— Какой еще выходной?

Он начал раздеваться, и толстый человек трясущимися руками попытался ему помочь.

— Который ты мне обещала… — Он секунду помолчал. — Если только это не уловка, которую вы придумали вместе с Ребусом?

Когда Хосе предстал перед ним голым, толстый человек посмотрел на его ноги и бедра и вновь заплакал.

Шивон улыбнулась:

— Посмотрим. Ты в лаборатории?

– Может быть, я уеду только завтра утром, – с издевкой в голосе сказал Хосе, – но ты отдашь мне свои кольца, оба – бриллиант и рубин.

— Тружусь как каторжный, и все ради тебя.

— Исследуешь тряпки, найденные у Лоскутного родника?

Толстый человек принялся стягивать кольца:

— Кажется, для тебя кое-что есть, хотя не уверен, что это приведет тебя в восторг. Когда сможешь подскочить?

— Через полчаса, — сказала она, отворачиваясь от истошно задудевших рожков.

– Ты получишь все, что захочешь, только не бросай меня.

— Не пытайся скрывать, где ты находишься, — донесся из трубки голос Даффа. — По телевизору показывают новости.

— Марш или стычку с полицией?

– Я брошу тебя… завтра утром. Теперь я тебя знаю. Ты недостаточно влиятелен. Я все еще слышу, как эти болваны насмехаются надо мной… Знаешь, я все еще чувствую на себе бычьи рога… тут и тут. Видишь – кровь. Нет у тебя настоящей власти.

— Конечно, стычку с полицией. Счастливые лица законопослушных участников марша вряд ли заинтересуют кого-то, даже если их число превышает четверть миллиона.

— Четверть миллиона?

Толстый человек вытащил из кармана носовой платок и вытер глаза. Затем покачал головой.

— Да, именно так и сказали. Жду тебя через полчаса.

— Пока, Рэй, — попрощалась она.

– Мальчик мой, я не понимаю тебя, – сказал он, – не знаю, что на тебя нашло. Я купил тебе самую красивую одежду; когда ты хотел забавляться с девочками, я ни разу и слова не сказал. От меня ты можешь получить все, что пожелаешь. Завтра я куплю тебе «мерседес».

Ее поразило число, которое назвал Рэй… ведь это больше половины населения Эдинбурга. Все равно как если бы на улицы Лондона разом высыпало три миллиона. Зато эту небольшую кучку одетых в черное людей в течение ближайшего часа или даже двух будут беспрерывно показывать в новостях.

А сразу после этого все до одного переключатся на прямую трансляцию из Лондона концерта «Лайв Эйт».

Только не бросай меня.

Нет, Шивон, нет и еще раз нет, думала она. Ты рассуждаешь, как этот чертов циник Ребус. Эта протянувшаяся по городу живая цепь, эта белая лента, эта надежда и страсть объединят в едином порыве всех…

– Ты не нужен мне, – произнес Хосе, – я сам знаю, что нужно делать. Знаю, каким путем идти.

Утром он сел в автобус и уехал из города, а через три дня вернулся в деревню. Когда он вышел из набитого крестьянами маленького жалкого автобуса, на крыше которого теснились куры и козы, долины уже догружались во мрак; кипарисы – все те же, что и во времена его детства, – таяли и исчезали в молниеносной ночи, в последний раз указав на небо. Он остался один в клубах пыли из-под колес удалявшегося автобуса и пошел бродить по тропинкам; это тихое возвращение в родные края с пустыми руками так не похоже было на то, о чем он мечтал: ни тебе приветственных криков, ни шумной встречи прославленного тореро; лишь собаки залаяли где-то вдали.

Ему было семнадцать, и с тех пор, как он покинул деревню, прошло три года. Хотелось есть, но пойти домой, встретиться с матерью было стыдно; в нем поднимался гнев, его охватило нетерпеливое желание с размаху понести удар по вратам могущества, придававшего такую горячность людям вроде Трухильо и Батисты, слава которых уже подогревала его мечты.

За одним исключением.

Он пошел к озеру и, любуясь последними отблесками на воде меж окутанных сетями лодок и огромной гранитной фигурой Освободителя, воздвигнутой на островке задолго до его появления на свет, направился к деревне. По ту сторону озера лежали горы и поверженные на землю испанцами статуи древних идолов с лепестками цветов на глазах – лепестки по утрам с благоговением оставляли там крестьяне; в свое время он часто помогал отцу рвать цветы и прикрывать свежими лепестками распахнутые глаза идолов, чтобы скрыть от них этот мир, ставший таким жестоким по отношению к индейцам с тех пор, как белые люди, вооруженные крестами, вопреки их воле свергли их подлинных хозяев.

Сразу за озером он повернул налево и направился к дому. Дом постарел, розовые кусты вокруг него разрослись до самой крыши. Саманные стены растрескались, от них несло тлением. Дверь была по обыкновению не заперта. Внутри мягко светилась масляная лампа. Он вошел, гадая, жив ли еще старый священник, не заменили ли его другим, но, едва переступив порог, увидел его – тот тихо, погрузившись в раздумья, по-прежнему очень прямо сидел за своим старым столом. Стол был устлан цветами и травами, назначение которых было хорошо известно Хосе. Зеленые – для плодородия, красные – для здоровья, белые – от бесов и дурного глаза. Завтра утром крестьяне, как всегда, отнесут их в церковь, к ногам святого – покровителя деревни. А потом пойдут к статуям идолов, возвращения могущества которых все еще ждут, чтобы другими лепестками прикрыть их лишенные век глаза.

Еще недавно она предполагала, что будет шагать бок о бок с этими людьми и добавит свое собственное маленькое «я» к общей статистике. Вот и не получилось. Прощения у родителей она попросит потом, а сейчас ноги уже сами несли ее прочь от Медоуз, к участку в Сент-Леонард, откуда можно было доехать на патрульной машине — с их шофером или самостоятельно. Ее собственная машина уже стояла в мастерской, рекомендованной Ребусом. Автомеханик просил позвонить ему в понедельник. Она вспомнила про одну женщину, которая на время саммита угнала из города свой лимузин, опасаясь вандалов. Тогда Шивон сочла ее перестраховщицей.

Отец Хризостом поднял голову и, казалось, смотрел на него, но вокруг маленькой масляной лампы царила полная тьма, и он, видимо, не узнал его. Юноша шагнул вперед, чтобы свет упал ему на лицо, и старик, нацепив очки, пригляделся.

– Ты все-таки вернулся, – сказал он. – Город не сожрал тебя. Или, может, ты скрываешься от полиции? Молодые люди возвращаются в деревню чаще всего тогда, когда их преследуют.

Теперь это обычное дело.

– Я вернулся, – произнес Хосе. – Я хотел повидать тебя еще раз, пока ты жив, старик.

Жить тебе теперь осталось совсем недолго. Хотел еще раз поговорить с тобой.

– До моей смерти еще семь месяцев, – с удовлетворением заметил священник.

– Откуда ты знаешь?

– Новый священник, которого сюда послали, не сможет приехать раньше.

Хосе сел, разглядывая старика. Лицо его было поистине древним, изрытым глубокими морщинами, и если оно и было темным, как у кужона, то волосы и борода были совсем белыми, как у испанца. Любопытно, подумал Хосе, волосы кужонов никогда не седеют. Если видишь кужона с седыми волосами – значит, мать его была шлюхой в столице, а ее дети вернулись в деревню, чтобы занять должности в местной администрации или полиции или даже чтобы быть избранными мэрами: в них ведь течет испанская кровь.

– Ну и как живется в городе?

– Мне не повезло.

– Может быть, ты этого заслужил.

А Сантал, похоже, и не заметила, как она ушла.

Хосе смотрел на красные и белые цветы, на травы, лежащие на столе.



— …даже письмо отправить невозможно, — сетовал Рэй Дафф. — Все почтовые ящики опечатали, чтобы в них не заложили бомбу.

– Скажи мне, какой грех самый страшный?

— Витрины некоторых магазинов на Принсез-стрит закрыты досками, — добавила Шивон. — Как по-твоему, чего бояться какой-нибудь «Энн Саммерз»?[6]

— Баскских сепаратистов? — насмешливо предположил Ребус. — Может, перейдем, наконец, к делу?

– Они все страшны, – ответил старик. – Тут выбирать не из чего. Все они – зло, ведущее в Ад.

Дафф скривился и фыркнул:

— Смотри-ка, торопится! Наверно, боится пропустить великое воссоединение.

– Но должен же быть один, который страшнее всех других?

— Великое воссоединение кого с кем? — переспросила Шивон, вопросительно взглянув на Ребуса.

— «Пинк Флойд», — ответил Ребус. — Но если окажется, что это что-то вроде союза Маккартни с «U2», я просто повешусь.

– Не знаю, – устало сказал старик. – Это спорный вопрос. Тут трудно что-то выбрать.

Они сидели в одной из лабораторий на Хауденхолл-роуд. Дафф, тридцатипятилетний брюнет с коротким ежиком и заметными залысинами, протирал очки полой белого халата. По мнению Ребуса, криминальный сериал «Расследование на месте преступления» самым пагубным образом повлиял на экспертов с Хауденхолл-роуд. Несмотря на отсутствие средств, гламура и душераздирающего звукового сопровождения, в собственных глазах они все тут же превратились в актеров. Дафф, судя по всему, избрал себе роль эксцентричного гения. Поэтому перестал пользоваться контактными линзами и нацепил очки в толстой роговой оправе, отлично гармонирующие с шеренгой разноцветных ручек, торчащих из нагрудного кармана.

И теперь он перед ними красовался.

По-моему, хуже всего – убить свою мать. Содомия – тоже большое зло. На этой грешной земле никогда не угадаешь. Дурное место.

— Мы отнимаем у тебя время, — напомнил Ребус, надеясь подтолкнуть его к сути дела.

– Старик, но при мысли о каком-нибудь грехе у тебя ведь бегут мурашки по коже?

Они стояли у рабочего стола, где были разложены разные предметы одежды. Дафф прикрепил к каждому квадратик с номером, а также квадратики поменьше — разноцветные, что наверняка имело какой-то смысл, — рядом с пятнами или повреждениями, обнаруженными на каждом из лежащих на столе предметов.

– Я слишком стар для мурашек. Кожа загрубела.

— Чем быстрее закончим, тем скорее ты приступишь к надраиванию своего «Эм Джи».

— Кстати, — сказала Шивон. — Спасибо, что предложил меня в награду Рэю.

– Убийство занимает важное место?

— Не стоит благодарности, — пробурчал Ребус. — Ну, так что мы тут видим, профессор?

— В основном грязь и птичий помет, — подбоченясь, ответил Дафф. — Грязь помечена коричневыми маркерами, помет — серыми. — Он кивком указал на цветные квадратики.

Да, убийство – один из самых тяжких грехов. Инцест тоже.

— А голубыми и розовыми…

– Не знаю такого слова. Как ты сказал?

— Голубыми — то, над чем еще нужно поработать, а розовыми…

– Инцест.

— Неужели не следы губной помады? — перебила его Шивон.

– Что это?

— Представь себе — кровь! — с пафосом произнес Рэй.

– Это когда брат с сестрой блудом занимаются. Или отец с дочерью. Смертный грех. Я им часто говорил об этом, но они все равно это делают. Я знаю: делают.

— Отлично, — сказал Ребус, взглянув на Шивон. — На скольких предметах?

— Пока на двух… Номер один и номер два. Номер один — коричневые вельветовые брюки. Вообрази, чего стоило рассмотреть ее на коричневом фоне. По виду все равно что ржавчина. Номер Два — футболка бледно-желтого цвета, как вы сами видите.

— Не очень-то видим, — заметил Ребус, наклоняясь, чтобы рассмотреть вещь поближе. Футболка была вся в грязи. — Что это на левой стороне груди? Какая-то эмблема?

— На ней написано: «Автомастерская Кьоу». А спина вся в потеках крови, словно она хлынула струей.

— Хлынула струей?

Дафф утвердительно кивнул:

— В результате удара по голове. Чем-то вроде молотка.

— «Автомастерская Кьоу»?

Вопрос Шивон был обращен к Ребусу, но он лишь пожал плечами, а вот Дафф откашлялся, прочищая горло.

— В Пертширском телефонном справочнике не упоминается. Равно как и в справочнике Эдинбурга.

— Быстрая работа, Рэй, — одобрительно сказала Шивон.

— А как насчет свидетельства номер один, Рэй? — спросил Ребус, подмигивая.

Дафф кивнул:

— Тут уже не потеки, а пятна на правой штанине в области колена. Если ты вдаришь кого-то в темя, кровь именно туда и брызнет.

— То есть ты хочешь сказать, что у нас три жертвы одного и того же убийцы?

Дафф пожал плечами:

— Этого, конечно, не докажешь. Но зададимся вопросом: каковы шансы, что три разных преступника приволокли шмотки убитых ими людей в одно и то же богом забытое место?

— Точно, Рэй, — согласился Ребус.

— Точно то, что по округе бродит серийный убийца, — подвела итог Шивон. — Группы крови разные, я правильно поняла? — Она дождалась, пока Дафф кивнул. — Можно предположить, в каком порядке они умерли?

— «СС Rider» — последний. По моему впечатлению, пятна крови на футболке самые давние.

— И никаких версий насчет вельветовых штанов?

Дафф медленно покачал головой, затем сунул руку в карман халата и вынул оттуда прозрачный полиэтиленовый пакет:

— Не знаю, может, вот это что-то прояснит.

— Что это? — спросила Шивон.

— Кредитная карточка, — произнес Дафф, наслаждаясь произведенным эффектом. — На имя Тревора Геста. И чтоб вы мне не говорили, что я не заслужил своего маленького вознаграждения…



Выйдя на свежий воздух, Ребус закурил. Шивон, скрестив руки на груди, мерила шагами парковку.

— Один убийца, — задумчиво произнесла она.

— Угу.

— Две личности установлены, один, похоже, автомеханик…

— Или торговец автомобилями, — пробормотал Ребус. — А может, просто у кого-то каким-то образом оказалась футболка с рекламой автомастерской.

— Спасибо, твое замечание очень расширило область поиска, — с ехидцей поблагодарила Шивон.

Ребус пожал плечами:

— Ну а если бы мы нашли шарф с хибовской эмблемой,[7] мы что, сразу же занялись бы командой?

— Все правильно, твои доводы приняты. — Шивон остановилась. — Тебе нужно возвращаться в прозекторскую?

Он помотал головой:

— Кто-то из нас должен сообщить Макрею последние новости.

Она понимающе кивнула:

— Это я возьму на себя.

— Ну все, больше сегодня делать нечего.

— Будешь смотреть «Лайв Эйт»?

Он снова пожал плечами:

— А ты опять на Медоуз?

Она рассеянно кивнула, словно ее мысли витали где-то далеко:

— И надо же было этому случиться в такое время!

— Не зря же нам отваливают дополнительные бабки, — сказал Ребус, делая глубокую затяжку.



– А это очень плохо? Хуже всего?

У дверей квартиры Ребуса ждал пухлый пакет. Шивон направилась на Медоуз. Прощаясь, Ребус попросил ее заглянуть к нему вечерком, чтобы вместе сходить куда-нибудь выпить. Войдя в гостиную, он сразу почувствовал духоту и поспешил открыть окно. С улицы доносился шум: голоса, усиленные многократным эхом; грохот барабанов; гудки рожков и свистулек. По телевизору уже транслировали концерт «Лайв Эйт», но все группы были незнакомые. Он приглушил звук и распечатал пакет. Внутри лежала записка от Мейри: «ТЫ ЭТОГО НЕ ЗАСЛУЖИЛ», под которой оказалась пачка отпечатанных на принтере листов. Информация о деятельности компании «Пеннен Индастриз» с момента ее отделения от Министерства обороны. Хвалебные отзывы о Ричарде Пеннене с его фотографиями. Все говорило о том, что это преуспевающий бизнесмен: вылощенность, костюм в тонкую полоску, безукоризненная прическа. Ему едва ли перевалило за сорок пять, но волосы уже приобрели оттенок соли с перцем. Очки в тонкой стальной оправе; квадратная челюсть; великолепные, открытые в полуулыбке зубы.

– За это прямиком отправляются в Ад, – сказал старик. – Прямиком, а Дьявол руки потирает от удовольствия. Но почему ты задаешь такие вопросы?

Ричард Пеннен был нанят еще Министерством обороны как специалист по микропроцессорам и компьютерному программированию. Он уверял, что его компания не занимается продажей оружия, а лишь поставляет комплектующие, повышающие эффективность оного.

– Если бы кто-нибудь спросил, чем можно больше всего угодить Дьяволу, что бы вы ответили?

Старый священник долго размышлял. Потом покачал головой.

Ребус бегло просмотрел все интервью и комментарии к ним. Ничто не связывало Пеннена с Беном Уэбстером, кроме того, что оба имели отношение к «предпринимательству». Однако ничто и не мешало компании оплатить проживание члена парламента в номере пятизвездочного отеля. Взяв в руки следующую пачку скрепленных степлером листов, Ребус мысленно поблагодарил Мейри. Она вложила в пакет массу материалов о самом Бене Уэбстере. Его парламентская карьера была обрисована весьма схематично. Но пять лет назад пресса повыплясывала на костях семейства Уэбстер после чудовищного нападения на мать Бена. Она вместе с мужем отдыхала в Приграничье в съемном коттедже неподалеку от Келсо. В один прекрасный день супруг отправился в город за покупками, а когда вернулся, обнаружил коттедж взломанным, а жену мертвой — задушенной шнуром от оконной шторы. Она была избита, но не изнасилована. Пропали только деньги из ее кошелька и мобильный телефон.

– Не знаю, – сказал он. – Ему все нравится. Все, что мы делаем. Да: он любит все, что мы делаем. Любит нищету, болезни, любит людей, которые стоят у власти. Их он очень любит.

Бандит взял лишь немного наличных и телефон.

Это он посадил их в правительство, потому что они сделали все, что нужно, чтобы угодить ему. Здесь распоряжается Дьявол, поэтому и надеяться не на что. Дьявол довольствуется тем, что стоит и смотрит, как мы барахтаемся во грехе, и смеется. Я часто слышу, как он смеется.

И жизнь женщины в придачу.

– Но все-таки должны же ему какие-то вещи нравиться больше других?

Расследование затянулось на несколько недель. Ребус пересмотрел снимки коттеджа, жертвы, ее убитого горем мужа, двух ее детей — Бена и Стейси. Он достал из кармана визитку Стейси и, продолжая читать, теребил ее пальцами. Бен — член парламента от Данди; Стейси — «старательная и располагающая», по словам коллег, служащая лондонской полиции. Коттедж стоял на опушке леса среди холмов, закрывавших его от ближайших домов. Супругам нравились далекие пешие прогулки, их часто видели в барах и закусочных Келсо. Этот район был обычным местом их отдыха. Местные власти тут же выступили с заявлением, что Приграничье «свободно от криминала и является идеальным прибежищем для любителей тишины и покоя». Они перепугались, как бы страшное происшествие не отпугнуло туристов…

– Я же сказал тебе: инцест – зло, – проговорил старик. – За это отправляются в Ад.

Убийцу так и не нашли. История перекочевала с первых полос на вторые, через некоторое время — на последние, а потом о ней стали вспоминать, лишь когда речь заходила о Бене Уэбстере. Среди бумаг было одно подробное интервью, данное им, когда он стал парламентским личным секретарем. О семейной трагедии он тогда говорить отказался.

Инцест – знак того, что Дьявол любит это создание. А еще зло – сжигать церкви и убивать священников, как это делали в Мексике во времена моей молодости. Но, мальчик мой, почему ты об этом спрашиваешь? Ты проделал такой путь единственно ради того, чтобы задать мне этот вопрос?

Хотя слово «трагедия» следовало бы употребить во множественном числе. Его отец недолго прожил на свете после убийства жены. Однако умер он естественной смертью.

Мгновение юноша молчал, судорожно сцепив руки.

– Ради этого не стоило ехать так далеко. Кто угодно мог сказать тебе это.

— Он утратил волю к жизни, — к такому заключению пришел один из его соседей. — Теперь он покоится в мире рядом с любовью всей своей жизни.

– Вы – единственный человек, которому я доверяю, – ответил юноша, – единственный. Вы святой.

Старик посмотрел на него сурово:

Ребус стал снова рассматривать фотографию Стейси, сделанную в день похорон матери. По всей видимости, она обращалась с телеэкрана ко всем, кто обладал хоть какой-нибудь информацией, с просьбой откликнуться. Она держалась более стойко, чем брат, отказавшийся участвовать в пресс-конференции. Ребус очень надеялся на то, что ей и сейчас не изменит мужество.

– Это богохульство. Я всего лишь бедный деревенский священник. Я сделал все, что смог, но ведь это совсем немного. Меня надо простить. Когда я умру, за меня нужно будет молиться.

Оранжевый огонек лампы извивался языком черного дыма, в котором с треском сгорали комары и мошки. Юноша рассматривал прямую, неподвижную фигуру священника, длинные кисти его рук, покоящиеся на бесплотных коленях.

Самоубийство казалось естественным шагом не справившегося со своим горем сына. Вот только почему тогда Бен кричал? И охранников что-то заставило кинуться к противоположной стене. Но почему именно в эту ночь? И именно в этом месте? В то время как в город съехались репортеры со всего мира…

– Вы помните, о чем говорили мне?

Зачем эта показуха?

– Нет, теперь я немногое помню. На прошлой неделе умерла моя собака, а я уже даже не могу вспомнить ее имени. Я как раз пытался его вспомнить, когда ты вошел.

– Педро, – подсказал юноша.

– Да, – сказал священник, и лицо его озарилось. – Я рад, что ты это помнишь. Да, именно Педро.

А Стилфорт… Стилфорт старается все замять. Ничто не должно отвлекать внимания от «Большой восьмерки». Ничто не должно нарушить покоя прибывших делегаций. Покопавшись в себе, Ребус был вынужден признать, что ухватился за это дело только из желания досадить представителю особого подразделения. Он встал и пошел на кухню, чтобы приготовить еще одну чашку кофе, а потом снова вернулся в гостиную. Порыскал по каналам, но не нашел никаких репортажей о марше. Толпа в Гайд-парке выглядела довольной, хотя ее отделяло от сцены отгороженное пространство, почти не заполненное людьми. Может, там сидела охрана, а может, репортеры. Гелдоф не просил денег — акция «Лайв Эйт» призвана была объединить умы и сердца. Ребус задался вопросом: сколькие из тех, кто присутствует на концерте, откликнутся на призыв преодолеть четыреста миль, отделяющие их от Шотландии? Он закурил сигарету, сел в кресло и уставился в экран. Ему вспомнился Лоскутный родник. Если Рэй Дафф прав, они имеют дело по крайней мере с тремя жертвами и убийцей, который устроил там что-то вроде алтаря. Мог ли это быть кто-то из местных? Кому известно про Лоскутный родник за пределами Охтерардера? Упоминается ли он в путеводителях и рекламных брошюрах для туристов? Было ли это место выбрано из-за близости к резиденции саммита «Большой восьмерки» и рассчитывал ли убийца на то, что многочисленные полицейские патрули найдут ужасные следы совершенного им преступления? А если так, то успокоится ли он на содеянном?

– Вы всегда говорили мне: добрые унаследуют небо, а злые – землю.

– Да, теперь вспоминаю, – сказал старик, – и это действительно так. Земля – злое место, она становится все злее и злее. Никогда не забывай об этом, если хочешь заслужить небо.

Ты славный мальчик. Я часто вспоминаю тебя, хотя и забыл твое имя. Тебя как зовут?

Три жертвы… вряд ли удастся утаить это от средств массовой информации. «СС Rider»… автомастерская Кьоу… кредитная карточка… Убийца явно облегчает им работу: он хочет показать, что находится где-то рядом. Он хочет выйти на международную арену. Да и Макрей не упустит такой возможности. Будет с удовольствием выпячивать грудь перед камерами, отвечая на вопросы, а рядом будет стоять Дерек Старр.

– Хосе. Хосе Альмайо. Во мне, как и в вас, тоже есть испанская кровь.

Шивон сказала, что оповестит Макрея. Рэй Дафф тем временем продолжит работу, возьмет пробы ДНК крови, поищет отпечатки пальцев, волосы и волокна тканей, попытается их идентифицировать. Ребус снова подумал о Сириле Коллере. Едва ли можно считать его типичной жертвой. Серийные убийцы обычно нападают на людей слабых, незащищенных. Может, он просто оказался не в том месте и не в то время? Убили Коллера в Эдинбурге, а лоскут от его куртки нашелся в охтерардерских лесах вскоре после того, как начала действовать операция «Сорбус». Сорбус — порода дерева. Обрывок с логотипом «СС Rider» был оставлен на лесной поляне…

– Верно: Хосе. Ты уехал в город.

В дверь постучали. Должно быть, Шивон. Ребус загасил сигарету, встал и оглядел комнату. Все не так плохо: ни пустых банок из-под пива, ни коробок от пиццы. Бутылка виски на полу у ножки стула: он поднял ее и поставил на каминную доску. Переключил телевизор на новостной канал и пошел в прихожую. Широко распахнул дверь, но, увидев лицо гостя, внутренне содрогнулся.

– Я вернулся.

— Совесть, как я посмотрю, тебя больше не мучает, — проговорил он с притворным равнодушием.

– Видишь, я помню тебя, а люди говорят, что я уже молитвы свои забываю, проповеди забываю, и вызвали на мое место нового священника. Помню. Когда ты был маленьким, ты хотел стать тореро.

— Моя совесть чиста, твою мать, как только что выпавший снег. А ты можешь сказать то же самое о своей, Ребус?

– Да, я попытался, но не вышло. Нет у меня таланта.

На пороге стоял Моррис Гордон Кафферти. Весь в белом, на груди надпись: «ОСТАВИМ БЕДНОСТЬ В ПРОШЛОМ». Руки в карманах. Он медленно вынул их, повернул ладонями вверх, демонстрируя Ребусу, что они пусты. Гладко выбритая, сияющая, как боулинговый шар, голова. Глаза маленькие, глубоко сидящие. Блестящие губы. Шеи нет. Ребус хотел захлопнуть дверь, но Кафферти придержал ее рукой:

– Наверное, из тебя получился бы такой же хороший рыбак, как и твой отец. Он часто приносил мне рыбу.

— Так-то ты встречаешь старого друга?

Юноша встал:

— Пошел к черту.

– Что это за слово вы тогда сказали?

— Что у тебя за вид? Рубашку с пугала, что ли, снял!

– Какое слово? Я не говорил никакого слова. Не надо быть суеверным, как эти деревенские люди, которые носят дары своим прежним идолам. Думают, что я не знаю об этом. Слово есть только одно: Господь.

— А кто тебя так прикинул — Тринни и Сюзанна?[8]

– Нет, другое. Которое означает самый страшный грех. Который так радует Дьявола.

– Ты не должен так много думать о Дьяволе. Оставь Дьявола тем, кто правит нами. Думай о Господе.

Кафферти самодовольно хмыкнул:

– До свиданья, старик. Умри с миром.

— Я с ними недавно встречался — за завтраком после телешоу… Мы душевно поболтали.

– До свиданья, Педро. Я рад, что ты пришел. Рад, что не забыл меня. Может быть, сам того не ведая, я все-таки сотворил какое-нибудь добро.

Ребус оставил попытки закрыть дверь:

Хосе вытащил из кармана пистолет. В лампе оставалось уже совсем мало масла, и Хосе знал, что старый священник, будучи почти слепым, ничего не увидит. Так лучше.

Но, может быть, в этом и заключалась ошибка, – думал он теперь, столько лет спустя, – и снова повернулся к окну, высматривая в небе самолеты. Может быть, именно из-за этого теперь все, того и гляди, рухнет – из-за тогдашней слабости и жалости: ведь он не захотел, чтобы старик узнал, что он собирается убить его.

— Какого черта тебе надо, Кафферти?

Держа пистолет в руке, он выждал пару секунд, затем тщательно прицелился и нажал на спуск. Старик так и остался сидеть – по-прежнему неподвижно и прямо – руки его покоились на коленях, словно ничего не произошло; а может быть, действительно ничего не произошло, и вообще ничего никогда не происходит, ничто не идет в счет, никого нет, ни грех, ни преступление, ни Добро, ни Зло не существуют – все только пустые слова.

Кафферти изобразил, будто стряхивает с упиравшейся в дверную панель ладони воображаемую грязь.

Он почувствовал, как на висках холодными каплями выступил пот: ведь если и существовала на свете единственная вещь, всегда страшившая того, кого вся страна считала выше всякой слабости и тревоги, так это была мысль о том, что земля принадлежит людям, что они – ее единственные хозяева, что нет помощи извне, нет тайного источника власти и таланта, а есть лишь акробаты да иллюзионисты и плуты вроде тех, кому в «Эль Сеньоре» удавалось подчас на какой-то миг его заморочить.

Альмайо нередко вспоминал о том, как замер тогда, глядя, как спокойно сидит старик, в которого он всадил пулю; он не падал. Может быть, от него уже почти не осталось ничего, что могло бы упасть, – конечно, он был слишком легок. Лишь голова чуть склонилась набок – и все.

— Ребус, сколько времени ты здесь живешь? Лет, наверно, тридцать?

Юноша долго стоял в темноте, прислушиваясь, но слышен был лишь шорох ночных птиц, треск насекомых в пламени да звон лодочных колокольчиков на озере, когда дул ветер. Он ждал. Обязательно должно быть какое-то знамение, какой-нибудь знак благосклонности и расположения. Он чувствовал, что лучше и придумать было невозможно. Он убил служителя Господа, человеческое существо, которое всегда любил и чтил, которого слушал, которому верил, и если то, что священник всегда говорил ему, – правда, если добрые наследуют небо, а злые – землю, то выбор обязательно должен пасть на него.

— И что?

Он огляделся и увидел, что в углу что-то тихонько шевелится: два неподвижных фосфоресцирующих огонька. Он расплылся было в улыбке, но кот с мяуканьем сиганул к дверям и исчез, а Хосе остался один подле трупа, один во вселенной, внезапно показавшейся лишенной всякого смысла – не было в ней ни таланта, ни магии, ни тайной власти.

— Ты ведь никогда не пытался улучшить своего положения — вот уж этого мне никак не понять.

Опять закричала какая-то ночная птица, колокольчики все позванивали, скрипели дверные петли, ветер пробежал по розовым кустам – мирные, знакомые звуки; знамения не было.

— Может, мне стоит написать об этом книгу.

Похоже, никто его не заметил, не раздался некий благосклонный голос, говоривший ему;

Кафферти оскалился в улыбке:

\"Очень хорошо, мальчик мой. Теперь ты действительно сделал самое худшее из возможного.

— А я вот подумываю написать продолжение своей, про еще кое-какие из наших «разногласий».

— Так вот зачем ты пришел! Захотелось освежить память?

Лицо Кафферти помрачнело.

Ты подаешь надежды. Мне нужны такие парни, как ты. Я покупаю то, что ты предлагаешь, а взамен ты получишь талант, могущество и славу, станешь великим человеком, которого все уважают и боятся. У тебя будут все самые лучшие на земле вещи. Ты умен: понял, что земля принадлежит мне, как небо – Богу. Здесь только я могу что-то дать\".

— Я здесь из-за своего парня, Сирила.

— Что именно тебя интересует?

На мгновение ему почудился звук шагов, он быстро повернулся к двери, хотя знал, что Дьяволу для того, чтобы войти, дверь не нужна. Его надежда и глубокая вера еще не истощились. Не может такого быть – это без конца твердили и учителя в Сан-Мигеле – не может такого быть, чтобы люди были одиноки и свободны, чтобы у них не было хозяев. Такие мысли в стране распространяли только коммунисты.

— Я слышал, расследование немного продвинулось. Я хочу знать насколько.

— Кто тебе доложил?

— Значит, это правда?

Может быть, все сгубила именно та мгновенная слабость, тот стыд, из-за которого он не посмел заявить старику, что намерен убить его. Может быть, именно эта щепетильность была истолкована как знак того, что в нем оставалась какая-то доля доброты, что он еще не совсем плох, а стало быть, недостоин быть допущенным на почетное место. Но он был еще молод, ему было всего семнадцать. Было еще достаточно времени на то, чтобы ожесточиться, и когда-нибудь он станет гордостью своей деревни, своей страны. Его портреты будут висеть повсюду. Но он нуждается в том, чтобы ему немножко помогли.

— Так я тебе и сказал!

С диким рыком Кафферти втолкнул Ребуса в прихожую, отбросив к дальней стене. Потом он сграбастал его в охапку, но Ребус, изловчившись, схватил противника за грудки. Они стали крутиться по прихожей и в конце концов оказались на пороге гостиной. Вдруг Кафферти, кинув взгляд в комнату, словно окаменел. Воспользовавшись моментом, Ребус высвободился из его рук.

Хосе вышел и увидел озеро, увидел луну – она плыла к лодкам, словно собираясь забраться в одну из них; увидел статую Освободителя, сжигавшего в свое время церкви и монастыри.

— Господи, боже мой… — Кафферти не сводил глаз с двух стоящих на диване коробок, которые Ребус вчера вечером принес из участка домой. Поверх одной лежало фото, сделанное при вскрытии, а из-под него выглядывала архивная фотография самого Кафферти. — За каким чертом ты все это притащил? — спросил Кафферти, едва справляясь с дыханием.

Когда-нибудь он увидит памятник и себе он прикажет поставить его здесь же, в том месте, где святой человек впервые открыл ему глаза. В зарослях розовых кустов было безлюдно, небо было усеяно звездами и выглядело так безмятежно, что он почувствовал себя оскорбленным и стиснул кулаки. Мгновение он размышлял о том, не следует ли помолиться Господу для того, чтобы встретить Дьявола. Затем воздел кулаки к небу и стал выкрикивать непристойности звездам, высившимся за озером вулканам с их лежащими в руинах храмами и мертвыми ликами бессильных идолов, от которых этот мир был укрыт лепестками цветов, покрывавшими их глаза.

— Какое твое собачье дело?

Когда в нем иссякло все, кроме усталости и жажды, а голова понемногу стала делаться пустой, он пошел к деревне.

— Значит, ты все еще стараешься повесить это на меня…

Там не было ни полиции, ни телефона, ни электричества. Тело обнаружат быстро – будут похороны, но никто не станет выяснять, кто и почему совершил преступление. Все знают, что он был любимым учеником старого священника и относился к нему всегда с почтением, – никому и в голову не может прийти, что он оказался способен убить его. Он спокойно шел к деревне. Улыбнулся, вспомнив о том, как старик забыл имя своей собаки, а он смог напомнить ему его. Он был доволен тем, что ему удалось сделать для старика хотя бы это.

— Тут и стараться особо не приходится, — отозвался Ребус. Подойдя к камину, он взял бутылку, поднял с полу стакан и плеснул в него виски. — Скоро это станет известно публике, — добавил он и, сделав паузу, выпил то, что было в стакане. — Мы думаем, что Коллер не единственная жертва.

Кафферти сощурил глаза, словно пытаясь понять смысл только что сказанного.

— А кто еще?

Глава X

Ребус покачал головой:

Входя в дом, ему пришлось пригнуть голову – он был выше других кужонов. Замер на пороге, обводя взглядом знакомые лица вокруг стола – они все были темнее, чем его собственное, – будто вылеплены из той же грязи, что и их дом.

— Проваливай-ка отсюда, да поскорее.

Все они были здесь и почти не изменились. Мать склонилась над очагом; когда он вошел, она обернулась, перестала на мгновение жевать масталу, затем отвела глаза, как если бы он оказался чужим, и вновь зажевала; никто не произнес ни слова.

— Я могу помочь, — предложил Кафферти. — Я знаю кое-кого…

— Неужели? Может, Тревор Гест тебе знаком?

Лишь старший брат оскалил зубы в презрительной усмешке. А между тем одежда на нем была новой и чистой – сразу видно было, что она стоит недешево. Брат, может быть, не заметил двух колец у него на руках. У отца все еще черные волосы: в нем ни капли испанской крови. Он взглянул на сестру и отметил, что у нее выросла грудь. Отец продолжал бесстрастно есть, словно не было ни колец, ни ботинок из настоящей кожи, словно он не верил в то, что Хосе действительно кем-то стал. Отец хорошо знал, что если бы его сыну удалось преуспеть в этой жизни, он не вернулся бы в деревню; когда молодой кужон покидает город и возвращается домой, то всегда с пустыми руками – лишний рот в семье, и живет лишь до тех пор, пока его не заберет полиция, после чего никто о нем больше никогда не услышит.

Кафферти секунду подумал, прежде чем признать себя побежденным.

Он выждал с минуту, но никто не предложил ему сесть; потом мать, не взглянув на него, поставила на стол еще одну тарелку. Он подтолкнул к столу ящик из-под кока-колы и сел. Все хранили молчание, лишь брат продолжал бросать ему в лицо злобные насмешливые улыбки.

— А как насчет автомастерской Кьоу?

Кафферти набычился:

Хосе размышлял о том, сколько причиталось бы ему за убийство брата, которая по счету эта ступенька в табели грехов; безусловно, за это он получил бы достойную оценку. Он был почти уверен в том, что на Дьявола это произвело бы благоприятное впечатление и тот выказал бы ему свою признательность. Теперь, уже менее обескураженный, он чувствовал себя лучше; не следует слишком спешить, не стоит думать, что он убил старика просто так, лишь потому, что не было никакого знака, никакого знамения. Такого рода вещи требуют времени. Конечно, его поступок был отмечен, о нем сообщено уже куда следует – но в порядке общей очереди, среди тысяч прочих актов выражения доброй воли, направленных туда; он был уверен, что ему это зачтется – хотя бы потому, что и в самом деле был очень привязан к старику. Даже если его семья и не отдавала себе в этом отчета, он все-таки кое-кем стал. Тем не менее их безразличие оскорбило его; он порылся в карманах и швырнул на стол пачку денег. Подтолкнул их к отцу, продолжавшему есть рыбу.

— Ребус, ведь я могу многое выяснить. У меня есть контакты в таких местах, о которых тебе и подумать-то страшно.

Тот, казалось, денег не замечал.

— Меня пугает все, что связано с тобой, Кафферти: страх замараться, наверное. А что ты так разволновался из-за Коллера?

– Похоже, тебя кормит твоя задница, – сказал он.

Кафферти не мог отвести глаз от бутылки.

– Они лгут, – заявил Хосе. – Собаки. Они просто дохнут от зависти. Смотри.

— У тебя найдется еще стакан? — наконец спросил он.

Он показал кольца с бриллиантом и рубином. Все уставились на них. Брат уже не усмехался. Мать оставила свои кастрюли и подошла взглянуть на руки сына. Осторожно потрогала кольца. Глаза сестры вспыхнули, она восхищенно улыбнулась ему.

Ребус пошел на кухню за стаканом, а вернувшись, обнаружил, что Кафферти читает записку, которую Мейри приложила к пакету.

– Смотрите, все смотрите. Теперь я уже кое-что значу. Если они вам скажут, что меня задница кормит, убейте их. Они лгут. Я беру все, но никогда ничего не делаю. Меня чужие задницы кормят. Смотрите. – Он поднес руку к свету. – Это не стекляшки. И это только начало. У меня будет все, что захочу. Все хорошие вещи. Я знаю, как взяться за дело.

— Вижу, мисс Хендерсон оказывает тебе помощь, — с холодной улыбкой произнес Кафферти. — Я сразу узнал ее почерк.

– Что же ты делаешь, чтобы прокормиться? – спросил отец.

Ребус молча плеснул немного виски в стакан.

— Лично я предпочитаю солодовые сорта, — поморщился Кафферти, поднося стакан к носу. — А чем тебя заинтересовала «Пеннен Индастриз»?

– Ничего, – ответил Хосе. – Я не работаю. Если начинаешь работать, никогда уже потом из работы не вылезешь. Достаточно иметь связи, знакомства с нужными людьми – они представят тебя другим; так и забираешься все выше и выше. Это вроде пирамиды Цапотцлана там, в лесу. Предки наши знали, что делали, они знали, что мир – пирамида, а тот, кто стоит наверху, приказывает всем. Получаешь и американские машины, и чистых женщин, и красивую обувь, и отлично сшитые костюмы. И это…

Ребус пропустил вопрос мимо ушей.

Растопырив пальцы, он вновь вытянул руку. Сестра потрогала рубин:

— Ты собирался рассказать мне про Сирила Коллера, — Кафферти осмотрелся, ища глазами, куда сесть.

– Красивый.

— Не смей садиться, — рыкнул Ребус. — Ты здесь не надолго.

Хосе снял кольцо и швырнул ей:

Кафферти проглотил виски и поставил стакан на стол.

– Держи. Дарю.

— Вообще-то Сирил интересует меня не так уж сильно, — признался он. — Но когда такое случается… ты же понимаешь, начинают ползти слухи. Кругом уже болтают, что мне объявили вендетту. А это всегда плохо влияет на бизнес. Кто-кто, а ты-то, Ребус, знаешь, что в прошлом у меня были враги…

Она посмотрела на кольцо, но не посмела его взять.

— Странно, что я никого из них больше не вижу.

– Бери. Это пустяк. У меня их полно.

– Говорят, у тебя плохие приятели, – молвил отец, – которые подают тебе дурной пример.

— Слишком много развелось шакалов, точащих зубы на добычу… мою добычу. — Произнеся это, он ткнул себя большим пальцем в грудь.