – особенно со стороны реки…»[131]

Было, конечно, и много других – восторженных – отзывов. Студент строительного техникума написал: «Я уверен, Вы победите и создадите памятник, достойный нашей эпохи и великого Ленина»[132]. Агроном из Средней Азии, много раз читавший об этом сооружении, но еще никогда не видевший его изображений, оставил такую запись: «Восхищен красотой, грандиозностью и вместе с тем кажущейся воздушной легкостью дворца»[133]. Другой посетитель написал о своем восторге и нетерпении: «Беглый просмотр макетов оставляет незабываемое впечатление. Хочется скорее увидеть в натуре»[134]. Дворец Советов вызывал такое же волнение и такой же массовый энтузиазм, какие обычно сопутствовали масштабному строительству промышленных предприятий в годы первой пятилетки. Некоторые посетители выставки 1934 года сами подчеркивали эту связь между недавними трудовыми подвигами и победами СССР в области индустриализации и совершавшейся теперь социалистической реконструкцией Москвы. Один рабочий-ударник писал, что «выставка исключительна», и интересовался, нельзя ли устроить макету и чертежам дворца гастроли по стране, чтобы с ними могли познакомиться рабочие многочисленных заводов и фабрик[135]. А один художник предлагал выпускать специальный журнал «Дворец Советов» и регулярно передавать по радио последние известия о ходе строительных работ, а еще – обеспечить продвижение стройки в надлежащем темпе.

Представление о том, что общественный контроль за ходом работ необходим, явно сложилось благодаря тому, что посетители музея увидели (и тому, чего не увидели) по дороге на эту выставку. Ведь по другую сторону Волхонки, напротив музея, каждый мог удостовериться, что работы на стройплощадке почти не начинались. «Почему сейчас на территории дворца вид „снежной пустыни“? – возмущался один человек. – Есть какие-то причины, которые остановили стройку? Об этом так думаем не только я один, а уверен, многие тысячи… Дворец Советов нужен не только трудящимся всего Союза, а пролетарии всех стран ждут его открытия»[136]. В области советского градостроительства необходимо было проявлять ту же бдительность, что и в индустриализации страны. На некоторых явное бездействие на месте будущего Дворца Советов, да еще в сочетании с фантастическим обликом этого сооружения, производило впечатление какой-то несбыточной идеи. Некий посетитель музея так и написал: «Есть много людей, которые смотрят на эту постройку как на пустое щегольство». С этой неразберихой пора заканчивать, заявляли они и требовали внятных разъяснений, регулярных радиопередач и репортажей в прессе, которые сообщали бы народу о ходе строительства[137].

Вскоре всем предстояло узнать, как выглядит Дворец Советов. Возникнув на воображаемом горизонте, он сделался символом новой эпохи. Советские функционеры, со своей стороны, принялись изо всех сил бороться со сложившимся в народе мнением, что это – эпоха пустых обещаний. Хотя Дворец Советов так и не был построен в срок, его изображение принялись широко тиражировать, чтобы создать впечатление, будто он уже возведен[138]. Архитектурные чертежи здания демонстрировались в 1934 году по случаю годовщины Октябрьской революции на выставке, устроенной в витринах домов вдоль улицы Горького. Она стала предзнаменованием Генерального плана реконструкции Москвы, обнародованного в 1935 году Прохожим показали больше десятка видов будущего дворца, наряду с планами перестройки прилегающих участков города[139]. Станция метро «Дворец Советов» (ныне «Кропоткинская»[140]) открылась одной из первых – в 1935 году. В том же году и до 1940 года в кинотеатрах демонстрировали фильм для детей «Космический рейс», в начальных кадрах которого зрители видели Москву с уже возведенным Дворцом Советов. В 1938 году кондитерская фабрика «Красный Октябрь» начала выпускать шоколадные плитки «Дворец Советов»[141]. В 1937 году макет Дворца Советов выставлялся в Третьяковской галерее[142], а в 1939 году этот макет пересек океан и был показан в спроектированном Иофаном советском павильоне на Всемирной выставке в Нью-Йорке. К концу десятилетия непостроенная башня превратилась в настоящий идол.

Не осталось в стороне и сообщество московских архитекторов: конкурс на лучший проект Дворца Советов они превозносили как великий переломный этап в развитии советской архитектуры, а само его строительство называли краеугольным элементом социалистической реконструкции Москвы. Выступая с докладом на Всесоюзном творческом совещании архитекторов в Ленинграде в мае 1935 года, московский архитектор Николай Колли заявил, что «объявление конкурса на проект Дворца Советов послужило историческим рубежом архитектурного творчества всего Союза». Для Колли и других советских архитекторов «перелом в архитектуре, вызванный конкурсом на Дворец Советов», означал наступление новой эпохи в архитектурной теории и практике: эпохи, когда архитекторы наконец смогут претворить в жизнь «историческое решение» коммунистической партии, принятое на июньском пленуме 1931 года, и выполнить задачи, поставленные Кагановичем. Колли напомнил: «Перед советской архитектурой партией и правительством были поставлены задачи создания полноценной архитектуры, сочетающей глубокую функциональность с высокохудожественной и эмоционально выразительной формой»[143]. Колли заявлял, что «конкурс открыл перед архитекторами изумительные перспективы победоносного социалистического строительства». Но, сетовал оратор, он «вместе с тем обнаружил известное отставание и неподготовленность всего архитектурного фронта»[144].

Чтобы наверстать упущенное, советским архитекторам предстояло отправиться за границу. В марте 1934 года Михайлов составил бюджет и запросил доклад у инженерного отдела УСДС, чтобы подготовить план первой командировки в США. Эта поездка, первоначально намеченная на май – август 1934 года, а затем отложенная на конец года, стала первой из череды поездок, совершенных в 1930-е годы архитекторами и инженерами УСДС в поисках профессиональных знаний и опыта, которые требовались для возведения в Москве монументального Дворца Советов.

В поисках зарубежных образцов и рынков

В 1930-х годах Дворец Советов оставался главным объектом в программе грядущего превращения Москвы в социалистический город. Но представление об этом сооружении как о социалистическом символе ничуть не мешало архитекторам и инженерам, работавшим в УСДС, открыто заимствовать иностранные – несоциалистические – образцы для проекта дворца. Не мешало оно и обращаться к капиталистическим рынкам и налаживать связи с международными профессиональными организациями, чьи знания могли очень помочь при строительстве дворца. УСДС получало официальное одобрение, разрешение и даже рекомендацию выступать своего рода мостом между капиталистической строительной индустрией зарубежных стран и строительными планами в Москве, которые основывались на нерыночных отношениях.

В течение нескольких месяцев после объявления победителя в конкурсе проектов УСДС готовилось отправить за границу свою первую делегацию. Осенью 1934 года группа проехала по Европе, пересекла Атлантику и задержалась ненадолго в Нью-Йорке, где успешно установила связи с американскими инженерами и строителями. Затем делегация совершила турне по другим городам США, после чего вернулась в Нью-Йорк, чтобы подписать контракты с фирмой Moran & Proctor – одной из ведущих в мире компаний, специализировавшихся на возведении оснований и фундаментов. В 1935 году группа американских специалистов во главе с самим Карлтоном С. Проктором посетила Москву, чтобы своими глазами увидеть, как идут работы на стройплощадке Дворца Советов. Через год после первой делегации УСДС в США отправилась вторая – и подписала новые контракты с Moran & Proctor на проведение дополнительных консультаций для работы над дворцом[145]. Возведение Дворца Советов обусловило тот факт, что развитие Москвы в сталинскую эпоху оказалось тесно связано с международными профессиональными организациями и техническими достижениями. Этого требовала сама монументальность победившего проекта.

В том, что советские архитекторы и инженеры 1930-х годов налаживали связи с зарубежными коллегами, не было ничего неожиданного. Похожие контакты поддерживались и в других областях жизни – от литературы и изобразительного искусства до экономики[146]. В архитектуре и инженерном деле модель такого рода международного сотрудничества, наряду с учреждениями и связями, которые могли бы ему способствовать, была создана в годы первой пятилетки, с 1928 по 1932 год. Тогда советское руководство закрепило ту практику, начало которой было положено НЭПом, когда на работу нанимались множество иностранных специалистов и за рубежом закупались материалы и машины. Если в 1920-е годы первенство оставалось за немецкими технологиями и экономической помощью, то в 1930-е годы стали выше цениться американские технологии[147]. Американских предпринимателей не останавливала проводимая правительством США политика непризнания СССР. Напротив, им очень хотелось установить контакты с советской экономикой, особенно в период интенсивного развития промышленности и сельского хозяйства, который начался в СССР в конце 1920-х годов. Фирмы поменьше (вроде Moran & Proctor) и крупные ведущие американские компании (в том числе, General Electric и Ford) подписывали с Советским Союзом соглашения о предоставлении технической помощи, а также создавали «чистые» и «смешанные» концессионные общества, которые позволяли иностранным коммерческим организациям инвестировать в советскую экономику капиталы, технологии и ноу-хау и, в свой черед, получать прибыль[148].

В начале 1930-х годов многие из тех, кто активно участвовал в развитии советской экономики, обращались к правительству США с петициями, в которых призывали признать СССР. Например, в 1930 году «Известия» сообщили, что Мориц Кан выступал за дипломатическое признание, которое, по его словам, обрело особую важность в пору наступившего экономического кризиса, ведь США стремительно теряли позиции в мировой экономике[149]. Мориц был родным братом Альберта Кана, главного архитектора фирмы Ford в Детройте, спроектировавшего промышленный комплекс Форд Ривер-Руж в Дирборне, штат Мичиган. С 1929 по 1932 год Мориц возглавлял московский филиал созданной братом архитектурной фирмы Albert Kahn Associates и руководил рядом проектов, выполнявшихся по заказу правительства СССР. Первым из этих заданий было строительство Челябинского тракторного завода. В 1932 году, после того как Каны не смогли принять новые условия, выдвинутые советской стороной, фирма закрыла свой филиал и покинула Москву[150]. Тем не менее Кан по-прежнему поддерживал теплые отношения с Советским Союзом и стал ценным контактом для советских архитекторов и инженеров, работавших над Дворцом Советов. Еще в 1931 году, задолго до выбора окончательного проекта Дворца, начальство УСДС общалось с Каном по разным вопросам «в целях максимального использования опыта американской строительной техники как единственной в мире техники». В 1931 году именно Кан подсказал ведомству, что стоит отправить специалистов в заграничную командировку для прямых консультаций с американскими экспертами[151].

Делегация УСДС была не первой группой, отправившейся за океан в поисках технических знаний. В годы первой пятилетки в СССР приезжало множество американских промышленников и рабочих, и советские специалисты, в свою очередь, ездили в США, где посещали фабрики и промышленные предприятия[152]. Государственный департамент США пристально следил за этим обменом советских и американских специалистов. Поскольку в Москве официального представительства США не было, Госдеп получал нужную ему информацию через свою дипломатическую миссию в Риге, которая выписывала десятки газет и журналов на русском языке и могла следить за международным коммунистическим движением[153]. Кроме того, сотрудники рижской дипмиссии с огромным интересом наблюдали за социалистической реконструкцией Москвы. В конце октября 1931 года госсекретарю США пришло сообщение из Риги («ввиду интереса, проявленного американскими строительными концернами»), что создано Управление ударного строительства Московского метрополитена (Метрострой) и уже начаты работы[154]. Скрупулезный сотрудник, составлявший эту докладную записку, сообщал также, в порядке отступления, что в феврале 1930 года Павел Роттерт, назначенный теперь начальником строительства московского метро, ранее «ездил в США в качестве представителя Днепровского комбината для знакомства с методами строительства гидроэлектростанций»[155]. Хотя для Вашингтона интерес представляла прежде всего сама поездка Роттерта в США, работник миссии невольно указал на существовавшую тесную связь между строительством крупных промышленных объектов в годы первой пятилетки и более поздней реконструкцией Москвы. В 1930-е годы советские специалисты вроде Роттерта, ранее руководившие работами на крупных промышленных объектах на периферии, плавно переводились на должности, связанные с управлением масштабными инфраструктурными и политически значимыми столичными проектами.

Шестнадцатого ноября 1933 года правительство США положило конец политике непризнания. Отныне все документы, касавшиеся дел в СССР, отправлялись в Госдепартамент напрямую из Генерального консульства США в Москве. В мае 1934 года Вашингтон получил от Дж. Хансона, нового генерального консула, докладную записку о Дворце Советов. Через несколько месяцев после утверждения окончательного проекта дворца Хансон посетил начальника строительства Василия Михайлова на его рабочем месте в центре города. Михайлов показал Хансону проект и чертежи и «доверительно сообщил ему, что для успешного осуществления этого проекта потребуется получить необходимое оборудование и техническую помощь из-за рубежа»[156]. Хансон докладывал, что пока Михайлов в основном занимается не дворцом, а «управлением делами, связанными с Днепровским комбинатом»[157] – гидроэлектростанцией на Днепре. Работой на Днепрогэсе, замечал Хансон, Михайлову предстояло заниматься еще год, после чего советский руководитель собирался «съездить в Соединенные Штаты для знакомства со строительными методами». Хансон упоминал, что Михайлов обращался с ним очень любезно: «Когда мы прощались, он пригласил меня посетить Днепровский комбинат»[158]. Как и Роттерт из Метростроя, Михайлов перешел от строительства гидроэлектростанции на плотине к социалистической реконструкции Москвы. В итоге Михайлов так и не поехал в США, но весной и летом 1934 года его подчиненные составляли бюджет и оформляли визы для сотрудников УСДС, которым предстояло отправиться в первую командировку в Америку.

Команды советских архитекторов и инженеров, побывавшие в США в 1934-м, а потом и в 1935 году, искали специалистов, которые помогли бы им в осуществлении особого проекта, не имевшего отношения ни к промышленности, ни к сельскому хозяйству. Тем не менее они обратились за помощью к тем же международным организациям, которые уже привлекались для выполнения задач первой пятилетки. Давнее уважение к американским достижениям распространялось не только на технологии, но и на управленческий опыт[159]. Важнейшим связующим звеном между СССР и США служила торговая корпорация Амторг. Основанный в 1924 году и имевший головную контору в Нью-Йорке Амторг, строго говоря, являлся американской корпорацией, но в деловых сношениях с США он выступал представителем советского правительства[160]. В качестве продавца советских товаров на американском рынке Амторг конкурировал с другими американскими компаниями. Занимая здание на углу Пятой авеню и 29-й улицы в центре Манхэттена, Амторг размещал объявления с рекламой русских стеклянных изделий, бухарских ковров, а также (до 1933 года) вел кампанию, призванную убедить правительство США признать СССР[161]. Зато в качестве покупателя Амторг не имел конкурентов в лице других советских агентств. Как написал в 1943 году Э. К. Роупс из Министерства торговли США, Амторг «представлял собой единого массового закупщика, и иногда его заказы, особенно на продукцию некоторых предприятий, являются единственными крупными заказами»[162]. Именно через Амторг американские компании вели переговоры о предоставлении СССР технической помощи в годы первой пятилетки, и через Амторг представители УСДС налаживали связи с американскими архитектурными и инженерными кругами. Амторг, располагавшийся на Манхэттене, был на редкость удачным местом встречи сотрудников УСДС с американскими архитекторами и инженерами, строившими небоскребы.

В сентябре 1935 года Петр Богданов, возглавлявший Амторг в 1930–1934 годах, выступил перед слушателями из СССР с докладом о своем недавнем опыте, полученном в США. «Суть американского успеха – простота и удобство, – заявил Богданов. – Это способность решать задачи самым простым и удобным путем, с наименьшими затратами средств и труда и с наибольшими результатами»[163]. И Богданов, инженер по образованию, привел в пример Эмпайр-стейт-билдинг:


Из окна моего кабинета на семнадцатом этаже одного из небоскребов на Пятой авеню я мог наблюдать за строительством самого большого здания в мире – Эмпайр-стейт-билдинг. И каждый день в определенные часы грузовики привозили отдельные металлические конструкции, уже соединенные болтами. Их подхватывал простейший кран и поднимал на нужную высоту. Стройплощадка никогда не загромождалась, и строительство никоим образом не мешало потоку пешеходов по тротуару.
Но однажды я заметил, что люди поднимают доски вручную. Начиная от самой земли, они передавали их с этажа на этаж, да так, что невозможно было рассмотреть, как именно это получается. Присмотревшись внимательнее, я заметил, что на каждом этаже стоят рабочие и передают доски вверх. Казалось бы, нужно было соорудить специальную и очень сложную машину, которая поднимала бы эти доски механически, но, так как доски используются очень редко, американцы прибегли к самому верному методу. Они расставили где нужно двадцать рабочих и справились с задачей всего за полчаса. Американцы не постеснялись использовать ручной труд на такой высокомеханизированной стройке, потому что в данном случае ручной метод оказался самым разумным. Вот что я имею в виду, говоря о простоте в решении задач[164].


Независимо от того, верное ли представление о разумных методах работы составил Богданов, глядя с 17-го этажа Амторга, доказательство успеха американцев могли собственными глазами увидеть и Богданов, и многие другие: небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг, открывшийся в мае 1931 года, был возведен в рекордный срок[165].

Перед тем как Богданова отозвали с поста в Нью-Йорке обратно в Москву, он помогал организовать визит представителей УСДС в США в 1934 году[166][167]. Под руководством Богданова Амторг провел переговоры с американскими компаниями, которые, как ожидалось, могли оказать услуги и техническую помощь при строительстве Дворца Советов. Помимо посреднической функции в переговорах и денежных расчетах с американскими фирмами, Амторг играл важную роль в передаче информации. Когда начались работы на стройплощадке Дворца Советов, Амторг помогал поддерживать связь между московской площадкой и фирмой Moran & Proctor в Нью-Йорке. И конечно же, в Амторге переводили с русского на английский важные письма, в которых советские инженеры задавали своим американским контрагентам вопросы, касавшиеся текущих работ. А затем отсылали в Москву переведенные на русский ответы. Таким образом, Амторг занимался не просто организацией переговоров – он служил еще и чрезвычайно важным узлом в передаче технических и культурных знаний.

Осенью 1934 года все три архитектора Дворца Советов – Иофан, Щуко и Гельфрейх (и с ними инженер УСДС Василий Николаев) – выехали на поезде из Москвы в Западную Европу. Они посетили Берлин, Лейпциг, Париж и Лондон, а затем продолжили путь по океану, направляясь в Соединенные Штаты[168]. Главная цель этой первой поездки состояла в том, чтобы, уже учитывая особенности проекта Дворца Советов, ознакомиться с современными американскими методами строительства[169]. Группе было поручено изучить последние достижения в области сооружения фундаментов, изготовления стальных каркасных конструкций, акустики и стройматериалов[170]. В марте 1934 года инженерный отдел УСДС составил примерный план маршрута предстоящей поездки. Согласно этому плану группа должна была проехать Америку эпохи Великой депрессии вдоль и поперек, посетить важнейшие стройки и проконсультироваться со специалистами в Вашингтоне, Филадельфии, Детройте, Чикаго, Атлантик-Сити и – самое главное – в Нью-Йорке[171]. Инженерный отдел УСДС проинструктировал делегацию (названную Архитектурно-технической комиссией): детально изучить два-три крупных строительных объекта и три-четыре предприятия, снабжающие американскую строительную индустрию материалами и запчастями. Делегация должна была провести около десяти консультаций с американскими инженерами, учреждениями и фирмами по вопросам, касавшимся материалов и методов, которые предстояло применять в строительстве Дворца Советов. В частности, инженерам УСДС нужно было выяснить, какие именно конструкции следует использовать при возведении башни дворца, которую будет венчать огромная статуя Ленина. Они также хотели удостовериться в том, что их планы сооружения фундамента, геотехнические и электротехнические расчеты и планы сборки стального каркаса будущего здания основаны на новейших строительных методах.

Архитектурно-техническая комиссия отправилась в поездку в сентябре 1934 года, имея с собой около 26 тысяч долларов (с поправкой на инфляцию сегодня это составило бы около полумиллиона долларов) на расходы: проживание в гостиницах, питание, аренду автомобилей и оплату профессиональных консультаций[172][173]. Членам комиссии был выдан список конкретных зданий, которые следовало посетить во время поездки. В округе Колумбия это были здание Капитолия и моногород Национального бюро стандартов – государственный жилой комплекс, спроектированный в годы Первой мировой войны. В Детройте им предстояло осмотреть Фишер-билдинг, здания Юнион-Траст и Дженерал-Моторс; в Чикаго – Трибьюн-тауэр и, конечно, павильоны, построенные для проведения всемирной выставки «Столетие прогресса»[174]. Первым в плане значился Нью-Йорк, именно там находилось наибольшее количество зданий, обязательных для осмотра. Перечень этих зданий возглавляли Эмпайр-стейт-билдинг и Радио-сити, в то время еще строившийся, за ними следовали Крайслер-билдинг, Вулворт-билдинг и Муниципальное здание Манхэттена. Поскольку проект Дворца Советов ставил ряд сложных задач в области акустики и освещения, в список были включены также крупные американские кинотеатры. В конце концов, Дворец Советов задумывался как главная сцена, где советское правительство будет выступать перед народом. Если в первоначальных указаниях к конкурсу говорилось, что Большой зал Дворца должен вмещать 15 тысяч человек, то затем его размеры решили увеличить – вместимость должна была составить более 20 тысяч человек. Большой зал (огромный купольный амфитеатр) мыслился как основание башни-пьедестала для колосса Ленина[175]. Как объяснял позднее руководитель УСДС, «одной из самых трудных [задач], которые предстояло решить при проектировании Дворца Советов», было «устранение эха» в Большом зале[176]. В поисках нужных образцов комиссия посетила в Нью-Йорке кинотеатры «Парамаунт», «Рокси» и «Эрл Кэррол», проконсультировалась со специалистами компаний Bell и Western Electric[177].

Однако вопросы акустики и освещения, занимавшие членов Архитектурно-технической комиссии, были на втором плане по сравнению с познаниями о возведении фундаментов, которые им предстояло раздобыть. В октябре 1934 года комиссия подписала с фирмой Moran & Proctor предварительный договор, в который вошли обзор, или «критика», плана, уже подготовленного советскими инженерами, а также наброски двух новых планов. Первый из этих двух планов предусматривал применение «новейших методов и оборудования», второй же являлся более дешевым вариантом, позволявшим «провести работы без необходимости использовать дорогое оборудование»[178]. Из отчетов московских инженеров, работавших над Дворцом Советов, понятно, что они уже обладали передовыми знаниями в своей области. В 1935 году инженерная команда УСДС отправила в Moran & Proctor пространный отчет о работах, уже проведенных на стройплощадке для исследования типов почв на участке и для определения на основе полученных данных организации и технологии предстоящих строительных работ[179]. Из документов, присланных в Нью-Йорк, явствует, что, помимо понимания механики грунтов, московский коллектив использовал современные методы инженерного руководства. Например, среди присланных в Нью-Йорк материалов были ленточные диаграммы Ганта, иллюстрировавшие графики работ. Кроме того, при рытье котлована, которое уже шло в Москве в 1935 году, использовались как иностранные, так и советские машины: рядом с экскаваторами немецкой фирмы Orenstein & Koppel там работали и экскаваторы завода «Машиностроитель»[180]. Советские инженеры не были новичками, но они были убеждены, что для возведения такого масштабного здания, как Дворец Советов, необходимы технические знания и управленческие стратегии, которые появились в США в процессе работы над объектами похожей сложности. И в США, и в СССР 1930-е годы были десятилетием больших строек. Переходя от плотин и мостов к небоскребам, американские и советские инженеры и архитекторы стремились преодолеть границы прежних достижений и брались за крупные строительные проекты, часто имевшие не только функциональное применение, но и символическое значение. Карлтон С. Проктор, привлеченный УСДС к работе над московским дворцом, принадлежал к числу лучших в мире экспертов в области масштабного строительства. В 1930-е годы его фирма, основанная в 1910 году и специализировавшаяся на строительстве оснований и фундаментов, участвовала и в работе над крупными объектами в США. Среди них был мост Джорджа Вашингтона, возведенный в 1931 году, тоннель Линкольна (1930 и 1937), плотина Гувера над рекой Колорадо (1937), зона Всемирной выставки в нью-йоркском парке Флашинг (1939), а также мост Золотые Ворота и мост между Сан-Франциско и Оклендом, построенные в 1933 и 1934 годах соответственно[181]. Помимо московского Дворца Советов, в 1935 году фирма Moran & Proctor участвовала в строительстве судоверфи для United Fruit Company в Панаме и плотины над каньоном Мальпасо в Перу (завершены в 1936 году)[182]. В сентябре 1935 года в приказе с грифом «совершенно секретно» председатель Совнаркома Молотов одобрил выплату 18 тысяч долларов фирме Moran & Proctor за помощь в строительстве фундамента для Дворца Советов[183].

На протяжении следующих месяцев Проктор и его команда консультировали относительно Дворца Советов, основываясь на определенных представлениях, сложившихся у фирмы благодаря накопленному опыту работы, прежде всего в Америке. Рекомендации Moran & Proctor основывались на знании американского оборудования, которое сотрудники компании советовали приобрести УСДС[184]. Еще они подсказали способы ускорить продвижение работ. По мнению американских инженеров, рытье котлована можно было бы закончить быстрее, если ввести в план материально-технического снабжения некоторые дополнительные шаги[185]. В Moran & Proctor исходили из предположения, что время и скорость важны, и это действительно было так, хотя в СССР, конечно, руководствовались иными соображениями, чем в Америке. Если в США инвесторы запрашивали у инженеров способы ускорить строительство, чтобы быстрее вернуть вложенные средства и получить прибыль, то в СССР эта логика не работала. Проктор, вернувшись в 1935 году из Москвы, в заявлении для прессы разъяснил эту разницу. Сообщив, что строительство Дворца является частью обширной программы модернизации и реконструкции, развернутой в Советском Союзе, Проктор заметил: «Мы [американцы] не можем позволить себе таких строек. Для них же [советских людей] возведение такого здания имеет экономическое оправдание. Им нужно преодолевать комплекс неполноценности русского крестьянина. И они это делают»[186]. Несмотря на эти очевидные различия между обстановкой в США и СССР, с точки зрения инженерного дела подход к московскому проекту не слишком отличался от того подхода, который был бы применен в Нью-Йорке. Например, в Moran & Proctor порекомендовали сделать для Дворца Советов круглую фундаментную подушку наподобие той модели, которую они использовали десятью годами ранее для строительства здания Нью-Йоркского окружного суда в центре Манхэттена[187].

Проктор был похож на многих других американских экспертов, имевших связи с Советским Союзом в межвоенный период. Он подходил к работе на СССР с сознанием превосходства и технического мастерства собственной страны по сравнению с развивающейся, но все еще «отсталой» Россией. Выступая перед американскими журналистами, Проктор лестно отозвался об Иофане и его команде инженеров. Еще до поездки в Москву в 1935 году он с энтузиазмом говорил о строительстве дворца и о том, как он продемонстрирует свой опыт на стройплощадке в Москве. «Учитывая сложность поставленных задач, с подготовительной работой по исследованию подпочвы советские инженеры справились отлично» – сообщил он газете New York Herald Tribune незадолго до отъезда в Москву[188]. Однако, будучи выпускником Принстонского университета, Проктор был связан с такими кругами, где было принято глумиться и над Советским Союзом, и над замыслом дворца. В выпуске от 1 июля 1935 года еженедельник Princeton Alumni Weekly сообщил об участии Проктора в этом проекте. «Восьмого мая Проктор отплыл в Россию, чтобы построить чудовищное здание для советского правительства, – сообщало издание для выпускников Принстона. – Совсем рядом с Кремлем, на Красной площади в Москве, Карлтон собирается воздвигнуть гигантскую махину, куда без малейшего преувеличения влезло бы несколько зданий величиной с Эмпайр-стейт-билдинг. Зачем усатым любителям водки вздумалось возвести у себя такую Вавилонскую башню – большая загадка и для Карла, и для нас»[189]. Хотя в публичных заявлениях Проктор высказывался о своем московском опыте, как правило, гораздо дипломатичнее, издевательское замечание Princeton Alumni, вероятно, было не так уж далеко от его собственного мнения. Спустя годы Проктор сделался убежденным антикоммунистом. В 1951 году в торжественной речи при вступлении в должность президента Американского общества инженеров-строителей Проктор призвал американских инженеров «бороться с этатизмом и нетерпимостью, которые делают нас уязвимыми для коммунистических идей»[190]. Объясняя свой призыв опытом пребывания в Москве в 1930-е годы, Проктор замечал:


С тех пор как 22 года назад в частных беседах в Москве мне указывали, что наше общество – одно из самых подверженных коммунистическому влиянию, потому что в нашей стране имеются величайшие крайности в религиозной, расовой и групповой нетерпимости, с тех пор я все время стараюсь обращать внимание инженеров на то, что они обладают способностью противиться нетерпимости во всех ее формах[191].


Хотя все эти отношения после 1945 года стремительно вели к риторике холодной войны, в межвоенный период между советскими экспертами и их зарубежными коллегами еще существовало сотрудничество и, в некоторых случаях, даже дружба. И проект Дворца Советов, и советская делегация, приехавшая в США в 1934 году, вызывали значительный интерес у американцев – как в техническом сообществе, так и среди журналистов. Скандал вокруг Гектора Гамильтона, вспыхнувший в 1932 году, быстро затих, и вскоре в главных американских газетах стали выходить материалы, в которых о дворце рассказывалось в самом благожелательном и восхищенном тоне. В 1934 году, когда Иофан с коллегами находился в Нью-Йорке, New York Times сообщала, что Архитектурная лига Нью-Йорка устроила в честь советских коллег торжественное чаепитие. Группу из СССР тепло принял Ральф Т. Уокер, тогдашний председатель нью-йоркского филиала Американского института архитекторов; сам проект Дворца Советов он похвалил как «волнующий и будоражащий воображение»[192]. В 1935 году New York Times, напечатав статью под заголовком «Строительство огромного дворца в Москве осуществимо», публично объявила об участии американцев в этом проекте и сообщила, что строителей Дворца консультировал Проктор и счел их планы здравыми и осуществимыми[193]. В более позднем выпуске журнала Mechanix Illustrated Дворец Советов изображался (на рисунке Дугласа Рольфа, илл. 2.6) в одном ряду с самыми высокими в мире зданиями. Этот рисунок запечатлел дерзновенность и сенсационность, характерные для подобных масштабных и сложных сооружений межвоенного периода. Прямо над колоссом Ленина пролетает DC-4 – самолет, который часто использовался во время Второй мировой войны, но в 1939 году еще только проектировался.



Илл. 2.6. Самое высокое здание в мире. Рисунок Дугласа Рольфа



Нам трудно смотреть на замысел Дворца Советов такими глазами, ведь это здание сегодня вызывает чаще всего только смех, потому что ассоциируется с провалом советского проекта. По замечанию Сьюзен Бак-Морсс, дворец стал «типичным примером сталинской монументальности, визитной карточкой архитектуры при диктатуре»[194]. Однако в свое время Дворец Советов воспринимался как одно из многих масштабных сооружений эпохи. В 1930-е годы многим казалось, что его возведение и возможно, и даже желательно. По словам Ральфа Уокера, дворец будоражил воображение. Шумиха, окружавшая строительство этого здания, была в 1930-е годы частью общего восхищения масштабными стройками, которые демонстрировали мужество и мощь мировых цивилизаций. Не всем была по вкусу выбранная эстетика: увидев в New York Times изображение проекта-победителя, группа американских рабочих написала в ЦИК СССР письмо, умоляя «отказаться от этого чудовища… [этого] ублюдка из ублюдков», который «омрачал их веру в успех государства рабочих», но почти никто не спорил с тем, что монументальность необходима[195].

В 1935 году, вернувшись в Москву, Иофан подготовил отчет о результатах первой заграничной поездки Архитектурно-технической комиссии. Исходя из увиденного, комиссия пришла к убеждению, что «именно американская техника является для нас наиболее приспособленной по своим темпам, комплексному решению проблем и четкости проведения работ при постройке самого сооружения и на предприятиях, обслуживающих строительство»[196]. Готовясь к работам, которые УСДС должно было проделать для строительства фундамента и для решения вопросов, связанных с акустикой, лифтами и кондиционированием воздуха, а также со многими другими элементами проекта здания, Иофан продолжал переписываться с многими специалистами, с которыми он познакомился в США: обсуждал с ними конкретные темы, задавал новые вопросы, а иногда просто благодарил. В апреле 1935 года Иофан написал в Детройт Альберту Кану и спросил его совета: стоит ли нанимать одного американского специалиста по освещению? Дело в том, что до этого он получил письмо от Стэнли Маккэндлесса, преподавателя с факультета драмы Йельского университета, которого, по его словам, «очень интересовал Дворец Съездов»[197]. Кан порекомендовал ознакомиться с новыми работами по освещению, посоветовал не нанимать Маккэндлесса и обратился от имени Иофана в Национальную ассоциацию электрического освещения Кливленда, пообещав сообщить сразу же, как только оттуда ответят[198]. В мае 1935 года Иофан написал Джону Р. Тодду, управляющему из строительной империи Джона Д. Рокфеллера в Нью-Йорке: «Я с большим удовольствием вспоминаю время, проведенное в вашей компании. Сейчас проект Дворца Советов детально дорабатывается, и нам очень пригождаются ваши авторитетные и дельные советы»[199]. Иофан также передавал искрений привет и добрые пожелания от Щуко, Гельфрейха и Николаева. Со своей стороны, Тодд прислал теплый ответ из своей конторы в небоскребе Рокфеллер-Плаза[200].

До того как пришел ответ Тодда, Иофан получил отдельное письмо от его сына Уэбстера Б. Тодда. Уэбстер тоже работал на Рокфеллера – руководил строительством Радио-сити (который сейчас называется Рокфеллеровским центром) между Пятой и Шестой авеню в Нью-Йорке. «Прошлой осенью, когда ваша группа побывала здесь, – писал Тодд-младший Иофану в письме от 6 июня 1935 года, – мы имели удовольствие показать вам Рокфеллеровский центр». Уэбстер напоминал Иофану, что в ту пору только начиналась работа над фундаментом и стальными конструкциями 38-этажного небоскреба. «Теперь здание завершено, и я подумал, что вам может быть интересно узнать, сколько времени ушло на окончание работ и заселение контор», – писал Уэбстер Тодд. И приводил данные: 136 рабочих дней от установки стальных каркасов до введения здания в эксплуатацию. «Возможно, эти данные покажутся вам скучными, – продолжал он, – но вы и ваши коллеги проявляли такой интерес и такое воодушевление, что я позволил себе прислать вам эту информацию. Пожалуйста, передавайте сердечный привет и добрые пожелания остальным членам вашей комиссии»[201]. Иофан живо откликнулся, выразил восхищение молниеносным завершением строительства Рокфеллеровского центра и написал, что вспоминает свой визит в Нью-Йорк «с большим удовольствием»[202].

То, что Иофан и другие члены Архитектурно-технической комиссии обзавелись в Нью-Йорке (и даже в близких к Рокфеллеру кругах) друзьями и связями, вовсе не так удивительно, как может показаться. Во-первых, у делегации был там, можно сказать, «свой человек» в лице Вячеслава Олтаржевского, в США ставшего Уолтером Олтаржевски. В начале 1920-х годов Олтаржевский работал в Москве под началом Алексея Щусева, а в 1924 году уехал из СССР в Нью-Йорк изучать передовые строительные технологии. Вначале Олтаржевский нашел работу в фирме Helmie & Corbett, а затем – в мастерской Уоллеса К. Харрисона. С 1931 года он участвовал в строительстве Рокфеллеровского центра[203]. Но еще важнее то, что, несмотря на языковые трудности и некоторые довольно ощутимые культурные различия, Иофана, Щуко и Гельфрейха объединяло с архитекторами нью-йоркских небоскребов 1930-х годов главное – любовь к архитектурной работе. Все эти люди получили похожее образование, причем многим в юности довелось поучиться в Италии или Франции. Отношения, завязавшиеся между ними в 1930-е годы, оказались дружескими и были основаны на взаимопонимании. Конечно, это не значило, что Иофан и его команда смотрели на Америку некритичным взглядом.

После возвращения Иофан описал свои впечатления от поездки в Нью-Йорк и другие американские города в ряде очерков и опубликовал их в 1935–1936 годах. В них Иофан критически высказывался об американских больших городах вообще и о Нью-Йорке, торопливо и бездумно застроенном небоскребами, в частности. Однако не стоит забывать, что это мнение Иофана разделяли и некоторые из его знакомых американцев. Вернувшись в Москву в 1935 году, советский архитектор выступил с теми же антиурбанистскими идеями, которые в США высказывали известный социолог и культуролог Льюис Мамфорд и знаменитый архитектор Фрэнк Ллойд Райт.

Противоборство влияний в Москве

В 1920–1930-е годы научно-технический обмен был важной частью самоформирования и самопонимания Советского Союза. Члены УСДС, многие из которых ранее работали над масштабными промышленными объектами первой пятилетки, даже не сомневались в том, что социалистическая реконструкция Москвы будет проходить с привлечением западной – в том числе американской – технической помощи. Отчасти это представление объяснялось практикой, применявшейся в 1930-х, но еще и общим культурным подходом того времени, когда власти благосклонно смотрели на иностранные идеи и связи с заграницей. Катерина Кларк называла это десятилетие эпохой Великой Апроприации. По замечанию Кларк, «Москва апроприировала различные элементы как в пространстве (поглощая современные тенденции западной, главным образом европейской, а также американской культуры), так и во времени (обращаясь к русской и европейской культуре прошлого»[204]. Наглядным примером этой двойной апроприации, как отмечает Кларк, являлся Дворец Советов, в котором слились два влияния – американское и итальянское.

В 1935 году, после поездки в США, Иофан замечал в очерке, опубликованном в «Правде»: «Куда бы я ни ездил, что бы ни осматривал, ко всему я подходил с определенной точки зрения: что из всего этого надо „завезти домой“, в Советский Союз»[205]. Похожими инстинктами руководствовался и Владимир Щуко. В статье для журнала «Архитектура СССР», тоже написанной после поездки 1934 года, Щуко заявлял: «Америка может много дать нашим архитекторам в отношении строительной техники, умения пользоваться строительными материалами и вообще в отношении смелых решений архитектурных проблем»[206]. Однако в области эстетики, предупреждал Щуко, американских веяний следует избегать. Члены Архитектурно-технической комиссии УСДС возвращались из США через Италию и провели в этой стране несколько недель, заново знакомясь с образцами классического зодчества. Например, они побывали в Помпеях и Геркулануме. В молодости, до революции, Иофану и Щуко довелось жить, учиться и работать в Италии[207]. И вот теперь, вновь оказавшись там уже в составе комиссии, они осмотрели амфитеатр в Капуе («один из самых больших» в мире, как написал потом Иофан в отчете для Молотова) и мраморные карьеры в Карраре[208]. Щуко, учившийся в Италии в 1905 году, очень радовался новой встрече с этой страной. Позднее он вспоминал: «Проезд на обратном пути через Италию, после двадцатилетнего перерыва, еще лишний раз подтвердил мое мнение, что учиться нашей молодежи архитектуре как искусству можно и должно только в Италии на лучших образцах классической архитектуры»[209]. Члены Архитектурно-технической комиссии прошлись по улицам Рима, Флоренции и Неаполя и таким образом стряхнули с себя остатки американского влияния, и в начале 1935 года вернулись в Москву. «Сердце переполнилось гордостью, – писал Иофан в заметке для „Правды“, – когда я впервые спустился в наш метрополитен. Поразительно красивое и огромное сооружение!» По его мнению, унылая нью-йоркская подземка не шла с ним ни в какое сравнение[210].

Критикуя Нью-Йорк, Иофан и другие советские архитекторы 1930-х годов обращались к идеям и средствам выражения, которые начали накапливаться в русской литературе еще несколько десятилетий назад. Подобно Иофану и его комиссии в 1934 году, русские и советские писатели давно уже восхищались американскими большими городами и одновременно ужасались им[211]. К числу этих произведений относились очерк Максима Горького «Город Желтого Дьявола» (1906), цикл стихотворений Маяковского «Мое открытие Америки» (1925) и книга путевых очерков Ильи Ильфа и Евгения Петрова, рассказывавшая об их поездке по Америке и опубликованная в 1936 году[212]. Во всех этих произведениях описания жизни в Нью-Йорке служили топливом для критики американских капиталистических ценностей вообще. На заре ХХ века Горький писал:


Это – город, это – Нью-Йорк. На берегу стоят двадцатиэтажные дома, безмолвные и темные «скребницы неба». Квадратные, лишенные желания быть красивыми, тупые тяжелые здания поднимаются вверх угрюмо и скучно. В каждом доме чувствуется надменная кичливость своею высотой, своим уродством. В окнах нет цветов и не видно детей… Войдя в него, чувствуешь, что ты попал в желудок из камня и железа, – в желудок, который проглотил несколько миллионов людей и растирает, переваривает их[213].


Двумя десятилетиями позже Ильф и Петров, всенародно любимые советские сатирики, приняли от Горького эстафету и тоже обрушились с критикой на Нью-Йорк, переживавший пору депрессии:


Первое впечатление от Нью-Йорка: чересчур большой, чересчур богатый, чересчур грязный и чересчур нищий. Все чересчур. Слишком много света на одних улицах и слишком мало на других.
…Американцы думают, что их техника поднялась на необыкновенную высоту благодаря преимуществам общественного строя Штатов. А на самом деле американская техника давно уже нуждается в другом строе жизни. Об этом свидетельствуют пустующие небоскребы и работающие по три дня в неделю фабрики[214].


По этой логике, американская техническая подкованность, безусловно, впечатляла, но все портил «одуряющий общественный строй»[215]. А раз американское развитие зашло в тупик, Советскому Союзу предстояло взять на себя руководящую роль во всех областях, включая архитектуру и градостроительство[216]. Нужно было объединить классические традиции с американскими технологиями под знаменем социалистического развития, а образцом для подражания сделать Москву.

Хотя советские архитекторы 1930-х годов часто высказывали те же критические замечания, какие сформулировали Горький, Ильф и Петров, они нередко опирались на собственное знакомство с Америкой эпохи Великой депрессии и на тексты, написанные самими американцами. Высказывания о том, что американская модель градостроительства изжила себя, в то время можно было найти прежде всего в сочинениях Льюиса Мамфорда и Фрэнка Ллойда Райта, чьи имена и работы были хорошо известны советским зодчим той поры. Фрэнк Ллойд Райт был знаком с архитектурной ситуацией Москвы – он приезжал в 1937 году на Первый Всесоюзный съезд советских архитекторов[217]. Мамфорд же не имел с Советским Союзом непосредственных отношений, зато в Москве знали его книгу. В 1936 году издательство Академии архитектуры СССР выпустило перевод на русский написанной в 1924 году книги Мамфорда Sticks and Stones[218][219]. В этой работе Мамфорд осветил историю развития архитектуры в США от лесных хижин первых колонизаторов-европейцев до небоскребов. Советский историк и теоретик архитектуры Давид Аркин, написавший предисловие к русскому изданию книги Мамфорда, так характеризовал ее: «Она представляет собой прежде всего памфлет, в котором тема архитектуры служит лишь начальным мотивом для более обширной темы – для анализа и критики всей культуры американского капитализма»[220]. По всей видимости, Мамфорд подтверждал представление советских читателей о том, что именно капитализм превращает американские города в сущий ад.

В 1936 году Иофан опубликовал статью, материалом для которой послужила не только его поездка в США и Италию в 1934 году, но и более давний опыт, ведь он провел в Риме больше десяти лет, работая по специальности. (Иофан вернулся из Италии в Советский Союз в 1924 году) Целью статьи было дать исторический обзор архитектурных достижений в Америке и Италии, а также указать на «богатейший строительный опыт» современных США и отметить «ряд интересных моментов архитектурно-строительного дела в Италии»[221]. Завершая большой раздел статьи, посвященный американским небоскребам, Иофан цитировал описание небоскребов из недавно вышедшего русского издания книги Мамфорда:


Не приходится останавливаться на том, насколько эти ужасные подавляющие колоссы угнетают крошечных людей, торопливо снующих в их тени, и лишают их последней капли человеческого достоинства. Здание, которое нельзя охватить одним взглядом, здание, которое превращает прохожего в пылинку, кружащуюся в вихре движения, здание, лишенное всякого подкупающего изящества или законченности во внутреннем своем оформлении, за исключением безукоризненных уборных, – в каком смысле, спрашиваю я, такое здание является выражением архитектурного искусства или как может одна только техника его строительства вызвать к жизни большой стиль![222]


Воздав должное Мамфорду («интересный и тонкий ценитель архитектуры»), Иофан использовал его проклятия в адрес американской архитектуры, чтобы подкрепить собственные суждения. Противопоставляя американский город советскому, Иофан заявлял, что главное отличие заключается не в строительных предпочтениях или методах, а в масштабе и охвате градостроительства. «Для нас [советских людей] город – это грандиозный комплекс, все части которого находятся во взаимозависимости»[223]. Как утверждал Иофан, преимущества небоскреба могли бы по-настоящему проявиться лишь в сочетании с социалистическими принципами планировки городов. Огромный потенциал, заложенный в монументальном здании этого типа, по мысли Иофана, можно осуществить лишь в условиях социалистического города.

Был в Нью-Йорке один небоскреб, о котором Иофан отзывался положительно. В своей статье 1936 года – как и в 1934 году, когда Архитектурно-техническая комиссия посещала Нью-Йорк, – он уделил особое внимание Рокфеллеровскому центру. Как докладывали позже члены комиссии, поскольку работа над строительством этого комплекса еще шла, им удалось собственными глазами увидеть его организационную сторону[224]. Хотя мюзик-холл Радио-сити, который величиной напоминал меньший из двух предусмотренных проектом залов Дворца Советов, служил важным образцом устройства акустических и осветительных систем, наибольший интерес для комиссии представлял все же высокий Рокфеллеровский небоскреб, находившийся в центре обширного комплекса и называвшийся тогда Ар-Си-Эй-билдинг. Спроектированный Реймондом Худом, этот небоскреб во многих отношениях был ближайшим аналогом Дворца Советов. В этом монументальном сооружении размещались учреждения и зрительные залы (что предусматривал и план Дворца), а также рестораны, магазины и радиовещательные студии. Уступчатый фасад, как и роскошное оформление интерьера и экстерьера – наличие скульптур, мозаик и фресок, – тоже роднили это высотное здание с московским дворцом[225]. В настенных росписях, скульптурах и фризах, которыми украшались тогда внутренние и наружные стены Ар-Си-Эй-билдинг и других зданий, входивших в комплекс, внимание Иофана, Щуко и Гельфрейха наверняка привлекла коммунистическая символика, которую исподтишка внесли туда нанятые для выполнения работ левацки настроенные художники. Члены Архитектурно-технической комиссии приехали в Нью-Йорк вскоре после того, как фреска «Человек на распутье», созданная Диего Риверой, была спешно уничтожена кувалдами. Но произошло это совсем недавно, и, можно не сомневаться, до ушей советских делегатов долетели отголоски скандала, вызванного тем, что над входом в Рокфеллеровский центр оказался огромный портрет Ленина и изображение первомайской демонстрации на Красной площади[226]. Но, что важнее всего, Иофан усмотрел в Рокфеллеровском центре резкую критику в адрес американского урбанизма. В отличие от общего облика Нью-Йорка, где небоскребы «виднеются на горизонте в фантастическом беспорядке» и «в огромном большинстве носят коммерческо-рекламный характер», в Рокфеллеровском центре Иофан заметил планировочные элементы, близкие тем градостроительным принципам, которым все больше отдавали предпочтение в СССР. Как писал Иофан в статье для «Правды» в 1939 году, в «Радио Сити… чувствуется попытка создать ансамбль»[227].

Ближе к концу 1930-х годов в архитектурных дискуссиях в Москве все чаще рассуждали об «ансамбле». Давид Аркин объяснял одному американскому коллеге в ходе бурной переписки, которая велась между США и СССР в военные годы:


Отличительная черта архитектурного дела в нашей [советской] стране – его тесная связь с планировкой городов. Здесь от архитектора требуется умение проектировать не просто отдельные жилые и общественные здания, но и целые улицы, целые кварталы и города. Наша цель – создание единых архитектурных «ансамблей» в наших городах. Это особенно важно теперь, когда многие наши большие и малые города разрушены дотла фашистскими захватчиками[228].


В послевоенный период создание ансамбля стало, по словам советских зодчих, «одной из важнейших творческих проблем социалистического реализма»[229]. А в 1947 году, когда Совет Министров СССР выпустил постановление о возведении в Москве еще восьми небоскребов – так, чтобы Дворец Советов являлся девятым и самым высоким подобным зданием в центре столицы, – в основу этого замысла был положен именно принцип ансамбля.

После 1935 года уже ни одна комиссия УСДС не ездила в Америку – не потому, что никто не изъявлял желания. В конце 1937 года руководство УСДС обратились к Молотову с письменной просьбой отправить группу специалистов, работающих над Дворцом Советов, в трехмесячную поездку по США. Эта просьба так и не была удовлетворена[230]. Годом позже, в 1938-м, уже сам Иофан написал Молотову из Нью-Йорка, где он наблюдал за возведением спроектированного им советского павильона очередной Всемирной выставки. Иофан настоятельно просил Молотова разрешить УСДС снова откомандировать в Америку группу специалистов[231]. Но снова не было ничего сделано, чтобы эта поездка состоялась. В 1938 году внимание московских функционеров было поглощено совсем другими событиями – такими, которые, похоже, начисто исключали дальнейшую возможность международного сотрудничества.

Террор

УСДС не обошла стороной волна насилия, которая в конце 1930-х годов прокатилась по всему Советскому Союзу. Чисткам подверглись и начальники, и сотрудники из разных отделов этой организации, и после ареста Василия Михайлова в июне 1937 года УСДС на четыре месяца осталось без руководителя[232]. Через три месяца Михайлов был обвинен во «вредительстве и участии в контрреволюционной террористической организации» и расстрелян[233]. Над Андреем Никитичем Прокофьевым, сменившим Михайлова в октябре 1937 года, со временем тоже нависла угроза ареста[234]. Через несколько месяцев после того как Прокофьева поставили во главе УСДС, его подчиненные стали писать Молотову и Сталину письма, в которых обвиняли начальника в грубости, кумовстве и «зажиме самокритики»[235]. В 1938 году Молотов распорядился, чтобы в отношении Прокофьева провели негласную проверку[236]. Вскоре многие из окружения нового начальника оказались арестованы, в том числе его непосредственный помощник и другие сотрудники, которых он привел в УСДС со своего прежнего места работы в тресте «Строитель»[237]. В ноябре 1938 года Молотов получил доклад, как будто бы подтверждавший справедливость многих претензий к Прокофьеву. Согласно мнению сотрудника, которому было поручено провести проверку, Прокофьев был виновен в должностных злоупотреблениях и непотизме. Исполнитель также выяснил, что новый начальник УСДС «ведет себя грубо, своими резкими репликами запугивает работников строительства, пытающихся критиковать его плохую работу»[238]. Расследование в отношении Прокофьева затронуло и других сотрудников УСДС – от низовых служащих до самого Бориса Иофана.

Осенью 1938 года Иофан, пока в Москве кто-то разбирался в подробностях его биографии, находился за границей: как упоминалось выше, он наблюдал за монтажом спроектированного им павильона СССР для предстоящей Всемирной выставки в Нью-Йорке. Павильон Иофана был похож на тот, который он ранее создал для Всемирной выставки 1937 года в Париже. Там павильон увенчивала большая стальная скульптурная группа «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной, а перед павильоном в Нью-Йорке стоял обелиск с изваянием работы скульптора Вячеслава Андреева под названием «Новый советский человек»: великан рабочий простирал к небу руку, в которой держал пятиконечную рубиновую звезду. Как сообщал в июне 1939 года американский журнал Architectural Forum, посетители выставки считали павильон Иофана лучшим среди всех иностранных павильонов. Это сооружение описывалось там как «мощный, пусть в чем-то и наивный, образец монументальной архитектуры»[239]. Среди экспонатов советского павильона особенное сильное впечатление производил выполненный в натуральную величину фрагмент станции Московского метрополитена[240]. И если в американском павильоне экспонировалась огромная диорама Democracity – «города будущего», – то советская экспозиция не отставала в этой гонке и демонстрировала принятый в 1935 году Генеральный план реконструкции Москвы. В центре этой части выставки красовался макет Дворца Советов[241]. Если советские архитекторы надеялись создать впечатление, будто в Москве уже построен социалистический город будущего, то для Иофана павильон СССР в Нью-Йорке служил прежде всего экспериментальной площадкой, где можно было достичь синтеза изобразительных искусств и зодчества, ведь именно этот эксперимент Иофан собирался осуществить при строительстве настоящего Дворца Советов[242].

Между тем в Москве, пока шло следствие в отношении Прокофьева, обнаружились компрометирующие факты из биографии Иофана: «С 1914 по 1926 г. Иофан проживал в Италии и в 1926 г. вернулся в СССР по приглашению Рыкова»[243]. Тот же расследователь выяснил, что, «кроме Рыкова, он был также близко знаком с Бухариным и Радеком»[244]. Это был намек на то, что своим взлетом на советском архитектурном небосклоне Иофан был обязан трем старым большевикам, которые незадолго до того были осуждены на Московских показательных процессах. Помимо выявления этих порочащих связей было отмечено, что Иофан избегал участия в партийной жизни, протекавшей на стройплощадке дворца. Кроме того, архитектор нанял на работу в УСДС людей, которых недавно арестовал НКВД.

В итоге ни Прокофьева, ни Иофана не тронули. Однако Большой террор подорвал работу над дворцом и оставил свой след в УСДС. Обвинения, выдвинутые против Прокофьева и Иофана, следовали шаблонам, которые тогда применялись по всему СССР. В 1937 году Центральный Комитет инициировал кампанию за «критику и самокритику», побуждавшую, по словам Венди Голдман, «любого самозваного правдоискателя выступать с разоблачениями злоупотреблений»[245]. Ожидалось, что руководители уровня Прокофьева и Иофана тоже вступят в эту игру и станут прилюдно каяться в ошибках. Хотя, скорее всего, ни Прокофьев, ни Иофан не занимались в 1930-е годы подобными вещами, в послевоенный период ритуальные выступления с «критикой и самокритикой» станут самым обычным делом на партсобраниях УСДС. И после войны оба руководителя этой организации будут регулярно в них участвовать.

С началом войны перед УСДС встал ряд новых задач. В июне 1941 года работа над дворцом была приостановлена. Как только стало известно о вторжении Германии, начала функционировать командная вертикаль военного времени, и все столичные строительные организации, а также все их работники, попали в прямое подчинение Местной противовоздушной обороне (МПВО). Множество сотрудников УСДС были призваны в Красную армию, а те, кто остался на стройплощадке дворца, отложили привычную работу и занялись совсем другими делами. Теперь они сооружали бомбоубежища и ставили огнезащитные и камуфлирующие заслоны на административные здания и производственные корпуса УСДС, а также на частично возведенный дворец[246]. Ресурсы УСДС – его заводы, стройматериалы и штат сотрудников – были также перенаправлены на нужды войны. В некоторых случаях это означало, что организация полностью утрачивает определенные активы: так, механический цех УСДС был передан Народному комиссариату авиационной промышленности[247]. В декабре 1941 года, когда немцы начали налеты на Москву, сотрудников УСДС вместе с оборудованием эвакуировали на восток – строить Уральский алюминиевый завод. Руководить строительством этого оборонно-промышленного объекта назначили Прокофьева[248]. Сохраняя на протяжении военных лет ранее собранные команды строителей и проектировщиков, руководство УСДС надеялось, что впоследствии им пригодится полученный новый опыт.

Тем временем Иофан возглавил отделение Академии архитектуры в Свердловске, крупнейшем уральском городе, и с конца 1941 года руководил строительством жилья для рабочих, занятых в оборонной промышленности, и реконструкцией заводов и фабрик, эвакуированных из прифронтовых областей[249]. В свободное время Иофан переделывал свой проект дворца, чтобы в нем отражались новые идеологические задачи, поставленные войной. В свердловском варианте проекта дворец превратился из сооружения, прославляющего Октябрьскую революцию и построение социализма, в здание, увековечивающее еще и Великую Отечественную войну. Но пусть в Свердловске Иофан и вносил изменения в свой проект, в Москве стройплощадка дворца оставалась заброшенной. Участник войны, который вел дневники под псевдонимом К. Лористон, описал свои впечатления от увиденного на том месте в начале мая 1942 года:


По дороге возле Дворца Советов напротив Музея изящных искусств видел разбомбленные дома, фугаски, наверное, были тяжелые, выбиты окна, обвалившиеся перекрытия… Интересно, какая будет судьба постройки Дворца Советов, пока что установлены основные башмаки, а с одной стороны стоит железный скелет этажей на 10, ржавеет[250].


В таком состоянии разрухи Дворец Советов простоит всю войну и послевоенные годы. Однако проект дворца продолжил жить уже по-новому. Технический опыт, накопленный командой УСДС в межвоенные годы, сыграл важнейшую роль в осуществлении послевоенного проекта московских небоскребов. В январе 1947 года, когда Совет Министров собрался на первую серию заседаний, где планировалось обсуждать возведение в ближайшее время восьми высотных зданий в Москве, снова были подняты вопросы о монументальности и международном сотрудничестве – старые вопросы, которые в свете начавшейся холодной войны зазвучали по-новому.

Глава 3

Война

Ранним утром 22 июня 1941 года Германия напала на СССР. Вторжение сил вермахта на советскую территорию было быстрым и жестоким, и война, затянувшаяся до 1945 года, привела к глубоким переменам в СССР в целом. К зиме 1941 года немецкие войска успели продвинуться до северо-западных пригородов Москвы. Но все же они так и не смогли занять советскую столицу. И Москва никогда не подвергалась таким масштабным разрушениям, какие пережили Киев и Ленинград. Тем не менее война стала переломным рубежом для жителей Москвы, а также для столичных учреждений, для советской архитектуры и эстетики.

В этой главе пойдет речь о децентрализующем воздействии Великой Отечественной войны на советскую архитектуру. Ввиду нужд военного времени московские архитекторы были переброшены из Москвы за Урал и в другие регионы в глубоком тылу. Там они занялись совершенно новыми проектами и часто, как и их коллеги за рубежом, использовали методы и материалы, разработанные для типового и промышленного строительства. Новые учреждения, созданные в годы войны, установили над советской архитектурой еще более жесткий государственный контроль. На международной арене советские архитекторы продолжали, как и в 1930-е годы, сотрудничать с зарубежными коллегами. Укреплению их связей способствовал союз, заключенный в военное время между США, СССР и Британией, хотя холодная война, последовавшая за окончанием Второй мировой, сведет эти контакты на нет.

Сильнее всего на монументальное преобразование Москвы в послевоенную пору повлияла победа в войне – точнее, ее результаты как в самом СССР, так и за рубежом. В 1945 году Советский Союз заявил о себе как о мировой сверхдержаве. Градостроительные изменения в облике Москвы стали одним из способов, которыми измученная войной страна могла сообщить миру о своем благополучии и вновь обретенной уверенности в себе. Советское руководство еще сильнее, чем когда-либо прежде, желало превратить Москву в образцово-показательную столицу. В отличие от 1930-х годов, архитекторы, работавшие в послевоенный период, уже не могли открыто заимствовать американские технические достижения. Советскому урбанизму предстояло идти своим собственным путем – об этом во всяком случае заявляли советские лидеры. Москва двинулась вперед, и теперь почетное место на чертежных досках архитекторов доставалось русским национальным формам. Война ознаменовала переломный этап в истории сталинских высоток. Этот период изменил жизнь в столице в самых разных областях и в конечном итоге дал мощный толчок монументальному преобразованию Москвы.

Москва прифронтовая

Большинство москвичей впервые узнали о вторжении Германии по радио. Двадцать второго июня 1941 года Вячеслав Молотов выступил в эфире и объявил о начале войны. В качестве наркома иностранных дел Молотов двумя годами ранее подписал с Германией пакт о ненападении. Теперь же ему пришлось сообщать о том, что немецкие войска нарушили границу и ступили на советскую землю. Обращаясь ко всей стране, Молотов напомнил слушателям: «Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху»[251]. Молотов был не единственным советским лидером, проводившим сравнение с войной 1812 года. Сталин, рассчитывая раздуть пламя национальной гордости, в своих первых речах военного времени говорил, что Гитлера ожидает та же судьба, которая постигла всех исторических врагов России. В последующие военные годы подъем русского национализма еще даст о себе знать и в архитектуре, и в культуре вообще. Однако в 1941 году – особенно в Москве – аналогия с наполеоновским вторжением звучала пугающе, ведь в 1812 году более трех четвертей площади Москвы было сожжено дотла. Обновленный социалистический город не мог и помыслить о повторении столь чудовищной участи. Война начала менять Москву с самого дня вторжения. Из образцового социалистического города столица немедленно превратилась в центр командования армией. Социалистическая реконструкция Москвы была приостановлена, работа над Дворцом Советов и другими объектами Генплана отложена до возвращения мирной жизни[252]. В июле ввели карточную систему снабжения, витрины магазинов обшили досками, по вечерам не работало уличное освещение[253]. Хотя пройдет еще много недель, прежде чем фашистские войска приблизятся к Москве, уже через месяц после вторжения люфтваффе выбрали аэродромы для совершения авианалетов на советскую столицу. Советские отряды ПВО разместили зенитные орудия на крышах домов по всей Москве, а в небе над городом повисли огромные заградительные аэростаты – они заставляли немецкие пикирующие бомбардировщики взлетать выше и дальше от города, так чтобы по ним могли попасть дальнобойные зенитные орудия. Каждым таким орудием управляли семь-восемь зенитчиков, которые размещались на крышах (илл. 3.1). Привязанные к земле десятки заправочных газгольдеров для аэростатов лениво колыхались почти у земли вдоль широких московских бульваров и улиц (илл. 3.2).



Илл. 3.1. Оборона Москвы: советские зенитчики на крыше гостиницы «Москва». 1 августа 1941 г. Фото Олега Кнорринга. Архив «РИА Новости»



Илл. 3.2. Газгольдеры для заправки аэростатов на Большой Ордынке. Ноябрь 1941 г. Фото Олега Кнорринга. Архив «РИА Новости»



В июле начался «московский блицкриг». Во время первого авианалета на Москву в ночь с 21 на 22 июля, длившегося около пяти часов, более 200 бомбардировщиков люфтваффе сбросили 104 тонны фугасных и 46 тысяч зажигательных бомб[254]. Среди обитателей мировых столиц со звуками налетов уже были знакомы лондонцы: зажигательные бомбы издавали характерный свист, а немецкие бомбардировщики – специфическое гудение. Теперь эти звуки узнали и москвичи. Через несколько месяцев немцы разбомбили главное здание Народного комиссариата тяжелой промышленности и здание ЦК ВКП(б) на Старой площади – оно горело целую ночь с 29 на 30 октября 1941 года. Стоящее напротив Кремля старое здание Московского университета с его неоклассическим фасадом тоже серьезно пострадало от бомбежек. Ходили мрачные слухи, что за одну только ночь около 200 человек погибли от бомб, сброшенных на престижную и недавно обновленную улицу Горького[255]. В первые месяцы войны столичные улицы и здания претерпели и другие изменения. При помощи краски, фанеры и больших кусков холста советские архитекторы и инженеры маскировали важнейшие здания и площади Москвы, сооружали муляжи, издалека напоминавшие заводские корпуса и аэродромы. Это делалось для того, чтобы обмануть пилотов люфтваффе и отвлечь их внимание от Кремля и других стратегических, промышленных и культурных объектов. Большой театр, соборы и стены Кремля и многие другие здания представали теперь невзрачными двухэтажными строениями, едва узнаваемыми за маскировкой (илл. 3.3)[256]. Пока москвичи укрывались в подвалах, бункерах и на станциях метро, ожидая сигнала окончания воздушной тревоги, немцы слушали по радио сводки, в которых масштаб произведенных разрушений сильно преувеличивался. «Фабрики и заводы на окраинах Москвы разрушены. Кремль разбомблен, Красная площадь разбомблена… Москва находится на последней стадии разрушения», – сообщали немецким радиослушателям 5 августа[257].



Илл. 3.3. Защитная маскировка на здании Большого театра. 9 апреля 1942 г. Фото Александра Красавина. Архив «РИА Новости»



В действительности Кремль, конечно, не был разрушен. Однако немецкие пилоты, должно быть, высматривали его изо всех сил[258]. Первого августа московский корреспондент агентства Рейтер Александр Верт записал в своем дневнике: «Кремль замаскирован огромными черными и желтыми пятнами и затянут большими полотнищами – на них нарисованы домики с окнами, как говорят, огнестойкими красками»[259][260]. Верт, приехавший в Москву в начале июля, отметил также, что для маскировки Малого театра «используют старые декорации к постановке „Леса“ Островского»[261]. В ночь на 8 августа, согласно дневнику Верта, «на Кремль упало много зажигательных бомб, но все их потушили»[262]. В итоге оказалось, что маскировка сработала: десятки немецких авианалетов, совершенных с июля 1941-го по апрель 1942 года с целью разрушения Москвы, оставили в столице сравнительно мало заметных следов[263]. Хотя это, разумеется, нисколько не ослабило психологического воздействия вражеских налетов на остававшихся в городе жителей.



Илл. 3.4. Москвичи строят противотанковые укрепления. 15 ноября 1941 г. Фото Александра Устинова. Архив «РИА Новости»



Вскоре над Москвой нависла еще и угроза наземного вторжения. К концу сентября немцы уже заняли Киев, Минск и Смоленск. Силы вермахта окружили Ленинград и двигались к Москве. Второго октября 1941 года немецкие войска приступили к операции «Тайфун» – натиску на советскую столицу. Архитекторы бок о бок с другими москвичами работали над сооружением оборонительных заграждений. Соседи объединялись и рыли поперек улиц ямы, уродуя родной город, чтобы спасти его. Они ломали асфальт на красивых проспектах, недавно появившихся благодаря Генплану 1935 года, и сооружали противотанковые надолбы и рвы (илл. 3.4). На подступах к городу, в Подмосковье, десятки тысяч жителей были мобилизованы в отряды и тоже громоздили защитные укрепления и рыли в липкой земле рвы и ямы. Георгий Жуков, будущий маршал, а тогда командующий Западным фронтом, вспоминал позднее:


Я видел своими глазами, как в ту же самую распутицу и грязь тысячи и тысячи москвичей, главным образом женщин, не приспособленных, вообще-то говоря, к тяжелым саперным работам, копали противотанковые рвы, траншеи, устанавливали надолбы, сооружали заграждения, таскали мешки с песком. Грязь прилипала к их ногам, к колесам тачек, на которых они возили землю, неимоверно утяжеляя и без того несподручную для женских рук лопату[264].


По мере того как немецкие войска продвигались по Можайскому шоссе со стороны Смоленска к Москве, граница между фронтом и городом понемногу размывалась. Фотокорреспондентам уже не приходилось далеко ездить за материалами для репортажей: 32-летний сотрудник «Правды» Александр Устинов обнаружил, что до фронта можно добраться общественным транспортом. Впоследствии он вспоминал, как однажды редактор дал задание сфотографировать разведчиков из одной дивизии, находившейся тогда на северо-западной окраине Москвы – в Химках. «Звоню в гараж – машины нет. На Ленинградском шоссе сел в троллейбус № 12, доехал до Химок». Оттуда Устинов прошел пешком десяток километров и «оказался на передовых позициях, где были разведчики… В тяжелые дни обороны Москвы… фронт и тыл были… так близко, что иной раз мне удавалось в один и тот же день делать фронтовую и тыловую съемки»[265].

В середине октября «белые воротнички» – партийные работники, директора заводов и фабрик, сотрудники посольств иностранных государств, актеры, профессура московских образовательных и научных учреждений – получили распоряжение эвакуироваться на восток. Утром 16 октября, когда оставшиеся в Москве люди увидели, что магазины, фабрики и станции метро закрыты, началась паника. Власти, похоже, забыли об остальных – непривилегированных – жителях Москвы, не дали им никакой информации и не оставили никаких распоряжений. Поэтому горожане решили, что город вот-вот займут немецкие войска[266]. И это предположение не было совсем уж беспочвенным. Заводы и многие предприятия были заминированы, чтобы самоуничтожиться, как только фашисты войдут в город. Охрана здания ЦК ВПК(б) просто бежала, бросив в полном беспорядке огромные груды полусожженных секретных документов, а еще, как явствует из донесения НКВД, сотни противогазов и пишущих машинок, 128 пар валенок и несколько сотен тонн мяса, картофеля и другого продовольствия[267]. Как доложит месяц спустя Московский горком партии, в воцарившемся полном беспорядке сотни коммунистов – работников предприятий и различных учреждений – уничтожили свои партбилеты[268].

Октябрьская паника сильно подорвала боевой дух народа. Хотя порядок удалось довольно быстро восстановить, она обострила социальную неприязнь: ведь все увидели, что привилегированные граждане воспользовались своими преимуществами, тогда как остальных просто бросили на произвол судьбы[269]. Но 17 октября по радио объявили, что Сталин находится в Москве[270]. Вскоре Сталин как председатель Государственного комитета обороны подписал постановление о введении в Москве осадного положения, пока шоссе, уходившие на восток от Москвы, были все еще запружены автомобилями и людьми, торопившимися поскорее уехать подальше[271]. Однако если многие москвичи спешили убежать из столицы, ходили слухи и о тех, кто, напротив, пытался в нее проникнуть. Массовые проверки документов, устроенные в течение следующих недель, выявили тысячи дезертиров, уклонистов и других подозрительных личностей, скрывавшихся в столице[272]. Был быстро учрежден военный трибунал для обвиняемых в нарушении порядка[273]. Москва превратилась в милитаризованную зону со строгим надзором. Выступая с обращениями по радио, официальные лица заверяли жителей в том, что слухи о сдаче города немцам распускают вражеские агенты. Москву, торжественно обещали власти, будут защищать до последней капли крови[274].

За время войны Москву покинули две пятых ее жителей: одни эвакуировались в тыл, другие ушли на фронт. К октябрю численность населения Москвы упала с 4,2 миллиона (в начале войны) до 3,1 миллиона человек[275]. Эвакуация из столицы началась сразу же после известия о вторжении, так что к концу первого военного лета были эвакуированы более полутора миллиона москвичей[276]. Для тех же, кто оставался в Москве, 7 ноября 1941 года состоялся парад в честь годовщины революции. Такой парад впервые проводили в военную пору, и это был очень дерзкий шаг. Новые советские танки проезжали в метель по заснеженным улицам столицы, и вид их был «внушителен», как написал Леонид Тимофеев, литературовед и сотрудник Института мировой литературы имени А. М. Горького[277]. Как и многие советские граждане, в июне 1941 года Тимофеев завел дневник, потому что ощущал, как день за днем вокруг него совершается «большая историческая перемена»[278]. В день проведения парада, записал Тимофеев, авианалетов не было вовсе. По его мнению, парад был делом рискованным, учитывая угрозу со стороны бомбардировщиков люфтваффе, но и умным: «Политический эффект от этого будет равен военному успеху и сильно ударит по престижу Германии»[279][280]. Действительно, эта патриотическая демонстрация силы в осажденной столице, казалось, возымела эффект: военные цензоры отмечали подъем «положительных чувств» в письмах, которые отправлялись с фронта и на фронт в последовавшие за парадом недели[281].

Военный парад на Красной площади в годовщину революции был своего рода импровизацией – о нем неожиданно объявили, как говорится, в последнюю минуту. Фотокорреспондент «Правды» Александр Устинов вспоминал, что в то утро его разбудили коллеги: «Саша, немедленно вставай, едем на Красную площадь!» Утро было необычайно тихим. Над горизонтом низко нависли большие серые тучи, и на Москву беззвучно сыпались крупные снежные хлопья. «Просто не верилось, что в каких-то трех десятках километров идут тяжелые бои, а здесь, на Красной площади, состоится парад». Устинов фотографировал солдат, кавалерию и танки, которые потоком в течение часа с небольшим вливались в центр Москвы. Когда все закончилось, группа корреспондентов нырнула в метро и выскочила на станции «Белорусская». Устинов вспоминал, что там он увидел хвост танковой колонны и сделал прощальный кадр. «Вижу: танки, которые только что участвовали в параде, полным ходом идут по улице Горького на фронт. И чувствовалась в этом походном марше неукротимая сила – настолько решительным и грозным было их движение на запад»[282].

Великая Отечественная война оказалась быстро включена в революционный миф и осмыслена как основной этап взросления Советского Союза. Война стала, по словам Амира Вайнера, «тяжелым звеном в революционной цепи», придававшим вес советскому проекту[283]. И все же было очень трудно, порой даже невозможно, ковать революционную цепь из разнородного и трагичного опыта множества людей, чьи жизни опрокинула война. Всего за четыре года война унесла жизни 26,6 миллиона советских граждан (три четверти из них были мужчинами)[284], и, став свидетелями зверств и разрух, люди возвращались к традициям, происходило возрождение религии. Все эти изменения наверняка побудили власти Москвы переосмыслить и облик, и потребности столицы.

Московские архитекторы на войне

В 1941 году Сталин произнес несколько речей в честь годовщины Октябрьской революции, и в каждой он обратил внимание на то, что сам находится в Москве, а значит, уверен в способности СССР дать гитлеровцам отпор. Сталин выступил на Красной площади, также обратился к советскому народу со станции метро «Маяковская» – облицованной мрамором и надежной, как бункер. Если Красная площадь связывала советских вождей и русских царей (с былыми победами последних), то «Маяковская» была уже исключительно советским пространством. Эта станция, спроектированная архитектором Алексеем Душкиным и открывшаяся в 1938 году, находится на глубине 33 метров. В своде центрального нефа расположены ниши, в которые помещены светильники и яркие мозаики по эскизам Александра Дейнеки, прославляющие успехи советской авиации и другие технические достижения. По случаю выступления Сталина 6 ноября 1941 года в конце зала установили большую трибуну. Главнокомандующий и другие официальные лица прибыли на подземное мероприятие в особом вагоне метро. На платформе, превращенной на время в зрительный зал (под сводами, между арками и колоннами, покрытыми нержавеющей сталью) уже собрались 2 000 москвичей, получивших приглашения. Советский вождь поднялся на подиум, а его спутники расселись в президиуме[285].

В своей речи Сталин подвел итоги утрат, понесенных за первые четыре месяца войны, но подчеркнул, что хоть Советский Союз и пережил огромные потери, теперь не одинок – недавно его партнерами по антигитлеровской коалиции стали США и Великобритания[286]. В связи с этим Сталин заметил, что достижения техники – вот главное, что позволит СССР победить в войне. «Современная война есть война моторов», – заявил Сталин, стоя под мозаиками Дейнеки, увековечившими недавние советские достижения в авиации и других областях техники[287]. Пусть промышленная мощь Германии и велика, она не в силах тягаться с мощью СССР, США и Великобритании, вместе взятых: «Войну выиграет тот, у кого будет подавляющее преобладание в производстве моторов»[288]. Сталин также сообщил, что вскоре СССР получит помощь от Британии в виде дефицитных материалов (алюминия, никеля, свинца и олова), США предоставят заем в размере одного миллиарда долларов в твердой валюте, а позже начнутся поставки по программе ленд-лиза[289]. В первую очередь речь Сталина на станции «Маяковская» была адресована труженикам тыла – тем, кому предстояло использовать эти материалы и сырье по назначению. Относились к ним и архитекторы с инженерами. Среди солдат на передовой этих рабочих тыла вскоре начали называть «героями трудового фронта».

Речь Сталина, произнесенную 6 ноября, на следующий день напечатали в «Известиях» и «Правде» и поместили фотографии подземного мероприятия[290]. А запись передавали по радиорепродукторам, люди слушали ее дома, на уличных перекрестках, в Домах культуры, на фабриках, в кинотеатрах по всей стране, и само это прослушивание становилось темой газетных репортажей[291]. Союзы, заключенные с Британией и США, и прославление работы оборонной промышленности в тылу сразу же были включены в тематику праздничных лозунгов. Илья Эренбург записал 6 ноября: «В Москве на фасаде полуразрушенного бомбой дома висит плакат: „Да здравствует боевой союз СССР и Великобритании!“ В маленьком тыловом городе, на бывшей кузнице, где теперь разместился московский авиазавод, ветер колышет полотнища: „Да здравствуют Соединенные Штаты Америки!“ Это к завтрашнему празднику»[292]. А на самих фабриках и заводах и начальство, и простые рабочие, затаив дыхание, слушали выступление Сталина 6 ноября. Корреспондент «Известий» в Свердловске сообщал, что зал Театра оперы и балета в этом оживленном уральском городе был битком набит людьми, которые пришли послушать радиотрансляцию. Когда по громкоговорителям начали передавать заседание на «Маяковской», «радостное волнение охватило присутствующих. Сразу же в зале стало тихо-тихо. Все замерли, ожидая начала доклада. Сталин был выслушан с неослабным вниманием. Долго и громко аплодировали уральцы словам товарища Сталина», – сообщала газета[293].

Хотя корреспондент «Известий» и назвал слушателей «уральцами», большинство собравшихся тогда в зале свердловского театра вовсе не были настоящими уральцами. Многие из них лишь на днях приехали в Свердловск из Москвы и других городов c запада СССР. Среди этих новоприбывших были и сотрудники, и рабочие УСДС. К концу июня 1941 года Управление лишилось большей части своего штата из 3 600 московских работников, потому что многие были призваны в ряды Красной армии[294]. Осенью 1941 года еще 600 рабочих УСДС стали добровольцами в 5-й Московской стрелковой дивизии народного ополчения[295]. Строительство дворца было приостановлено на неопределенное время, и те рабочие, что остались в УСДС, поначалу были переброшены на выполнение задач, связанных с обороной столицы[296]. Борис Иофан, остававшийся главным архитектором организации, занялся маскировкой Кремля и Красной площади[297]. Но когда немецкие войска подступили ближе к Москве, сотрудников УСДС и 560 вагонов, куда было погружено принадлежавшее организации оборудование, эвакуировали на Урал[298]. Двадцать восьмого августа 1941 года УСДС было поручено строительство в Свердловской области Красногорской электростанции, расширение Уральского алюминиевого завода в Каменск-Уральском и управление ими[299]. Получив от Молотова приказ эвакуироваться, 16 октября Иофан уехал из Москвы на Урал в компании скульптора Сергея Меркурова – автора проекта колоссального Ленина, который должен был увенчать Дворец Советов[300]. По прибытии Иофан возглавил специальное военное подразделение Академии архитектуры в быстро разраставшемся Свердловске[301].

Если советские художники, актеры и писатели были приставлены к важному делу – пропаганде и поднятию боевого духа народа в военное время, то архитекторы и их собратья по ремеслу – инженеры – обладали такими знаниями и умениями, которые превращали их в бесценных работников оборонной промышленности. Многие молодые архитекторы уходили на фронт простыми солдатами, саперами и военными инженерами и находили там применение своим знаниям, помогая закладывать мины и возводить мосты. Тех же, кто оставался в тылу, ждали другие профессиональные задачи. Студенты-архитекторы, учившиеся в московских академических мастерских, в июне 1941 года оставили свои чертежные доски и вместе со многими другими москвичами пошли строить оборонительные заграждения. Вера Бровченко, 28-летняя студентка архитектурной мастерской Дмитрия Чечулина, летом 1941-го поступила в «инженерную разведку»[302]. До войны Бровченко работала над проектами станций метро «Динамо», «Комсомольская» и «Киевская». Теперь она трудилась в небольшом отряде, разместившемся во времянке у Москвы-реки напротив Дома на набережной. Там Бровченко и ее товарищи дежурили у телефона, ожидая сообщений о разрушениях после очередной бомбежки. Приняв звонок, они выезжали на мотоциклах по указанному адресу, чтобы оценить масштаб повреждений, разобрать завалы, при необходимости спасти людей и понять, насколько целым осталось здание и можно ли его быстро восстановить[303].

Работа по защите городов опиралась на имевшиеся у архитекторов знания о свойствах зданий и материалов. Однако такого рода соприкосновение с городами чаще всего было советским архитекторам в новинку. Как выразился в апреле 1942 года на пленуме Союза архитекторов СССР Дмитрий Чечулин (возглавлявший мастерскую, где работала Бровченко), «в период войны архитекторам пришлось коренным образом перестроить свою работу»[304]. Война заставила архитекторов переобучаться, овладевать самыми разными новыми навыками, они обретали новое эстетическое сознание. Бровченко и многие другие посещали специальные мероприятия, организованные Союзом архитекторов, в том числе лекции военных специалистов по маскировке и фортификации. В выпусках советских архитектурных журналов, выходивших в военные годы, архитекторы читали о способах маскировки, применявшихся в странах-союзницах[305]. Но главное – они на лету перенимали новые методы. И учиться приходилось не только маскировочным работам. До войны студенты вроде Бровченко проходили обучение и практику в московских архитектурных мастерских, где ученики зарисовывали образцы классического зодчества Древней Греции и Рима, Италии эпохи Возрождения, а потом переходили к русским классическим образцам. Война все изменила и отменила. И теперь от архитекторов требовалось совсем другое: знакомство с материалами промышленного и заводского производства, а также с типовыми – упрощенными – методами строительства. Хотя на протяжении 1930-х годов эти области проектирования набирали важность постепенно, война вдруг выдвинула их на передний край.

К концу 1941 года московские архитекторы разъехались кто куда. Большинство получили назначения на Урале и в Сибири. В декабре Бровченко отправили в Новосибирск: ее бригаду определили в подчинявшийся армии строительный трест «Военпроект», который преобразовывал тракторный завод в танкостроительный[306]. Предприятие нужно было расширить, а рядом с ним в короткие сроки выстроить целый городок с двухэтажными типовыми жилыми бараками для рабочих. «Все это там быстро-быстро, очень быстро, организованно делалось, – вспоминала Бровченко. – И я уже увидела все осуществленное за несколько месяцев работы там»[307]. В 1943 году Бровченко вместе со строительной бригадой «Военпроекта» отправили в Киев. Работая в суровых условиях в только что отвоеванном у немцев и сильно разрушенном городе, Бровченко вместе с товарищами («несмотря на то, что архитектором считалась», как заметит она позже) строила завод из любых подручных материалов[308]: «Это все были исключительно любопытные вещи, которые ни в каких каталогах и ни в каких учебниках не значились… Это все придумывалось на ходу, чтобы все это было быстренько и из простых материалов»[309]. Архитекторы, приступившие в 1941 году к обслуживанию военных нужд, скорее всего раньше не разбирались в деталях такого строительства и не интересовались им. Но к 1945 году многие из ведущих московских зодчих получили непосредственный опыт работы в области скоростного и упрощенного строительства, столь востребованного в военное время.

Новые связи, возникшие между архитектурой и оборонной промышленностью, не всегда превращались в идеальный союз. В ноябре 1941 года Молотов получил донесение от начальства УСДС о ситуации со строительством на Урале. Андрей Прокофьев, начальник УСДС, докладывал, что хотя у Уральского алюминиевого завода хватает материалов, а рабочих на стройплощадке даже в избытке, в строительных бригадах плохая дисциплина и из-за недостаточного снабжения они не готовы выполнять работу зимой[310]. Иофан, в свой черед, обратился к Молотову, прося еще вмешаться. Он сообщал, что «здесь еще не переключились на быстрое, простое по конструкциям и основанное главным образом на местных материалах строительство заводов и жилища». Иофан докладывал, что заводские строители продолжают использовать сталь и другие металлические материалы и что жилье строится по ранее утвержденным проектам – «часто многоэтажное, кирпичное». Далее Иофан писал, особо подчеркивая свою мысль: «Как из этого видно, требуется сейчас как никогда вмешательство опытных проектировщиков и строителей[311]. Необходима быстрая перестройка проектирования и строительства»[312]. Иначе, утверждал Иофан, уральские заводы так и не смогут в полную силу работать на нужды войны.

Иофан обращался к Молотову со своего рабочего места – из Народного комиссариата цветной металлургии СССР (Наркомцветмета), перенесенного в годы войны в Свердловск. Но в ноябре 1941 года мысли архитектора не ограничивались текущим строительством, которого требовали нужды обороны. Иофан сообщал Молотову, что с начала войны он и его команда продолжают работу над проектом Дворца Советов. Хотя у них появились «некоторые новые идеи», его команде, отправленной в Свердловск, очень мешают стесненные бытовые условия: «До сих пор у нас нет рабочего места, жилья, хотя местные власти нам и обещали вначале помочь, но, очевидно, некоторые из товарищей здесь недопонимают всю важность нашей работы, и решение этого вопроса затянулось»[313]. Иофан просил Молотова выпустить официальное постановление Совнаркома, чтобы проектировщики Дворца Советов получили половину жилой площади в общежитии, недавно построенном для технического персонала Наркомцветмета. Иофан просил также, чтобы тридцать человек – названные им по именам архитекторы, скульпторы, художники и инженеры – были освобождены от призыва и вновь приписаны к УСДС[314].

Еще несколько лет Иофан продолжал работать над проектом дворца, приводя более раннюю композицию в соответствие с большевистским взглядом на войну. Скульптурные рельефы, которые должны были украсить фасад и внутренние стены, подверглись переработке, чтобы туда была включена не только «героика гражданской войны» и «героика строительства социализма», но и «героика Великой Отечественной войны»[315][316]. По существу, в новом варианте проекта дворец превращался в памятник войне, потому что Иофан стремился придать архитектурное выражение «идее призыва». По замыслу Иофана, «в вечернее время анфилада залов будет ярко освещена и через пилонаду и витражи хорошо будут читаться росписи стен, посвященные взятию Зимнего дворца в октябре 1917 г. и Сталинградской битве 1942–1943 гг.»[317]. Руководя связанными с обороной работами на Урале, Иофан никому не позволял забывать о том, что дворец – объект первостепенной важности. Архитектор писал Молотову и Сталину, хлопотал о том, чтобы в Москве в праздничные дни был устроен показ рисунков нового проекта дворца, и чтобы этот новый проект передали для одобрения советского руководства[318]. Иофан понимал, что монументальная архитектура, подобно ободряющей речи, способна поднять дух советского человека. Неужели сам факт, что советские архитекторы уже проектируют памятники войне, не вдохновит соотечественников на победы в предстоящих сражениях?

Пробивание нового пути в военную пору

Война создала бесчисленные препятствия и перебои, которые советские архитектурные организации стремились предвидеть и преодолеть. Поскольку транспортные системы были перегружены, а такие материалы, как сталь, приберегались для нужд армии, Союз архитекторов СССР и Академия архитектуры обращали внимание на то, что в этих условиях важно учиться использовать местные стройматериалы, любые подручные инструменты, привлекать неквалифицированную рабочую силу. В новом журнале Союза архитекторов, где преимущественно печатались статьи и дискуссии, связанные с задачами военного времени, была сформулирована главная цель – «освободить транспорт от перевозок стройматериалов, целиком использовать местные ресурсы»[319]. Академия архитектуры, эвакуированная в Чимкент (на юге Казахской ССР), выпускала серию брошюр для распространения как среди архитекторов, так и среди непрофессионалов. Там освещались, например, такие темы: «Как строить здания из сырцового и саманного кирпича» (тираж 4 000 экз.), «Жилые дома и общежития из гипсовых блоков» (тираж 500 экз.), «Жилые землянки» (тираж 1 000 экз.) и «Жилые здания рамно-щитовой конструкции» (тираж 500 экз.)[320]. Кроме того, Академия архитектуры создала временные должности для своих ведущих архитекторов в крупных городах тыла, особенно в Сибири и на Урале, где началась бурная архитектурная деятельность. Возвратившись ближе к концу войны в Москву, многие архитекторы стали искать применение своему опыту, накопленному за военное время, уже в послевоенном строительстве.

Война заставила советскую архитектуру сделать шаг в сторону индустриализации и стандартизации, но необходимость этого шага была вызвана не только войной. Подготовленный Академией архитектуры еще в конце 1940-го план на 1941 год содержал призыв вести новые поиски в области промышленного проектирования: «В первую очередь в план работ Академии включаются проблемы массового строительства жилищ, общественных и промышленных зданий в современных условиях возрастающей индустриализации строительства и связанной с этим необходимостью его рационализации и архитектурного совершенствования типов зданий и их элементов»[321]. Наглядным примером такого нового типа строительства должна была стать застройка юго-западной части Москвы[322]. Война нарушила эти планы, но она же и ускорила поиски советских архитекторов в области стандартного проектирования, обретение ими соответствующего опыта и непредвиденным образом способствовала расширенному и ускоренному его применению.

Советские архитекторы в годы войны не были одиноки в этом стремлении к стандартизации и индустриализации. Их искания стали частью общего интернационального сдвига. В начале 1940-х годов во всем мире бурное развитие оборонной промышленности подталкивало архитекторов к поиску новых методов. В США такие ведомства, как Администрация по защите фермерских хозяйств и Федеральное управление трудоустройства, применяли в строительстве военного времени заводские строительные заготовки, появившиеся в пору реализации Нового курса Рузвельта. Эти и другие организации, зачастую привлекая к работе архитекторов-модернистов, строили массовое дешевое жилье для рабочих, занятых в американской оборонной промышленности. Предвидя послевоенный строительный бум, американские компании, работавшие на оборонные нужды страны, также стремились приспособить строительные методы, применявшиеся в военное время, к условиям обычной жизни в надежде, что они будут востребованы американскими обывателями после победы над Гитлером. Некоторые компании даже пытались превратить армейские металлические сборные модули в гражданское жилье. Например, сборочный завод Beech Aircraft в Уичите, штат Канзас, после войны переориентировался на выпуск дома «Димаксион Уичита» – футуристического круглого купольного сооружения, внешне напоминавшего крышу силосной башни. Спроектированный архитектором-мечтателем Р. Бакминстером Фуллером, этот дом стоил недорого, легко транспортировался и монтировался из деталей, изготовленных из применяемой в самолетостроении легкой стали. Несмотря на шумную рекламу, эта модель так и не нашла спроса[323]. Хотя эксперимент с «Димаксионом» так и остался на стадии производственного образца, в целом инновации, разработка которых ускорилась благодаря военным нуждам, после подгонки и трансформации находили применение в мирной жизни США.

В Америке переход от военного к послевоенному строительству сопровождался параллельным процессом: утверждавшаяся в американской культуре эстетика модернизма проникала в широкие массы. Применение в военное время произведенных на заводе типовых строительных заготовок приближало «победу модернизма» в Америке[324]. Американские компании, такие как Beech Aircraft, Revere Copper and Brass или US Gypsum Company, стремились перейти от работы по оборонным контрактам к строительству жилья и, продвигая свою продукцию на рынок, старались, по замечанию Эндрю Шэнкена, «исподволь связать облигации военных займов с современным дизайном и представить модернизацию наградой за жертвы военной поры»[325]. И в СССР, и в США в годы войны воплощались в жизнь такие модернистские идеалы, как мобильность и модульность. А в первые послевоенные годы градостроители обеих стран стремились обмениваться знаниями в области потенциального применения промышленных строительных заготовок в мирной жизни. Но пройдет еще десятилетие, прежде чем советские архитекторы снизойдут до заготовок заводской сборки и до сопутствующей им модернистской эстетики и найдут им применение в таких масштабах, в каких они использовались в первые послевоенные годы в Западной Европе и в США. Американская же тяга к модернизму сохранится еще многие десятилетия и в итоге вымостит широкую дорогу интернациональному стилю, расцвет которого начнется в США после 1945 года[326].

В послевоенные годы для советской архитектуры был характерен неоклассический стиль, одновременно возрастал интерес к национальным, народным традициям. Однако стойкое пристрастие советских зодчих к традиционным стилям не мешало им применять современные строительные методы и материалы заводского производства. Большинство советских архитекторов просто не видели никакого противоречия между неоклассическим подходом к проектированию и использованием новейших строительных методов. Более того, доктрина социалистического реализма, принятая в середине 1930-х годов, даже предписывала совмещать современные технические достижения с верностью классическим формам. В 1930-е годы советские архитекторы принялись организованно черпать вдохновение в «лучших образцах» классического прошлого, параллельно используя новые достижения строительной отрасли. Московская улица Горького (Тверская), в 1930-е годы предпоследний оплот сталинского классицизма и высокой культуры, была застроена с применением ускоренных конвейерных методов строительства, а также перекрытий, стен и декоративных панелей блочно-сборного типа[327]. Одно архитектурное бюро вполне могло придерживаться сразу множества разных подходов, так что какие-то проекты явно тяготели к классике, а другие – к модерну. Именно так дело обстояло с московской мастерской Дмитрия Чечулина.

В 1944 году Вера Бровченко уже вернулась в Москву и снова трудилась у Чечулина. В последний год войны в его мастерской кипела работа. Некоторые из занятых здесь архитекторов возобновили разработку довоенных проектов, которые пришлось бросить в 1941 году Другим – как и Бровченко – поручили новые задачи, в которых суровые принципы, освоенные в военное время, применялись уже к нуждам Москвы. Проект, которым занималась Бровченко, предусматривал использование гипсовых блоков: по ее словам, так строился «первый в истории Москвы микрорайон»[328]. В 1944 году в Москве уже возобновлялось гражданское строительство, и жилой район, в разработке которого участвовала Бровченко, – на Октябрьском Поле на северо-западе столицы, – стал экспериментом в области быстрого массового возведения малоэтажных домов[329]. Пока осуществлялся этот проект, другие архитекторы занимались решением другой задачи – монументальной и мемориальной. Ленинградский путепровод (вскоре переименованный в мост Победы) стал одним из первых сооружений в Москве, увековечивавших память о войне. Этот мост, спроектированный Чечулиным в сотрудничестве со скульптором Николаем Томским и достроенный еще до окончания войны, был возведен в память о Битве за Москву, состоявшейся осенью 1941 года. Перед въездом на мост вырастали фигуры двух бойцов – мужчины и женщины. Женщина держала в поднятой руке винтовку, рука мужчины указывала на запад, откуда пришли немецкие захватчики[330]. Эти фигуры олицетворяли защитников города, отразивших атаку немцев на советскую столицу, и возвещали ту большую победу, которая вскоре будет одержана и в реальности.

К концу войны советские архитекторы оказались в подчинении у ряда новых государственных учреждений, созданных в силу необходимости в военные годы. Двадцать девятого сентября 1943 года, предвидя масштабные задачи грядущего периода восстановления страны, Президиум Верховного Совета СССР учредил Комитет по делам архитектуры при Совнаркоме СССР. Этот комитет создал более прочные связи между архитекторами и советским государством[331]. Он подчинялся высшему органу государственной власти – Совнаркому СССР (переименованному в 1946 году в Совет Министров, или Совмин). Как это было и в многоуровневой системе творческих союзов, учрежденных в начале 1930-х, этот всесоюзный комитет контролировал разветвленную систему нижестоящих управлений республиканского и городского уровня, а те, в свою очередь, стояли над областными и районными профессиональными объединениями внутри каждой из советских республик. Комитету при Совнаркоме предстояло стать самым главным органом, управлявшим архитектурными учреждениями страны в послевоенный период; с 1943 года ему подчинялась даже Академия архитектуры СССР. В течение первых четырех лет этот комитет возглавлял московский архитектор Аркадий Мордвинов[332]. Он выступал главным посредником между зодчими и властями. Он также курировал работу новых главных архитекторов страны. Пост главного архитектора Москвы с 1944 года занимал Дмитрий Чечулин. Другие выдающиеся московские зодчие были назначены главными архитекторами других городов СССР. Они получили эти назначения в последние месяцы войны вместе с заданием разрабатывать генпланы восстановления городов и управлять их осуществлением[333].

По мере того как становился яснее масштаб разрушений, нанесенных за время войны крупным городам Советского Союза, роль архитектора обретала все большее значение. В октябре 1943 года Михаил Калинин писал Мордвинову: «В настоящее время в связи с восстановлением разрушенных городов, из которых некоторые, как, например, Сталинград, строятся заново, необходимо, чтобы в этом деле приняли горячее участие и проявили широкую инициативу советские архитекторы»[334]. Их инициативу должны были тщательно координировать и контролировать недавно учрежденные ведомства. Архитектурные советы были встроены в новую систему, созданную вокруг Комитета по делам архитектуры. Их задачей было следить за тем, чтобы каждый строительный проект, затевавшийся в конкретном городе, представляли на рассмотрение главному архитектору и экспертной комиссии этого города. В Москве этих экспертов привлекали из рядов ведущих столичных архитекторов и инженеров. Московский архитектурный совет, состоявший из десятка периодически сменявшихся экспертов и главного архитектора, собирался для рассмотрения строительных проектов примерно два раза в год. В первые послевоенные годы среди экспертов Московского архитектурного совета были такие известные личности, как Борис Иофан и Владимир Гельфрейх, Лев Руднев, Николай Колли и Сергей Чернышев[335]. Совет осуществлял надзор и служил площадкой для регулярного обсуждения архитектурных вопросов главными профессионалами этой области. По идее, Комитет по делам архитектуры должен был рационализировать процесс реконструкции. На деле же комитет и несметное множество подведомственных ему учреждений зачастую лишь привносили хаос в и без того запутанную систему, состоявшую из множества архитектурных и строительных учреждений с их конкуренцией и разными сферами компетенции[336].

С момента учреждения Комитета по делам архитектуры ему поручалась охрана и реставрация архитектурных памятников: в последние годы войны эта задача обретала все большее значение. В числе первых городов, которые подверглись реконструкции, оказалась Истра, сильно пострадавшая во время массированного продвижения немцев на Москву осенью 1941 года. В начале 1942 года московский зодчий Алексей Щусев уже приступил к работе над проектом восстановления Истры, руководствуясь принципами города-сада[337]. Что примечательно, в центре этого проекта оказалась реставрация Новоиерусалимского монастыря – православной обители, построенной в XVII–XVIII веках[338]. В первом выпуске журнала «Архитектура СССР» за 1942 год поместили статью о восстановлении этого монастыря, который был назван «одним из уникальных произведений русского искусства»[339]. Статью иллюстрировали фотографии, на которых были запечатлены разрушения, нанесенные монастырским зданиям войной: после взрыва, устроенного захватчиками, с ротонды главного собора обрушился громадный шатер. Фотоснимки были взяты из материалов, собранных реставраторами Комиссии Академии архитектуры по охране и восстановлению архитектурных памятников.

Ведущие архитекторы, среди них, например, Алексей Щусев, осознавали необходимость срочно спасать архитектурное наследие старины. Дискуссии об охране памятников старины начались в Академии архитектуры уже в 1941 году, когда стали видны масштабы причиненных разрушений. Часть работы взял на себя Музей русской архитектуры, созданный при активном участии Щусева, который и стал его директором в 1943 году[340]. Новоиерусалимский монастырь под Истрой был лишь одной из множества православных обителей и церквей, в которых Щусев и его коллеги видели лучшие образцы русского зодчества. Тщательное изучение и восстановление традиционных русских сооружений в начале 1940-х годов во многом стало продолжением работы, начатой в 1930-е. Соцреализм открыл путь широкому и эклектичному применению классических форм, в том числе традиционных образцов русского зодчества. После войны диапазон допустимых образцов существенно сузился, и почетное место заняли в нем русские формы. На Всероссийском совещании главных архитекторов в 1945 году Щусев заявил: «Подобно тому, как зодчие Ренессанса строили с оглядкой на памятники Древнего Рима, так и нашим архитекторам следует учиться на великолепных памятниках русского зодчества»[341]. Русский национализм стал мощной силой, влияние которой нарастало вместе с течением войны. И все-таки, подобно «зодчим Ренессанса», большинство крупных советских архитекторов и художников продолжали с трепетом относиться к памятникам итальянского зодчества, которые они видели собственными глазами во время учебно-ознакомительных путешествий еще до революции и позже, в 1920–1930-е годы.

В официальных заявлениях, с которыми выступали советские лидеры во время и после войны, они утверждали превосходство русской национальной формы. Девятого мая 1945 года, когда Красная армия заняла Берлин, Советский Союз одержал окончательную победу над нацистской Германией и война закончилась. А через две недели, на торжественном приеме в Кремле в честь верхушки Красной армии, Сталин провозгласил последний военный тост: «Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа». При этих словах зал взорвался аплодисментами и раздались возгласы «Ура!» Сталин продолжал: «Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза»[342]. В глазах тех, кто руководил страной во время войны, той силой, которая спасла всех остальных от краха и гибели, был великий русский народ. Эта речь Сталина возымела масштабные и длительные последствия. В архитектуре это проявилось в еще более отчетливой ориентации на русское историческое наследие[343].

Когда война подошла к концу, советские архитекторы оказались на распутье, от которого две дороги вели к восстановлению. Одну выбирали архитекторы, которые отдавали предпочтение монументальным престижным проектам, символизировавшим несгибаемую мощь народа, и реставрационным проектам по воссозданию исторических памятников, разрушенных во время войны. Другая дорога ждала архитекторов, готовых браться за приземленные задачи: строить жилье, промышленные предприятия и другие городские объекты. Конечно, можно было выбрать и оба пути сразу. Но в стране, обескровленной и разоренной войной, с подорванными хозяйственными ресурсами, понесшей тяжелые человеческие потери, сочетать работу сразу на двух этих направлениях в архитектуре было очень трудно. Взаимодействие между монументальностью и будничным строительством оказалось особенно напряженным в советской столице – символическом сердце страны.

Советский интернационализм и послевоенное восстановление

Хотя война и подпитывала национализм, одновременно это была пора решительного интернационализма. Как и в начале 1930-х, советские архитекторы энергично обменивались идеями с зарубежными коллегами. Союз США и СССР превозносился и в популярной культуре, и в высоких дипломатических кругах, и именно США как военный союзник СССР оказались особенно важным ориентиром для советских градостроителей в начале 1940-х годов. В военные годы между американскими и советскими архитекторами велась бурная переписка. Помимо выражений солидарности в борьбе против общего врага, архитекторы обменивались новинками профессиональной литературы о градостроительстве. По обе стороны океана архитекторы вовсю готовились к выполнению задач, которые неизбежно должны были встать перед ними в пору послевоенного восстановления, и обмен знаниями становился для партнеров важной частью этой подготовки. Большая часть этой переписки проходила при посредничестве Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКС). Англо-американский отдел этой организации – в частности, его специальная архитектурная секция, которой в те годы руководил Каро Алабян, возглавлявший тогда и Московский союз архитекторов, – получал и переводил сотни писем от американских градостроителей и пересылал обратно ответы их советских коллег. Кроме того, в военные годы архитектурная секция ВОКС выпускала собственный журнал на английском языке – Architectural Chronicle, и этот журнал, переправлявшийся через Атлантику, попадал в руки американских архитекторов[344].

Международные связи поддерживались в военное время и организациями, и отдельными архитекторами, писавшими друг другу по личной инициативе. В 1943 году Американский институт архитекторов по собственному почину прислал в Академию архитектуры СССР материалы о планировании городов в США. В ответ Виктор Веснин, президент Академии, выслал институту несколько новых публикаций, выпущенных издательством Академии, а также письмо с выражением благодарности и добрых пожеланий: «Наш дружеский обмен письмами и литературой продолжится к взаимной пользе нашего общего дела»[345]. Библиотекари из Колумбийского университета и из Суортмор-колледжа писали в ВОКС, надеясь пополнить свои фонды новейшими выпусками советских архитектурных журналов[346]. Приходили и письма от американских архитекторов, трудившихся над связанными с обороной проектами. В 1943 году в ВОКС обратилась Кэтрин Бауэр Вурстер – архитектор, работавшая по заказу Федерального управления трудоустройства над строительством массового жилья. Она сообщила, что «снова занимается исследованиями и пишет работы на темы, связанные со строительством и проектированием жилья, и с большой благодарностью получит любые материалы», которые пришлют ей из СССР. «Прекрасная книга» о Генплане реконструкции Москвы, которую Кэтрин купила в 1939 году, когда приезжала в Москву, все еще «представляла огромный интерес» для нее. Еще она писала, что «больше всего [ее] радует и обнадеживает улучшение советско-американских отношений». Ей бы «очень хотелось возобновить прежние контакты, вновь побывать и поработать в СССР». Кэтрин выражала надежду, что вскоре после окончания войны она приедет в Москву: «Быть может, нам удастся совершить перелет над Аляской и Сибирью!»[347]

Комитет по делам архитектуры имел отдел, специально занимавшийся сбором новейших зарубежных публикаций и вообще любой информации, которая могла бы служить справочным материалом для советских архитекторов. С 1943 по 1947 год этот отдел возглавлял Вячеслав Олтаржевский. Он родился в начале 1880-х в Москве в дворянской семье, учился в Петербурге и Париже[348]. В 1920–1930-х жил и работал в США, в Нью-Йорке, и часть этого периода провел в фирме Харви Уайли Корбетта. В 1935 году Олтаржевский вернулся в Москву, чтобы занять видный пост и работать над планом Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, но вскоре угодил в мясорубку Большого террора. В 1938 году был арестован, после чего, будучи заключенным, трудился начальником строительства и главным архитектором Воркутлага[349]. Когда архитектора внезапно освободили в 1943 году, ему было уже за шестьдесят. По утверждениям некоторых, Олтаржевского выпустили потому, что за него заступился лично Уильям Аверелл Гарриман. В сентябре 1941 года Гарриман приехал в Москву на переговоры о поставках по ленд-лизу, а в 1943 году он был назначен послом США в СССР[350]. Независимо от обстоятельств, скрывавшихся за освобождением Олтаржевского, архитектор вернулся в Москву, где его зарубежные знакомства и владение иностранными языками обеспечили ему хорошее положение в недавно созданных архитектурных учреждениях.

Вскоре Олтаржевский возглавил отдел научно-технической информации Комитета по делам архитектуры, где как раз занимались связями с иностранными специалистами. Олтаржевский собирал из Англии, США и Швеции материалы о восстановлении городов, о строительстве жилья в военное время, а также проекты реставрации[351]. Еще он налаживал контакты с архитекторами по всему миру. Олтаржевский написал мексиканскому архитектору-модернисту Карлосу Обрегону Сантасилье, намереваясь наладить обмен информацией об архитектуре и строительстве. По мнению Олтаржевского, мексиканских зодчих должна была особенно заинтересовать архитектура Грузинской, Армянской и Азербайджанской ССР[352]. Связался он и с бывшими наставниками и работодателями в США. Олтаржевский писал Уоллесу К. Харрисону: «Наверняка Вы удивитесь, получив от меня весточку спустя столько лет, ведь война и ее последствия оборвали нашу переписку»[353]. Далее он сообщал, что будет очень рад узнать, как поживает его адресат, а также хотел бы «познакомиться с интересными направлениями и событиями последних лет в области архитектуры и строительства в Америке». Олтаржевский просил Харрисона присылать ему американские архитектурные журналы и обещал, в свой черед, направить ему свежие выпуски изданий о советской архитектуре. Для начала он передал Харрисону пачку брошюр, посвященных старинным памятникам русского зодчества[354].

Олтаржевский также возобновил общение со своим бывшим нью-йоркским работодателем Харви Уайли Корбеттом. Как выяснилось, Корбетт был теперь председателем Архитектурного комитета основанного в 1941 году Национального совета американо-советской дружбы (NCASF). Входили в него главным образом «попутчики», иные из которых имели отношение к более или менее радикальным группировкам, выступавшим в 1930-е годы за дружбу между США и СССР. Своей главной задачей NCASF называл «просветительскую деятельность». В 1943 году эта организация объясняла своим потенциальным членам, что намеревается «содействовать лучшему взаимопониманию и укреплять дружеские отношения между Соединенными Штатами и Советским Союзом» и что она считает эту задачу «очень важной для победы в войне и установления прочного мира»[355]. Поскольку СССР и США видели в фашизме общего врага, NCASF посчитал, что можно открыть членство для самого широкого и пестрого круга попечителей, куда входили дирижер Бостонского симфонического оркестра, вице-президент и проректор Калифорнийского университета, судья из Питтсбурга, президент Международного союза шахтеров, фабричных рабочих и металлургов и даже Альберт Эйнштейн[356]. В 1946 году, когда деятельностью NCASF заинтересовались Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, большинство жертвователей этой организации растеряли былой энтузиазм и потребовали, чтобы их исключили из списка членов[357]. Но в тот короткий период, пока еще длилась война, NCASF поддерживал искреннее желание американских и советских специалистов поближе познакомиться друг с другом[358].

Архитектурный комитет NCASF был создан в 1943 году, его возглавлял Корбетт и поддерживала довольно большая группа видных американских архитекторов. Второго мая 1944 года Корбетт написал Каро Алабяну в ВОКС, чтобы известить его о появлении этой новой американской организации, задача которой – содействовать «обмену технической информацией между профессиональными архитекторами в США и СССР»[359]. К своему письму Корбетт приложил список основных членов Архитектурного комитета – некоторые из них и раньше имели связи с советскими коллегами, общались с ними по работе в 1930-е годы. Например, Саймон Брейнс был лично знаком с Алабяном, Иофаном и другими, потому что приезжал на Первый Всесоюзный съезд советских архитекторов, состоявшийся в Москве в 1937 году Ханс Блюменфельд, теперь сотрудник Жилищно-строительной ассоциации Филадельфии, до войны работал в Государственном тресте по гражданскому проектированию (Гипрогоре)[360]. В своем первом письме Корбетт расспрашивал Алабяна о планах послевоенного восстановления городов, о подготовке советских архитекторов, о том, как в СССР обстоят дела с финансированием и с собственностью, какие организации занимаются в Советском Союзе строительным проектированием[361]. Корбетт писал, что материалы можно присылать на русском языке, поскольку NCASF располагает возможностями переводить все, что получает, на английский[362]. Первым мероприятием Архитектурного комитета, как сообщил Корбетт в том первом письме Алабяну, была организация в Нью-Йорке выставки, показывавшей «трагическое разрушение нацистами исторических памятников» в СССР[363]. В свой черед, Архитектурный комитет (в сотрудничестве с Отделом военной информации США) готовил выставку американского жилья из готовых элементов заводского производства для показа в Москве[364].

В марте 1945 года в Москве открылась организованная Национальным советом американо-советской дружбы выставка «Сборное жилье в США». Но прежде чем попасть в советскую столицу, эта экспозиция была официально представлена Павлу Михайлову, генеральному консулу СССР в Нью-Йорке. Произошло это на большом приеме, устроенном в конце 1944 года, куда прибыли сотни представителей различных американских компаний, предоставивших материалы для выставки. Выступая перед собравшимися, Корбетт приветствовал эту затею и посетовал на то, что «многовековое наследие взаимной изоляции и отсутствия контактов сделало нас призрачными чужаками друг для друга, хотя в нашем развитии и характере есть много общего»[365]. В ответной речи советский генконсул, взяв столь же дружественный тон, отметил особую важность об мена техническими знаниями ввиду того, что СССР готовился к восстановлению после разрухи. По его словам, советский народ «намеревался не просто воссоздать в стране довоенные условия, а построить гораздо лучшие, более красивые и удобные для жизни города по сравнению с тем, какими они были до войны»[366]. Совместными усилиями США и СССР одержат победу в войне, сказал он, и сообща будут отстраиваться в мирные годы, которые скоро наступят.

Пятнадцатого марта 1945 года выставка «Сборное жилье в США» официально открылась в большом зале московского Дома архитекторов. На открытие пришли советские архитекторы и чиновники, президент ВОКС Владимир Кеменов и Аверелл Гарриман, ставший к тому времени послом США в СССР. Об этой выставке в конце марта Алабян написал Корбетту и сообщил, что она привлекла большое количество посетителей, и «с 15 по 26 марта ее осмотрели 4 200 человек»[367]. Помимо обычной публики, по словам Алабяна, экспозицией заинтересовался ряд организаций – от Московского строительного института до Наркомата по строительству, – оттуда на выставку приходили большие группы. Экспонаты знакомили советских посетителей с инновациями военного времени, которые показались бы диковинками и новинками даже американской публике. Среди выставленных образцов были сборные дома фирмы Sears-Roebuck, проекты Альберта Кана и похожий на силосную башню дом «Димаксион» Бакминстера Фуллера[368]. «Мы не сомневаемся, – писал Алабян Корбетту, – что вслед за этой первой выставкой, знакомящей советскую публику с развитием сборного жилья в Америке, мы, с вашей любезной помощью, продолжим знакомить советских архитекторов и строителей с применяемыми в США строительными методами»[369]. Со своей стороны, продолжал Алабян, советские архитекторы сообща готовят небольшую фотоэкспозицию «Русское зодчество прошлого и настоящего», которую надеются показать американской публике.

Через два месяца после того, как в Москве прошла выставка, посвященная американскому сборному жилью, в начале мая 1945 года группа советских инженеров и проектировщиков отправилась в Нью-Йорк на еще одно мероприятие, организованное Национальным советом американо-советской дружбы, а именно – на Американо-советское совещание по строительству. Совещание открыл торжественный ужин, состоявшийся 4 мая в отеле Biltmore. В роскошных интерьерах эпохи джаза гости собрались обсудить послевоенное восстановление. Американцы с особенным жаром расхваливали преимущества сборки домов из готовых частей заводского производства. С речами выступили Джон Б. Бландфорд-младший из Национального агентства по жилищным вопросам и Э. Роупс, глава русского отдела Министерства торговли США, а затем был показан советский фильм «Урал кует Победу»[370]. На следующий день американские и советские эксперты объединились в пары для обсуждения различных тем – от организации строительной индустрии до механических систем и коммуникаций, необходимых для небольших домов и промышленных зданий. Обсуждалось, конечно, и заводское производство деталей для сборного жилья. С советской стороны, помимо инженеров и технических специалистов, присутствовал и новый президент Амторга М. М. Гусев, что свидетельствовало о том, что Советский Союз не только озабочен укреплением дружбы между советскими и американскими архитекторами, но и намеревается поддерживать торговлю между двумя странами.

Вскоре после нью-йоркской конференции, учитывая, что ее участники живо интересовались вопросами, выходившими за пределы архитектурной и проектировочной областей, архитектурный комитет Национального совета американо-советской дружбы решил сменить название и превратился в Комитет строительной индустрии[371]. Узнав о переименовании, Алабян с воодушевлением написал Корбетту: «Ваше сообщение о реорганизации Архитектурного комитета в Комитет строительной индустрии совпало с нашим решением расширить полномочия и состав архитектурного отдела ВОКС». В нем был создан строительно-инженерный подотдел – для того, чтобы все советские специалисты по стройматериалам, водо проводным системам, теплоснабжению, вентиляции и другим смежным областям могли выиграть от связей с американскими коллегами[372]. Неиссякаемое желание советских архитекторов заимствовать и применять американские технологии не только объяснялось текущими потребностями послевоенного восстановления, но и было продолжением их более ранней деятельности.

Ожидалось, что Архитектурный комитет NCASF с момента его основания в 1943 году будет содействовать отношениям между советскими и американскими градостроителями, возрождая то взаимодействие, что уже существовало между двумя странами в 1930-е годы. Иными словами, американские архитекторы по-прежнему видели в советских коллегах профессионалов, ищущих иностранной помощи, которая компенсировала бы отставание в развитии СССР. Многие американские архитекторы, особенно Корбетт и Брейнс, явно руководствовались самыми доброжелательными чувствами по отношению к советским коллегам и искренне мечтали о «взаимопонимании и дружбе между профессионалами в области строительства и проектирования» в США и СССР[373]. Но в рамках этой дружбы они мыслили передачу технологий и знаний как процесс однонаправленный. По их мнению, в советских городах следовало применять американские технологии – но не наоборот. Цель деятельности Архитектурного комитета формулировалась в 1943 году так: «Знакомить приезжающих советских специалистов с достижениями в американском строительном деле в соответствии с нуждами восстановления СССР», а также «знакомить американских архитекторов, инженеров и производителей с торговыми требованиями в советской строительной отрасли»[374]. США готовы были предоставлять экспертную помощь и, возможно, даже материалы, а в разоренном войной СССР они видели целину, готовую перенимать и внедрять американские методы строительства.

В США собирались придерживаться именно такого плана действий, ведь они уже оказывали экспертную помощь Советскому Союзу в годы первой пятилетки, а также совсем не давно – во время войны, осуществляя поставки по ленд-лизу. Вскоре должен был вступить в силу план Маршалла – программа американской помощи Европе. Со своей стороны, советские архитекторы тоже готовились к возобновлению завязавшихся еще в межвоенный период связей с американскими экспертами. Но уже через несколько лет все это здание транснационального сотрудничества с грохотом рухнуло: хрупкая связь не выдержала напора сразу двух реакционных кампаний – «красной угрозы» в США и ждановщины в СССР.

Судьба Дворца Советов

В сентябре 1945 года корреспондент «Правды» Лазарь Бронтман посетил один из многочисленных приемов в ВОКС. После 1945 года ВОКС оставалось важной организацией и продолжало стимулировать отношения между бывшими союзниками даже после начала холодной войны. Бронтман записывал в дневник содержание множества бесед. Так, он поговорил с Вано Мурадели о новой песне, которую тот сочинил о Лаврентии Берии, выпил вместе с директором Института Маркса, Энгельса и Ленина, а потом с архитектором Каро Алабяном, который рассказал Бронтману о своем проекте восстановления Сталинграда. Пообщался Бронтман и с Борисом Иофаном, уже вернувшимся в Москву. Журналист вспомнил, как несколько лет назад интервьюировал Иофана для «Правды», расспрашивал о проекте Дворца Советов. «Сейчас я его еле узнал: маленький, сухой и очень постарел», – записал Бронтман в 1945 году Однако Иофан не утратил былого воодушевления: «Сказал он мне, что сейчас в проект внесены некоторые изменения. Когда Молотов вернется из Лондона с конференции министров иностранных дел, он посмотрит и утвердит»[375]. Теперь, когда война осталась позади, Иофан был уверен, что строительство Дворца Советов возобновится.

В 1945 году период расправ и нестабильности, который переживали Иофан и его коллеги, длился уже около десяти лет. В конце 1930-х УСДС попало под каток репрессий, который безжалостно проехал по всем советским учреждениям. А вскоре подоспела и другая катастрофа – война. Но, хотя война и оборвала работу над дворцом, она же дала проектировщикам УСДС дополнительное время для экспериментов. В Свердловске они экспериментировали с новыми стеклянными системами освещения, мозаичной техникой, декоративными напольными покрытиями из дерева, текстилем. В военные годы Иофан внес изменения в чертежи, так что здание стало чуть приземистее, однако ничуть не утратило той монументальности, что была видна в довоенных вариантах проекта (илл. 3.5). Именитый художник Павел Корин тоже не оставлял работу над огромной мозаикой, которая должна была украсить внутреннюю часть купола в большом зале Дворца. Корин, привлеченный к проекту в 1940 году, в военную пору делал эскизы динамичных, мускулистых фигур для мозаики «Марш в будущее». Искусствовед Владимир Толстой вспоминал, как в 1946 году Корин пригласил его к себе в мастерскую и показал фрагмент (половинного размера) целой мозаики, которая к тому времени уже была собрана в ангаре в нескольких кварталах от стройплощадки Дворца Советов[376]. Прежде всего Толстого поразили огромность и странность увиденного образа: от самого пола до потолка под двускатной крышей полутемного ангара куда-то шагали в ряд нагие гиганты «с патетически раскинутыми руками»[377]. Толстой отметил и контраст между канонично героическими позами этих фигур и их слишком уж знакомыми «современными» лицами. По мнению Толстого, Корин превосходно изобразил решительный марш «нашего народа» навстречу светлому и счастливому будущему[378]. Разве это не лучшее время для возведения Дворца Советов после того, как Советский Союз победил в войне и собирался продолжить свое движение к коммунизму?



Илл. 3.5. Макет Дворца Советов. Борис Иофан, 1947 г. (В. Шквариков. Советская архитектура за XXX лет РСФСР. М., 1950)



В первые же месяцы после победы СССР над Германией в мае 1945 года Иофан обратился к правительству, прося разрешения возобновить работу над Дворцом Советов. Прежде всего Управлению строительства Дворца Советов нужно было вернуть своего начальника, переведенного в военное время на выполнение других задач. Второго июня 1945 года Иофан написал Молотову и попросил освободить Прокофьева от его обязанностей – наблюдения за строительством военно-промышленного объекта на Урале. Эти обязанности, писал Иофан, уже и так подорвали здоровье Прокофьева, к тому же теперь, когда нужно было возобновить строительство Дворца Советов, срочно требовалось его присутствие в Москве[379]. Далее Иофан обратился в инстанции по вопросу о восстановлении связей с зарубежными коллегами. Тридцатого июня он написал Клименту Ворошилову в надежде получить для своего коллектива разрешение снова съездить за границу. На сей раз Иофан обосновал необходимость для группы из приблизительно 20 сотрудников УСДС – планировщиков, архитекторов, инженеров и проектировщиков – побывать в Вене, Бухаресте, Дрездене, Будапеште, Лейпциге и других городах для знакомства с последними техническими и материальными достижениями в строительной отрасли[380]. По-видимому, в 1945 году Иофану так и не удалось отправить своих специалистов в Центральную и Восточную Европу. Однако первая просьба архитектора была удовлетворена – летом Прокофьева отпустили в Москву.

Иофан и Прокофьев пытались снова обеспечить своему проекту государственную поддержку. В первую очередь нужно было, чтобы Госплан создал для строительства дворца особую статью в бюджете четвертой пятилетки. Вскоре Иофан и Прокофьев убедились, что это задача не из легких. Государственного финансирования требовало в тот момент бесчисленное множество других проектов строительства и восстановления. Кроме того, Управление строительства Дворца Советов успело стать незаменимой организацией, которой высшее советское руководство привыкло поручать работу над объектами, не имевшими ни малейшего отношения к дворцу. УСДС оказалось настолько полезным, что в 1946 году его сотрудники были заняты восстановлением Кремля и других важнейших сооружений в Москве и Подмосковье, в том числе Большого театра и Театра им. Вахтангова. На УСДС было также возложено строительство Библиотеки им. Ленина – комплекса зданий, спроектированного еще в 1920-е годы Владимиром Гельфрейхом и Владимиром Щуко – они же работали над проектом дворца[381]. К 1946 году УСДС превратилось в большое строительное учреждение, его штат вырос до 5 500 человек. Однако чтобы вернуться к работе над Дворцом Советов, организации нужно было получить от правительства официальное разрешение.

В январе 1947 года Иофан и Прокофьев оставили эти попытки. Тогда УСДС получило задание построить в Москве два из восьми новых высотных зданий. Как прекрасно понимало руководство управления, работа над этими огромными сооружениями займет все рабочие руки и прочие ресурсы, так что о Дворце Советов придется забыть еще на много лет. Однако проект не был отменен, и многие преданные сторонники идеи дворца предпочитали думать, что строительство небоскребов – просто репетиция, которая позволит лучше подготовиться к возведению самой монументальной высотки, которая в конце концов вырастет в центре кольца из других московских высоток. В 1950 году Иофан распекал на партсобрании в УСДС подчиненного, забывшего упомянуть о проекте Дворца в докладе о продвижении работ на площадке строившегося в то время здания университета на Ленинских горах:


Тов. Обшивалов в своем обширном докладе не нашел места для работающих над Дворцом Советов, он ни словом не обмолвился об этой работе, она выпала из сферы его внимания. Это – неправильно. В настоящее время основная наша цель – построить университет, но это не снимает главной цели нашей организации – строя университет, набрать силы и подготовиться, таким образом, к строительству Дворца Советов. Нам нужно быть готовыми, потому что от нас могут в любой момент потребовать ответа по проектированию Дворца Советов и будет очень тяжело, если мы не будем готовы[382].


Иофан подытожил свои критические замечания как оратор, уже поднаторевший в «критике и самокритике» – риторической тактике, которой в позднесталинскую эпоху придавали всё бóльшую важность на партсобраниях. Начав свое выступление с выпадов в адрес коллеги, под конец он обратился к себе самому, как бы задумался о собственных ошибках: «Тут есть и моя большая вина, я должен больше, неустанно бороться за признание важности нашего дела. Нужно мобилизовать все силы нашего пока что небольшого коллектива, нужно добиться и места, и людей и по-настоящему готовиться к развороту работы по Дворцу Советов»[383].

Желание Иофана непременно построить здание, за проект которого он взялся еще в 1931 году, не расходилось с намерениями, декларировавшимися советским руководством. В 1949 году на заседании Политбюро, посвященном новому Генплану послевоенной реконструкции Москвы, первый секретарь Московского городского совета Георгий Попов записал замечания Сталина, касавшиеся Дворца. Если верить Попову, на том заседании Сталин заявил: «Дворец Советов будем строить обязательно». И потом пояснил: «Как закончим многоэтажные дома, так возьмемся за строительство Дворца Советов»[384]. Теперь в Москве разворачивался масштабный проект строительства небоскребов. Когда заходила речь о Дворце, он напоминал о дне вчерашнем, ведь с тех пор представления советских лидеров о том, какой должна стать возрожденная от военной разрухи столица, сильно изменились: планы стали еще более амбициозными. После 1945 года советское руководство решило, что в Москве нужно построить не один небоскреб, а целых девять.

Глава 4

Москва плановая

Тринадцатого января 1947 года Совет Министров СССР издал постановление, где говорилось о намерении возвести в Москве восемь многоэтажных зданий[385]. Еще продолжалась демобилизация, оставались частью повседневной жизни очереди за хлебом и продуктовые карточки. Ощущались в столице и последствия неурожая предыдущего года; из пострадавших от голода глубинных областей в Москву съезжались селяне с исхудалыми, изможденными лицами[386]. На этом фоне изданное постановление о строительстве небоскребов в Москве казалось неуместным. Те немногие, кто увидел этот указ, поняли из него, что сталинскому государству не терпится вернуться к первоочередным довоенным задачам и одновременно подняться на новую ступень, больше отвечающую новообретенному статусу могучей державы. Желая достойно отметить свою победу в войне, Советское государство брало решительный курс на монументальное строительство. Попутно Москву следовало пересоздать заново, превратить в столицу мирового уровня: она должна была, как тогда выражались, стать «знаменосцем новой советской эпохи»[387].

В этой главе будет рассказано о том, как пересоздавался и переосмыслялся облик Москвы в послевоенные годы. Мы посмотрим, как эти новые формы обсуждались на заседаниях и проступали на бумаге – в проектах и постановлениях, иногда становившихся достоянием общества. Планы строительства небоскребов на бумаге заметно выходили за рамки осуществимого и достижимого. То первое, январское постановление 1947 года содержало обязательство: «Принять предложение товарища Сталина о строительстве в течение 1947–1952 гг. в Москве многоэтажных зданий: одного 32-этажного дома, двух 26-этажных домов, пяти 16-этажных домов»[388]. Уже этот пункт было чрезвычайно трудно воплотить в жизнь. Шестилетнего срока оказалось недостаточно, и строительство большинства растянулось надолго, захватив и послесталинские годы. В итоге построены были семь из восьми зданий, о которых говорилось в документе. Невозможность выполнить весь изначальный план отчасти проистекала из самой его монументальности.

Целью данной главы является не перечисление различных неудач, которыми ознаменовались попытки выполнить постановление Совмина о строительстве небоскребов. Утверждение о том, что реальность сталинской эпохи сильно отставала от плана, конечно, верно, и московские небоскребы не были исключением. Из архивных документов, которые остались от этого амбициозного и дорогостоящего эксперимента в области городского переустройства, явствует, что чиновники, архитекторы, инженеры и руководители строительных работ, задействованные в этом проекте, никогда не воспринимали то первое постановление как некую окончательную директиву. Напротив, они относились к перестройке Москвы как к текучему процессу. Постановление о многоэтажных зданиях, принятое в январе 1947 года, стало лишь первым из сотен других, которые издавал впоследствии Совет Министров, стремившийся превратить небоскребы из идей и чертежей в реальные городские объекты. За исключением одного (или двух, если считать Дворец Советов) эти здания были построены. В настоящей главе развернется рассказ о том, как и почему возводились эти дома. Следя за спорами и скандалами, разгоравшимися в процессе работы (начиная с издания постановлений), мы увидим, какие колоссальные силы и средства были брошены в годы зрелого сталинизма на превращение Москвы в город с монументальными чертами.

Небоскребы и другие высотные здания

В начале 1947 года ни рядовые москвичи, ни представители элиты еще не говорили о небоскребах. В столице, как и по всему Советскому Союзу, в первый месяц нового года на первом плане на газетных полосах и в общественной жизни находился политический ритуал выборов в Верховные Советы союзных республик. Вне партсобраний и предвыборных мероприятий, проводившихся в учреждениях, а также на заводах и фабриках по всей Москве, в неофициальной обстановке (в магазинах, на кухнях коммунальных квартир, на лестничных площадках) люди чаще всего говорили совсем о другом – об очередях за хлебом и ценах на товары, которые можно было приобрести по карточкам в стране, охваченной голодом 1946–1947 годов. Между тем среди представителей правящей верхушки в разговорах преобладала другая тема – военные трофеи: ходили слухи о ценностях, тайно вывезенных из Германии в Советский Союз в 1946 году. Если верить корреспонденту «Правды» Лазарю Бронтману, который побывал на закрытом показе трофейных коллекций, попавших в Музей изобразительных искусств им. Пушкина, весь город только и говорил, что о немецком искусстве[389]. Сотни тысяч бесценных сокровищ – от «Сикстинской Мадонны» до ящиков с троянским золотом – были переправлены в Москву и спрятаны в музейных хранилищах. Голодный город таил в своих закромах конфискованные сокровища[390].

Лишь в конце февраля 1947 года новость о новых московских небоскребах появилась на страницах «Правды»[391]. Но вместо того чтобы торжественно объявить о проекте монументального строительства на первой полосе, редакция газеты поместила первое сообщение о высотках на третьей странице, где оно практически затерялось в пространной расшифровке стенограмм недавнего заседания, посвященного обсуждению государственного бюджета на 1947 год. Именно оттуда наиболее внимательные читатели «Правды» узнали о решении Сталина в ближайшие годы возвести в Москве многоэтажные здания[392]. Передавая содержание постановления, «Правда» сообщала, что «намечено построить 32-этажное здание для гостиницы и жилья на Ленинских горах»[393], два 26-этажных здания – для гостиницы и жилья в районе стадиона «Динамо» и административное здание в Зарядье. Шестнадцатиэтажными зданиями будут две административные башни (на Смоленской площади и Каланчевской улице) и три жилых дома – на Котельнической набережной, на площади Восстания и у Красных Ворот. Как сообщала «Правда», эти «монументальные многоэтажные здания явятся подлинным украшением города и большим вкладом в дело реконструкции Москвы»[394].

В марте 1947 года новость о строительстве московских высоток достигла и американских читателей. New York Times поместила на первой полосе материал под броским заголовком: «Небоскребы получают одобрение Сталина»[395]. Автор статьи приводил слова главного архитектора Москвы Дмитрия Чечулина, который рассказал представителям международной прессы о предполагаемой высоте и местоположении будущих зданий. В статье также ошибочно сообщалось, что «во всех зданиях разместятся жилые квартиры, так как нехватка жилья – одна из самых первоочередных потребностей столицы»[396]. На деле же строительство небоскребов никогда не мыслилось как возможное решение жилищной проблемы, хотя, конечно, Москва испытывала острую нехватку жилья, а условия в существующем жилом фонде уже можно было назвать невыносимыми. Словом, и читатели «Правды», и читатели New York Times получили довольно скупые и отчасти неверные сведения о будущих московских небоскребах. В первые месяцы 1947 года советские функционеры, руководители строительных работ и архитекторы имели лишь приблизительные представления о том, какие очертания и размах примет в ближайшие месяцы и годы вверенный им проект.

Постановление о небоскребах, принятое 13 января 1947 года, не содержало почти ничего определенного относительно будущих зданий. В этом документе едва ли что-то предвещало ту огромную роль, которую им предстояло сыграть в жизни СССР. В постановлении лишь указывалось предполагаемое количество этажей, местоположение каждого здания и уточнялось, что держаться они будут на стальных каркасах, интерьеры будут комфортабельными и современными, а облицовка «выполнена из прочных и устойчивых материалов»[397]. Говорилось и о том, что строительство новых московских башен поручается шести ведомствам. Этими ведомствами, весьма различавшимися своими полномочиями и профессиональными сферами, были: Управление строительства Дворца Советов (УСДС), Министерство внутренних дел (МВД), Министерство путей сообщения (МПС), Министерство строительства предприятий тяжелой индустрии (Минтяжстрой), Министерство авиационной промышленности (Минавиапром) и Министерство строительства военных и военно-морских предприятий (Минвоенморстрой)[398]. Таким образом, январское постановление очерчивало основные параметры проекта, но для того, чтобы превратить этот документ в план, который можно было воплотить в жизнь, требовались новые указания. Прежде чем новые московские монументальные сооружения вырастут над поверхностью земли, чиновники изведут еще горы бумаги. Когда вышло постановление о строительстве многоэтажных зданий в Москве, в СССР полным ходом шла крупная идеологическая кампания, начавшаяся годом ранее, в 1946 году. Ждановщина, получившая впоследствии такое название в честь партийного деятеля Андрея Жданова, но затеянная самим Сталиным, изначально была направлена против некоторых советских писателей. Через год попытки властей добиться идейной чистоты в советской культуре, искоренив модернизм, либерализм и все «западное», быстро перекинулись с художественной литературы на другие сферы – от оперы и архитектуры до языкознания и даже биологии[399]. На этом фоне постановление о строительстве высоток выглядело странно. Ведь небоскребы были, бесспорно, западным явлением, и план построить в советской столице восемь таких зданий явно шел вразрез с проводившейся в ту пору кампанией против американизма и прочих иностранных культурных влияний[400]. Авторы постановления о небоскребах наверняка отдавали себе отчет в этом несоответствии. В тексте постановления они подсказали московским архитекторам способ устранить противоречие, скрытое в самой идее нового градостроительного проекта.

В постановлении было четко сказано: «Проектируемые здания не должны повторять образцы известных за границей многоэтажных зданий»[401]. Никакими дополнительными пояснениями этот пункт не сопровождался, однако в 1947 году советские архитекторы в них и не нуждались. Если бы к постановлению прилагался список конкретных зданий, которые запрещалось брать за образец, туда бы непременно вошли нью-йоркские и чикагские небоскребы – те самые здания, к которым в 1930-е годы обращались за вдохновением Борис Иофан и его коллеги из УСДС. В предыдущие десятилетия советские архитекторы, по замечанию Кристины Кроуфорд, «рассматривали продукцию американских технологий как нечто идеологически нейтральное»[402]. Но в 1947 году, когда страну захлестнула ждановщина, те же архитекторы ступали здесь на скользкую почву. Вынужденные доказывать свою неколебимую верность партийной линии, архитекторы волей-неволей тоже примыкали к развязанной повсюду кампании против «формализма» и «идолопоклонства перед Западом». Повсеместно проводились публичные ритуалы – так называемые суды чести, а значит, в новой культурной атмосфере никто не был застрахован от беды и ничто не могло считаться идеологически нейтральным[403]. Советские архитекторы прекрасно понимали, что времена изменились. Прежде они обильно заимствовали все, что хотелось, из богатого разнообразия зарубежных моделей, но теперь диапазон дозволенных источников сильно сузился. Наряду с навязанными сверху стилистическими ограничениями появились и ограничения языковые. В январском постановлении на советском официальном языке новые московские здания были названы не небоскребами, а многоэтажными или высотными зданиями.

Когда стартовал новый строительный проект, перед столичными архитекторами была поставлена задача провести четкую границу между зарубежными небоскребами и советскими высотными зданиями. Новые научно-методические пособия и новое издание Большой советской энциклопедии (БСЭ), выпущенное в начале 1950-х, тоже помогали советским читателям избавиться от путаницы и усвоить верные термины. Исправленная статья в БСЭ услужливо определяла небоскреб как «название высотных многоэтажных сооружений, возводимых в капиталистических городах, главным образом в США»[404]. В обновленной статье «Архитектура» тоже проводилось разграничение между высотными домами и небоскребами. В первом издании БСЭ, вышедшем в 1927 году, зодчий Алексей Щусев заключал аналогичную статью рассказом о последних достижениях в строительстве американских небоскребов[405]. А кульминацией отредактированной статьи 1950 года стали изображения еще не построенного нового здания МГУ. Эта новая история архитектуры превращала тип здания, теснейшим образом связанный с капитализмом, – небоскреб – в некий символ торжества коммунизма. А еще в новой истории архитектуры, разворачивавшейся на страницах БСЭ, коммунизм сплавлялся с русскими национальными формами. Как было написано в послевоенной статье об архитектуре в энциклопедии, «высотные каркасные здания развивают на совершенно новой основе национальную традицию русского, в частности московского зодчества», а также «архитектурно выражают величие Москвы – столицы первого в мире социалистического государства»[406]. Русский национализм шагал теперь в ногу с советской коммунистической идеологией, и сообща они соревновались с Западом[407]. И подобно тому, как А. С. Попов первым изобрел радио, а А. Н. Лодыгин изобрел лампу накаливания, советские архитекторы под предводительством Сталина изобрели «высотное здание»[408]. И точно так же, как советские архитекторы и инженеры ездили в 1930-е годы за границу, чтобы учиться у строителей нью-йоркских небоскребов, теперь, как заявлялось, иностранцы устремятся в Москву изучать советские высотные здания. Пришла пора меняться ролями.

Чаще всего московские архитекторы принимали эту игру и делали вид, будто строят вовсе не небоскребы, а высотные здания. Но, как бы старательно ни избегали в официальных распоряжениях и в газетах слова «небоскреб», оно все равно с самого начала то и дело звучало в закрытых обсуждениях, и чиновники ничего не могли с этим поделать. В конце февраля 1947 года группа инженеров получила приглашение на «первое заседание Комиссии по теплоснабжению, вентиляции и кондиционированию высотных зданий (небоскребов)»[409]. А в начале марта 1947 года архитектор Аркадий Мордвинов во всеуслышание говорил о проекте 26-этажного небоскреба в Зарядье[410]. В том, что люди, причастные к новому московскому строительному проекту, продолжали употреблять слово «небоскреб» в первые месяцы своей работы, не было ничего удивительного: ведь согласно любому определению, сталинские высотные дома – это и есть небоскребы. Эти сооружения, высота которых значительно превышает ширину, и сегодня возвышаются над Москвой, прочно держась благодаря стальным каркасам, и этажи, на которых живут и работают люди, связаны между собой лифтами. Возможно, в тех первых дискуссиях слово «небоскреб» использовали еще и в риторических целях – чтобы подчеркнуть всю важность и новизну работы, которая предстояла московским архитекторам в 1947 году. И все же, каким бы выразительным и героическим, каким бы точным ни было слово «небоскреб», отрицать его американское происхождение было невозможно. А потому ему, опороченному тесной связью с враждебной экономической системой, в первые годы холодной войны не было места в лексиконе социалистического градостроительства.

В постановлении о небоскребах, изданном Советом Министров в 1947 году, отразилось явное желание партийного руководства поставить крест на советском интернационализме более раннего периода. Остались позади те дни, когда советские архитекторы ездили за рубеж и искали иностранную помощь в работе. Со времени поездки Иофана в Америку прошло уже десять лет. Когда принималось решение строить в Москве небоскребы, Советский Союз был уже более могучим и более уверенным в себе государством. Москва уже давно должна была стать объектом градостроительных усовершенствований, но после 1945 года эта задача стала безотлагательной. Советскому Союзу требовалась такая столица, которая символизировала бы власть и влияние и куда специалисты со всего мира приезжали бы изучать последние достижения урбанизма. Высотные здания явились результатом современного представления о месте СССР в мире нового послевоенного интернационализма, который помещал Москву в самый центр всемирно-исторического развития. В то же время они стали порождением обновленного антиамериканизма.

Изменился не только СССР. И ждановщина, и «красная угроза» в США, и начало холодной войны – все это разрушало атмосферу доброжелательности и плодотворную систему обмена, которые удалось создать советским и американским гражданам в межвоенные и военные годы. Взаимодействие советских специалистов с зарубежными коллегами и их идеями в послевоенный период не прекратилось окончательно. Однако их отношения выстраивались теперь по другому сценарию, на который наложила заметный отпечаток новая советская идеология. Начиная с 1946 года советские архитекторы участвовали в создании и развитии Международного союза архитекторов, и, выступая за рубежом, они использовали порожденные ждановщиной шаблонные фразы и обороты, из-за чего их иностранные собеседники часто смущались и обижались[411].

Строительство небоскребов в Москве подкрепляло притязания СССР на величие. С другой стороны, этот проект тормозили антиамериканские настроения, которые шумно проявлялись в те годы в советской культуре. Если бы Иофан и его команда из УСДС в конце 1940-х снова съездили в Америку, они познакомились бы с последними тенденциями в строительстве небоскребов и увидели бы, что фасады цвета терракоты и неоклассические детали, характерные для архитектуры межвоенного периода, уже устарели. В послевоенные годы в американских городах повсюду строили гладкие стеклянные башни. В 1947 году в США был в большой моде интернациональный стиль. Здание штаб-квартиры ООН, строившееся в Нью-Йорке с 1948 по 1952 год, – блистающая стеклом громада – свидетельствовало о том, что времена изменились. В хрущевскую эпоху СССР и США вновь сойдутся ближе в области строительства и архитектуры. Но в годы позднего сталинизма, когда в Москве начали вырастать новые монументальные здания, американцы видели в них нечто безнадежно устаревшее. Тогда советская и американская архитектура разошлись в разные стороны – и не только по политическим, но и по стилистическим причинам.

С точки зрения тех людей, которые приступили в начале 1947 года к работе над проектами московских небоскребов, было совершенно не существенно, как называть новые здания – небоскребами или высотными домами. Будут ли они подчинены диктату интернационального стиля или, напротив, будут созданы по неоклассическим канонам соцреализма – этот вопрос тоже не имел для них первостепенной важности. Независимо от выбранного стиля для возведения этих зданий требовались опыт работы со стальными каркасами и знакомство с новейшими лифтовыми и вентиляционными системами, а также с другими современными технологиями. Из всех советских организаций, которым было поручено строительство московских высоток, наиболее компетентны были сотрудники УСДС, более десяти лет проработавшие над проектом Дворца Советов. Пять министерств, привлеченных к строительству, умели управлять, занимались промышленным строительством, но они не обладали именно тем опытом, который требовался для возведения небоскребов. И потому с момента выхода постановления о небоскребах экономической системе СССР и управлявшим ею министерствам пришлось приложить не мало усилий, чтобы угнаться за планами властей по послевоенной перестройке Москвы.

Организации, на которые было возложено строительство небоскребов в столице, приступали к работе с волнением и замешательством. Что знали они, изнуренные войной управляющие промышленной экономикой советского государства, о строительстве небоскребов на стальных каркасах? Через неделю после выхода постановления Георгий Попов, первый секретарь Московского городского совета, решил выяснить это[412]. В надежде с самого начала согласовать все вопросы, связанные с проектом небоскребов, Попов провел 20 января 1947 года заседание, куда были приглашены представители всех ведомств, имевших отношение к затевавшемуся строительству.

Заседание у Георгия Попова

Первое заседание, посвященное небоскребам, началось со спора между Илларионом Гоциридзе, заместителем министра путей сообщения, и Поповым. В постановлении от 13 января говорилось, что Министерство путей сообщения возглавит строительство 16-этажного жилого дома у Красных Ворот – на участке, которым распоряжалось (фактически владело) само это министерство. Гоциридзе выступил с просьбой построить этот небоскреб в каком-нибудь другом месте. Он стал объяснять Попову, что Министерство путей сообщения уже решило построить на этом участке у Красных Ворот новое административное здание для самого себя, да и в любом случае из-за рыхлого грунта и уже существующей под землей станции метро это место совсем не подходит для строительства такого высокого и тяжелого здания.

Гоциридзе был вправе выступать с подобными экспертными оценками. Инженер по образованию, он занимался в 1930-е годы строительством московского метро, в том числе станции «Красные Ворота». И тем не менее Попов велел Гоциридзе сесть и не мешать заседанию[413]. Получен приказ – и на этом заседании предстоит не вносить изменения в постановление, которое уже одобрено и подписано, а выработать общие принципы строительства московских небоскребов. После утомительного спора с Гоциридзе Попов раздраженно заметил: «Это свидетельствует о том, какая любовь у Министерства путей сообщения к жилстроительству. Построить административный корпус они не против, а построить жилой дом они против»[414]. Попов, которому явно не давал покоя жилищный вопрос, еще вернется в этой проблеме чуть позже, но пока он предоставил слово Василию Бойцову, заместителю министра авиационной промышленности.

В отличие от своего коллеги из Министерства путей сообщения, Бойцов высказался коротко и по существу: в строительном отделе его министерства уже ознакомились с постановлением, но они все еще ищут архитектора, и – нет, руководство еще не побывало на месте будущей стройки на площади Восстания, где ведомству поручено возвести 16-этажное здание. Попов пожурил Бойцова: «Нужно, чтобы на площадке побывали сами товарищи из Министерства. Я уверен, что через месяц товарищ Сталин потребует отчет, так что нужно Вам самим там побывать»[415].

Попов был важным начальником: он занимал сразу две руководящие должности – в Моссовете и в Московском горкоме партии. Попов, родившийся в 1906 году в семье бухгалтеров, был человеком вспыльчивым и честолюбивым. В партию он вступил в двадцатилетнем возрасте, занимался комсомольской работой, выучился на авиаинженера и быстро продвигался по партийной карьерной лестнице в Москве[416]. Сталин увидел в Попове «дельного человека» и в 1941 году лично выдвинул его кандидатуру в Центральный комитет[417]. В декабре 1944 года Попов был назначен председателем исполнительного комитета Московского городского совета депутатов трудящихся. А в мае 1945-го, в возрасте 38 лет, стал одновременно и первым секретарем московской партийной организации. Занимая две эти должности, Попов являлся, по сути, мэром Москвы.

Однако эти полномочия еще не наделяли Попова такой властью, чтобы навязывать свою волю могущественным союзным министерствам, находившимся в столице. На том заседании, которое Попов созвал в январе 1947 года, он занял оборону и демонстрировал собравшимся собственную важность, постоянно подчеркивая свою близость к особе Сталина. То и дело ссылаясь на мысли и планы вождя, Попов подкреплял собственные доводы и заодно разъяснял участникам заседания, какой монументальный замысел стоит за постановлением Совмина о многоэтажных зданиях. По словам Попова, идея строительства небоскребов в Москве принадлежала самому Сталину. Он твердил: «Ведь товарищ Сталин что сказал. Он говорит – ездят у нас в Америку, а потом приезжают и ахают – ах какие огромные дома! Пускай ездят в Москву, также видят, какие у нас дома, пусть ахают»[418]. Забегая вперед, Попов призывал присутствующих представить себе такую картину будущего: «Вот приезжает в Москву человек с вокзала. Он будет видеть большое здание, поднимется к Красным Воротам – он будет иметь прекрасный большой жилой дом… Все участки выбраны такие, которые придадут городу силуэт, и будет подчеркнутая архитектура»[419].

В расшифровке стенограммы того заседания у Попова в январе 1947 года можно найти сочные фразы с яркими лирическими подробностями, которыми он описывал будущие впечатления людей от небоскребов. Это доказывает, что партийному руководителю приходилось всеми силами убеждать недоверчивых функционеров в важности поставленной перед ними задачи. Попов отвечал за жизнь большого, сложно устроенного города, в котором не было единого сильного планировочного ведомства, а потому царила вечная неразбериха из-за множества разных учреждений, занимавшихся градостроительными проектами и зачастую мешавших друг другу. Как прекрасно знал Попов, градостроительство в Москве никогда не шло простыми и прямыми путями. На том первом заседании, посвященном небоскребам, Попов подчеркивал, что важно учитывать нужды города в целом, однако представители министерств смотрели на дело иначе. Министры и их заместители, на которых непонятно почему взвалили новые строительные проекты, не имевшие почти (или вовсе) никакого отношения к их прямым ведомственным обязанностям, упирались как могли и искали способы примирить свои текущие задачи с внезапно поступившим приказом заняться монументальным строительством. Чтобы высотки могли воплотиться в жизнь, нужно было преодолеть мощный ведомственный эгоизм и побороть соперничество между интересами многочисленных московских организаций.

Прочитав собравшимся товарищам целую лекцию об эстетических и идеологических задачах, которые призваны выполнять сталинские небоскребы, Попов вскоре вернулся к практическим вопросам. На том первом заседании состоялось продолжительное обсуждение технических проблем, которые, как предвидели участники заседания, возникнут, например, при закладке фундаментов. Тревожил их и возникший в послевоенные годы дефицит стали, непромышленных подъемников, стройматериалов и необходимого оборудования. Образ идеального города, просматривавшийся за всем этим проектом, был, конечно, привлекательным, но в реальной жизни он сулил колоссальные трудности – не в последнюю очередь из-за недостатка слаженности, профессиональных знаний и конкретного опыта.

Многие из участников того заседания, созванного Поповым в январе 1947 года, впервые столкнулись с задачей столь масштабного высотного строительства. Были, конечно, и исключения: прежде всего в лице Бориса Иофана и Андрея Прокофьева – главного архитектора и начальника УСДС соответственно (оба они тоже присутствовали на заседании). УСДС получило задание построить 32-этажный небоскреб на Ленинских горах и 26-этажное здание в Зарядье. МВД тоже имело опыт высотного городского строительства. Собственно, МВД как раз и возводило в то время 12-этажный дом, начатый еще до войны на том самом участке на Котельнической набережной, который был выбран для будущего небоскреба. Как объяснял на том заседании представитель МВД, война прервала строительство, но фундамент был уже заложен и работы на стройплощадке заметно продвинулись.

МВД пыталось убедить Попова, что, внеся лишь небольшие изменения в более ранний проект, можно подогнать его под новые требования. Хотя довоенные планы и не предусматривали высоты в 16 этажей, рассуждал представитель МВД, можно ведь сделать так, что вместе с «башней будет 16 этажей». Попов отнесся к его доводам скептически. «Нам нужно, чтобы сплошной был 16 этажей», – отрезал он. Коллега из МВД уверял, что здание построят хорошо: «Низ дома – гранит, облицовка будет керамикой, которой имеется 16 разных цветов… Строительство этого дома закончим в 1948 году»[420]. Хотя Дмитрий Чечулин и Андрей Ростковский – архитекторы, спроектировавшие более раннее здание, – были оставлены при строительстве на Котельнической набережной, в итоге выросший там небоскреб не имел уже ничего общего с первоначальным домом. Достроили его в начале 1953 года, незадолго до смерти Сталина.

Обсуждали участники того заседания и сотрудничество с коллегами из-за рубежа. В частности, у УСДС имелись тесные связи с американским архитектурным сообществом, установленные еще в 1930-е годы, и говорилось о том, что сейчас они могли бы вновь пригодиться. Другие ведомства, чьи представители присутствовали на заседании, в межвоенный период тоже участвовали в международном обмене знаниями – и просто использовали иностранные технические руководства, и напрямую общались со специалистами-иностранцами. Учитывая долгую историю советского международного сотрудничества в сфере строительства, вопрос о помощи иностранных специалистов напрашивался с такой очевидностью, что Попов, скорее всего, предвидел его. Но здесь он стоял насмерть и даже слушать не желал о том, что советским архитекторам и инженерам необходимо ехать за границу и учиться строительству небоскребов у иностранцев.

Тема возможного участия иностранных экспертов возникла при обсуждении лифтового оборудования. Изначально в постановлении о небоскребах говорилось: «Внутренняя планировка зданий должна создавать максимум удобств для работы и передвижения внутри здания. В этих же целях при проектировании зданий должно быть предусмотрено использование всех наиболее современных технических средств в отношении лифтового хозяйства, водопровода, дневного освещения, телефонизации, отопления, кондиционирования воздуха и т. д.»[421]. Однако, как подчеркнули некоторые участники заседания, без типовых размеров таких элементов, как лифты, процесс проектирования окажется слишком трудным[422]. «Нужно будет с Анастасом Ивановичем [Микояном] поговорить, чтобы он помог нам закупить образец лифта за границей, в Америке», – предложил Иннокентий Онуфриев, заместитель министра тяжелого машиностроения (его ведомству поручили строительство небоскреба на Смоленской площади)[423]. Но Попов был несгибаем: «Имейте в виду, – отрезал он, – что наша страна делает шахтные подъемники, с точки зрения скорости они гораздо лучше, они спускают на двести метров за сорок секунд, а наши дома будут примерно метров семьдесят»[424]. Несколько позже они еще вернулись к вопросу о лифтах, и другие участники заседания тоже отметили важность американских достижений в этой области: похоже, никто, кроме Попова, не считал, что в сталинских небоскребах действительно можно было использовать шахтные подъемники.

Не стройте мелких планов

Несмотря на то что Георгий Попов с самого начала активно участвовал в организации строительства небоскребов в Москве, он никогда по-настоящему не руководил этим процессом. На высшем уровне власти за работу над зданиями отвечал Лаврентий Павлович Берия. Входивший в ближний круг Сталина Берия приехал из Грузии в Москву в 1938 году, в разгар чисток, и возглавил НКВД. В послевоенные годы Берия продолжал руководить органами государственной безопасности, но начиная с 1945 года он курировал главным образом создание советской атомной бомбы. Ловкий манипулятор и умелый администратор, Берия умудрялся сохранять близкие отношения со Сталиным в неспокойные последние годы его правления[425]. В Москве он жил недалеко от площади Восстания, где планировалось возвести один из небоскребов. И когда началось строительство высоток, о ходе работ на каждой из стройплощадок Берии регулярно докладывал один из двух его главных секретарей. В свою очередь Берия регулярно отчитывался о продвижении работ Сталину и, советуясь с ним по некоторым вопросам, получал его одобрение[426].

Сам Сталин считал строительство небоскребов очень важным делом, поэтому неудивительно, что контроль над выполнением проекта осуществлялся на высшем управленческом уровне. Берия не был специалистом по высотному строительству, однако нельзя сказать, что этот новый проект, начатый в 1947 году, так уж сильно отличался от другого проекта, который он курировал. В СССР послевоенной поры между небоскребами и атомными бомбами наблюдались некоторые общие черты. Как и атомный проект, московские небоскребы были тесно связаны с советской внешней политикой, а также с построением и централизацией государства. С точки зрения Сталина, небоскребы должны были прославить Москву на весь мир, чтобы она стала «всем столицам – столица» (как он выразился на одном закрытом заседании в 1949 году)[427]. Если верить Попову, который делал на том заседании подробные записи, Сталин заявил тогда: «Без хорошей столицы нет государства»[428]. Еще он говорил: «Нам нужна столица красивая, перед которой бы все преклонялись… Центр науки, культуры и искусства. Во Франции Париж – это хорошая столица»[429]. Сталин продолжал: «У нас исторически складывалось так, что не всегда считали столицей Москву. Столицей считали Ленинград. Было время, когда даже Сибирь хотела иметь тоже столицу. Это складывалось так, потому что Россия не была собрана»[430]. В глазах Сталина перестройка Москвы была неразрывно связана с единством страны и с ее высоким международным статусом.

Несмотря на свою второстепенную роль в руководстве проектом небоскребов, Попов остается для нас пусть и не всегда надежным, но одним из важнейших источников сведений о том, чтó думал Сталин, когда принимал решения о послевоенном восстановлении Москвы. В частности, мемуары Попова, написанные примерно через двадцать лет после описываемых событий, дают нам редкую возможность познакомиться с архитектурными идеями и устремлениями советского лидера. По свидетельству Попова, именно Сталин предложил взять небоскребы за образец при послевоенной реконструкции всего Советского Союза. «Москва, как столица СССР, в этом отношении шла впереди, – объяснял Попов, – и она призвана была задавать тон, служить примером для других городов». В своих мемуарах Попов представил все так, будто находился в центре событий:


Мне позвонили из Кремля и попросили приехать к члену Политбюро – первому заместителю Председателя Совета Министров. Там мне показали лист ватманской бумаги, на котором синим карандашом было нарисовано многоэтажное здание со шпилем, на котором развевался красный флаг, а рядом написано – 26–32 этажа. Как мне сообщили, рисунок сделал И. В. Сталин и предложил всесторонне обсудить этот замысел[431].


Представление о том, что создателем – буквально архитектором – московских высотных зданий был сам Сталин, служило мощной идеей, которая вдохновляла и направляла всех участников этого проекта на всех уровнях. Рассказ Попова о рисунке Сталина напоминает типичный анекдот о каком-нибудь гениальном зодчем, который в миг внезапного вдохновения быстро набрасывает чертеж своего очередного шедевра на бумажной салфетке. У Попова эта история должна была не просто поведать о творческом гении Сталина, но и развеять всякие домыслы о хаосе и неопределенности, создать впечатление, будто послевоенное преображение Москвы имело четко предопределенный и даже священный характер. В воспоминаниях Попова Сталин-зодчий предстает провидцем, наделенным прометеевой способностью постичь будущий образ Москвы как единого целого и воплотить его в жизнь. Таким образом небоскребы свидетельствовали о могуществе вождя.

Советские архитекторы приписывали себе такое же всесилие. Уже сама способность вообразить – а значит, и спроектировать – сразу целый город была, по утверждениям советских архитекторов, главной чертой социалистического урбанизма. Освободившись от оков частной собственности, индивидуальных интересов и капиталистических инвестиций, советский архитектор заявлял о своем праве не просто проектировать отдельные дома, но и создавать и украшать целые города. Однако такое внимание к облику города и желание формировать его как единое пространство не было чем-то совершенно новым и не родилось в условиях социализма. Еще на заре ХХ века американский архитектор Дэниел Бёрнем бросил клич: «Не стройте мелких планов – в них нет волшебства, которое горячит кровь»[432]. В работах Бёрнема, основателя движения City Beautiful («Прекрасный город»), гражданская вовлеченность, ставшая целью в эру прогрессизма, получила архитектурное воплощение. Он создал масштабные, монументальные планы городов Чикаго, Вашингтона, Сан-Франциско и Манилы. И подобно Бёрнему, к опыту и риторике которого обратились советские архитекторы, они тоже столкнулись с тем, что масштабные планы не так-то легко воплотить в жизнь. Сама идея построить в послевоенной Москве небоскребы, быть может, и была смелым планом, родившимся в голове одного человека, однако эти сооружения могли появиться в реальном мире лишь благодаря множеству мелких планов и усердной работе многих, очень многих людей. Проект небоскребов складывался в единую картину лишь постепенно – шаг за шагом, постановление за постановлением. Строительство небоскребов в послевоенной Москве оказалось титаническим, почти неподъемным делом. И как вскоре поняли Попов и другие, этот проект, начатый в 1947 году, был настолько необъятен, что никому не под силу было в одиночку уследить за всеми его подвижными частями и тем более в одиночку руководить им.

Мелкие планы

После заседания, собранного Поповым в январе 1947 года, министры и их заместители, а также архитекторы и инженеры, которым предстояло сообща строить небоскребы, продолжали встречаться и переписываться весной и летом. Под руководством Берии официальные лица и специалисты пытались выработать общие принципы и нормы, рассматривая широкий круг вопросов: от лифтов до отопления и вентиляции, от стройматериалов до рабочей силы. Результатом этих многомесячных обсуждений и споров стало новое постановление, выпущенное Советом Министров 17 августа 1947 года и называвшееся «О мероприятиях по строительству многоэтажных домов в г. Москве» – намного более подробное и ориентированное на решение технических задач, чем первое. Оно занимало 17 страниц и содержало 55 пунктов с подпунктами и 12 приложений. В отличие от январского, августовское постановление уже не было заоблачной мечтой – оно больше походило на план.

Документ прояснял важные вопросы: финансирование, кадровый состав и даже подробности, описывавшие, кто, кому и когда будет поставлять кирпичи, гипс и известняк. Например, в постановлении уточнялось, что стальные каркасы для будущих зданий будут изготовляться под надзором Министерства тяжелого машиностроения на заводах в Раменском (городе на юго-востоке Московской области). В постановлении также отмечалось, что в Москву с Дальнего Востока, Северного Кавказа, из Армении, Азербайджана, Грузии и Киргизии нужно будет привезти древесину белой акации, грецкого ореха, каштана, лавра, платана, самшита, тиса. По становление предписывало Министерству промышленности строительных материалов обеспечить поставку 5 200 раковин, 4 385 ванн и 5 260 унитазов. Предусматривался и вклад города в проект: Мосгорисполком должен был предоставить к концу 1947 года 2,7 миллиона кирпичей, 1 600 тонн извести и 700 тонн алебастра[433]. Августовское постановление, подытожив семь месяцев заседаний и переписки, охватило почти все вопросы.

Тогда же были напечатаны десятки экземпляров этого подробного документа и разосланы во все министерства и организации, причастные к выполнению проекта. Мало кто из получателей был посвящен во все пункты постановления – большинству достались частично отредактированные варианты, где три пункта не содержали никакого текста, кроме одного слова – «секретный». Те же, кто занимал достаточно высокое положение, чтобы прочитать документ полностью, узнали, что первый (секретный) пункт содержал распоряжение, согласно которому Никита Хрущев – тогда первый секретарь ЦК КП(б) Украинской ССР – должен поставить с Украины в Москву 4 миллиона квадратных метров гипсокартона. Вторым секретным пунктом был приказ МВД, Мосгорисполкому и Мособлисполкому разрешить 23 тысячам рабочих с семьями въехать в Москву и законно зарегистрироваться для работы на стройках небоскребов. Здесь же уточнялось, что министерства и УСДС, нанимающие этих рабочих, будут отвечать за строительство жилья для них, и Попову поручалось найти на окраине Москвы участки, чтобы разместить новые жилые кварталы. Наконец, третьим секретным пунктом было распоряжение отправить на полгода десять инженеров за границу – в Англию, США и Швецию[434]. По-видимому, оно так и не было выполнено.

Августовское постановление отнюдь не стало последним словом в проекте строительства московских небоскребов. В десятках последующих документов были изменены многие из пунктов, обозначенных летом 1947 года. Сроки строительства вскоре были продлены, распоряжения об использовании стройматериалов и рабочей силы скорректированы. И все же это постановление стало всеобъемлющим документом с конкретными инструкциями и помогло превратить туманное видение в осуществимый план. И теперь, когда этот план оказался перед руководителями строительства, оставалось найти ответ на последний вопрос: как же все-таки будут выглядеть эти здания на стальных каркасах, с внутренней отделкой древесиной грецкого ореха и с современными лифтами?

Весной и летом 1947 года, пока представители министерств продолжали совещаться по вопросам управления и строительства, московские архитекторы и инженеры обсуждали проблемы проектирования. Вели эти дискуссии Андрей Прокофьев, начальник УСДС, и два виднейших московских зодчих – Аркадий Мордвинов, возглавлявший до 1947 года Комитет по делам архитектуры СССР, и Дмитрий Чечулин, главный архитектор Москвы с 1944 года. Впервые они собрались 6 февраля 1947 года, заодно пригласив на встречу делегатов из разных министерств, и начали определять важнейшие требования к проектам зданий. По окончании этой работы в Москве началось сооружение восьми зданий, настолько похожих одно на другое, что можно было подумать, будто их создал один архитектор.

В действительности путь к единообразию был весьма сложным. Вначале Прокофьеву, Мордвинову, Чечулину и другим необходимо было решить, будет ли проект новых монументальных московских домов поручен архитекторам, специально отобранным для этих закрытых встреч, или же будут проводиться конкурсы на проекты каждого из зданий по отдельности. В мае 1947 года Берия получил предварительный список имен архитекторов, избранных для работы над проектами всех восьми зданий, но в итоге было разрешено работать без конкурса над проектами только трех небоскребов[435]. Летом 1947 года Чечулина назначили руководить коллективами специалистов, которым предстояло строить ближайшие к Кремлю небоскребы: здание на Котельнической набережной и высотку в Зарядье. Борису Иофану, остававшемуся главным архитектором УСДС, поручили проектировать небоскреб на Ленинских горах (хотя уже через год этот заказ передали Льву Рудневу). Что касается остальных пяти зданий, то на их проекты были устроены конкурсы, к участию в которых пригласили заранее отобранных архитекторов. Передав каждому коллективу перечень определенных требований (высота, объем, количество комнат, удобства), министерства принялись ждать конкурсных заявок[436].

Вопреки надеждам на то, что московские небоскребы вырастут на горизонте уже совсем скоро, процесс проектирования занял довольно много времени. Весной 1947 года Прокофьев, Чечулин и Мордвинов сказали Берии, что на рассмотрение конкурсных проектов уйдет от четырех до семи месяцев. За этим, как ожидалось, последует рассмотрение соответствующих технических проектов, составленных инженерами[437]. В общей сложности до того момента, когда можно будет приступать к строительству, пройдет не меньше года. В итоге процесс затянулся настолько, что лишь в январе 1949 года Совет Министров издал очередное постановление – «Об утверждении эскизных и технических проектов многоэтажных зданий». Но тогда, в 1947-м, многие воображали, будто новая монументальная Москва вырастет чуть ли не в одночасье.

В конце лета и осенью 1947 года, когда были представлены первые архитектурные проекты московских небоскребов, их приняли в штыки. Рассмотрение конкурсных заявок на проекты 16-этажных высотных зданий началось в середине августа и продолжалось до начала сентября. Каждая команда архитекторов подала свои проекты на экспертную оценку в Комитет по делам архитектуры СССР. Заседания комиссий, рассматривавших и оценивавших проекты, проводил председатель этого комитета – архитектор Григорий Симонов. В состав экспертных групп он включил лучших московских архитекторов, инженеров и специалистов по строительству. В их числе были Иван Жолтовский, Николай Колли, Алексей Щусев, Каро Алабян и Борис Иофан. К работе привлекли также скульптора Веру Мухину и художника Александра Герасимова[438].



Илл. 4.1. Николай Колли, Лев Руднев, Каро Алабян и Григорий Симонов. 1947 г. Собрание ГЦМСИР