Рубя деревья для плота и связывая их лианами, Аурелио сделал первый шаг на долгом пути превращения из индейца сьерры в индейца джунглей. Он открыл, что одни деревья слишком твердые – не срубить, другие чересчур тяжелые – тонут; обнаружил, что одни ползучие растения годятся для связки, а другие сразу ломаются, едва согнешь. Уже сплавляясь, он понял – нужен шест, чтобы суденышко не застревало среди стволов, упавших поперек реки, чтобы отталкиваться от берега, сниматься с мелей и отводить нависавшие лианы. Еще плот все время крутился, и Аурелио вырезал весло, чтобы приручить свое плавучее средство.

Аурелио невероятно везло. Пороги были не особенно бурные; не встретились обычные водовороты, наподобие того, что затянул на Амазонке пароход «Укаяли» с пьяным капитаном; не попались водопады, которых не увидишь заранее, и Аурелио мог обогнуть, перетащив плот волоком. Он купался в воде, кишевшей пираньями, но не голодными, потому что сезон засухи не наступил, и пищи хватало всем; плавая, он мочился в воду, но в мочевой канал ему не забрался колючий сом, и Аурелио избежал участи многих европейских исследователей, которым приходилось разрезать член, чтобы удалить рыбу. Повезло, что не было дождей, и реки вдруг не превращались в бешеные потоки, а джунгли – в цепи гигантских озер; что из нависавших орхидей не свалились ни чушупи, ни полоз, ни гремучая змея, а наблюдавшая за ним анаконда уже проглотила пекари.

С другой стороны, Аурелио не везло. Изнуряли голод и частые лихорадки, от укусов песчаных блох чигу тело покрылось язвами, где кишели извивающиеся личинки подкожного овода, а джунгли насылали безумие. Аурелио переполняло неотвязное одиночество и сомнения. Он ничему не радовался и ничего не любил. Душила влажность, он обильно потел, при каждом взмахе руки дугой летели соленые брызги. Давила загадочная жизнь вокруг, ослепительные расцветки, что сродни сюрреальности ночного кошмара, отвратительная кровожадность, жестокость и мерзостность причудливых существ, что бездумно и безжалостно пожирали друг друга. Зудение беспощадных москитов, крики птиц-трубачей, вопли обезьян-ревунов с отвратительными зобами; грохот поезда, который чудодейственно издавали в полете утки; доисторическое хрюканье кайманов; странные приветствия тапиров, звучавшие совершенно как «Эй!»; хруст пальцев, производимый крыльями бабочек-нимфалид; звон колокольчиков, исходивший из-под плота от какой-то таинственной рыбы; негодующие кретинские вопли сотен разных попугаев; кашель лисицы, болтовня кукушки ани, демонический гогот выдр; неземная прекрасная песнь белоухих ленивок; изматывающее ночное веселье хохочущего ястреба; крики «Коро! Коро!» кайенского ибиса, свирельный писк игуан, крики тигровой цапли, похожие на зов ягуара, треск белошеей цапли и, что хуже всего, безумное пиликанье полчищ гигантских сверчков – все это угнетало и пугало Аурелио.

По ночам, ошеломленный пугающим изобилием природы, ее роскошеством и разгулом, он забывался тревожным сном в гамаке. Днем невнятно бормотал себе под нос и махал руками, словно обращаясь к слушателям. От каждого шороха испуганно вздрагивал, как забитая собака; до крови расчесанные укусы превращались в язвы и гноились. Он забывал управлять плотом, и тот дрейфовал, кружась в потоке, рассудок Аурелио и стойкость инков неумолимо угасали, а воображение заполняли видения, чудища и тоска по холодной, чистой сьерре.

Аурелио вышел из зеленолистого оцепенения, увидев однажды человека, что боролся с огромной анакондой, оплетшей его кольцами толщиной с человеческую ногу. Водяной удав подкрался к рыбачившему индейцу, вонзился клыками ему в плечо и обвился вокруг, стремясь раздавить и утопить.

Аурелио в жизни не видал такой змеи и сначала принял ее за тропическое видение. Толкаясь шестом, он подплыл к месту неравной битвы. Индеец, точно младенец Геракл на картинке, пытался поразить змею бамбуковым ножом, но уже терял сознание. Аурелио соскочил с плота, который унесло течением, и набросился на гадину. Он рубил ее мачете, оставлявшим зияющие раны, и несколько раз был сбит с ног хлесткими ударами хвоста. Внезапно змея выпустила индейца и клацнула зубами, пытаясь ухватить Аурелио за горло. Он полоснул ее ножом по голове, и гадина забилась в предсмертных корчах, не менее опасных, чем ее тактика при жизни. Аурелио еле размотал содрогающиеся в агонии кольца, тело искромсанной рептилии уплыло по реке на корм рыбам, а сам Аурелио и жертва нападения из последних сил выбрались на берег и рухнули рядом.

Первый день десяти лет с индейцами-наванте Аурелио провел без сознания. Его не убили сразу, поскольку он спас жизнь младшему вождю племени Дьянари, и еще оттого, что наванте любопытно было узнать, что это за видение такое: покрытое язвами и с косичкой.

Колдун племени выпил настой корней айауаски[23] и пальмы яге, чтобы выяснить у духов, не уступят ли они душу Аурелио, вел с ними долгие переговоры и торговался, пока те не согласились. Тогда колдун окурил тело Аурелио дымом, зубами рыбы траира очистил от паразитов, натер лечебной грязью с маслом копайба и обернул корой.

Колдунов боятся, и потому жизнь их очень коротка, но тем колдуном всегда двигало поразительное сострадание. Как-то раз он две недели пролежал без движения, потому что мышиное семейство выводило у него на голове потомство. Оправившись, Аурелио стал учеником колдуна.

В сьерре дон Хернандес Альмагро Мендес потерял половину состояния на давно выработанных рудниках, а удивительные заморозки уничтожили кофейную плантацию.

9. Горести Федерико

Жизнь – всего лишь стечение обстоятельств и беспорядочных вывертов судьбы; все происходит не так, как предполагалось и предсказывалось: часто на пути, куда толкнули обстоятельства, человека ждет удача, а на пути, что выбрал он сам, подстерегает несчастье. Не перестаешь удивляться – какой-то пустяк мешает необыкновенным событиям, вследствие чего сам приобретает невероятное значение.

Просто совпадение, что пятнадцатилетний мальчик, загоревший дочерна, с глазами, что пылали решимостью, рожденной из ненависти, стоял на восточном утесе горы, а в это время внизу верхом на ослике проезжал человек средних лет, крепкого сложения, с замечательной выправкой, но в крестьянской одежде. У человека имелись бинокль, фотоаппарат, а на ремне висел армейский револьвер. Револьвер и привлек внимание Федерико: партизанам вечно не хватает оружия, и у них вошло в привычку его собирать, как другие коллекционируют марки или морские раковины.

За год, что прошел после ухода из дома, Федерико сильно переменился. Он не просто подрос, стал самонадеяннее и яснее мыслил, но перенес безмерные тяготы и лишения, став наконец мужчиной в собственных глазах.

Вначале, когда, дрожа от ужаса и тошноты, он в страхе бежал от мертвеца, все было очень плохо, но гордость и стыд не позволили вернуться домой. Хуже всего, что он не знал, где добыть и как приготовить еду без спичек и кастрюль; раньше он ел, что стряпала мать, не задумываясь, каким чудом сырые продукты превращаются во вкусные блюда. Вспомнив, что можно есть кукурузу, он пару дней воровал ее с разбросанных в предгорьях полей мелких фермеров и грыз сырые початки. Потом вспомнил, что съедобны корни юкки, – дичок рос повсюду, но в сыром виде они невкусные, и Федерико стал питаться плодами авокадо, манго и гуайявы, которые набивали живот, но мяса не заменяли.

Украсть и придушить цыпленка оказалось совсем не трудно, и ощипать легко, но не было ножа, чтобы выпотрошить, и Федерико долго бродил среди камней, пока не нашел острый кусок кварца, чтобы проткнуть упругое птичье брюхо. А вот огня развести не мог. Стукал камнем о камень над кучей сухих листьев и травы, пару раз проскакивала искра, но костер так и не занялся. Тер друг о друга древесные щепки, как делал Педро, но не знал, какое нужно дерево. Ночью он уснул, положив котомку с цыпленком подле себя, а наутро она валялась в стороне, и цыпленок исчез. От огорчения и злости Федерико расплакался, проклиная бессовестную дикую тварь, укравшую его краденого цыпленка. Изрядно намучившись, он соорудил в ручье запруду и пристукнул жирного комелона; рыба нежнее и сочнее форели, но только если жареная. Федерико бросил рыбу прожорливым муравьям, когда от нее стало вонять. Федерико питался одними фруктами, пока не стащил из лачуги злосчастного горного крестьянина коробок спичек и мачете, и обнаружил, что единственный способ обойтись без кухонной утвари – жарить еду на вертеле или запекать в углях. Позже он сообразил, почему у партизан самыми ценными пожитками, кроме оружия, считались лупа и котелок.

Еще тяжело переносилось одиночество: Федерико был не в том возрасте, когда оно желанно и к нему стремишься. Правда, временами его охватывала невероятная пьянящая легкость, переполняла радость от свободы, когда он барахтался в каменистых заводях, и его пощипывали удивительные рыбки, которым нравилось кусать болячки от комариных укусов. Бывали дни, когда Федерико ощущал единение с собой и со всем миром, живя дикой и почти бесцельной жизнью в райском саду, где прозрачна вода и порхают колибри, где зелень растений светла, а небо пугающе опрокинуто. Однако он понял, что почти помешался от желания общаться, когда всхлипнул раз при виде большой морской свинки с дружелюбной мордой, всей душой потянувшись к этому существу. Беспредельная печаль овладела Федерико.

Проливать слезы лучше в обществе, и глаза Федерико оставались сухими, но вся душа изболелась по прежней жизни, по людям, которых он покинул, и постепенно он все больше дичал в своем и без того диком существовании. Перестал хорошенько мыться каждый день, питался кое-как и, занимаясь чем-то, требующим сосредоточенности, вслух разговаривал сам с собой, будто дело без разъяснений не получится. Положение усугублялось тем, что Федерико беспричинно прятался от людей – он считал, все сразу догадаются, кто он такой, точно его преступление и замыслы написаны у него на лбу, и точно кого-то бы тронуло, будь они там и впрямь написаны.

Такая жизнь резко закончилась, когда однажды Федерико на повороте тропинки нос к носу столкнулся со стариком, тянувшим нагруженного бананами ослика. Нырять в заросли было слишком поздно.

– Buena\'dia![24] – приветствовал старик, ухмыляясь беззубым ртом. – Славный денек для охоты! – Он энергично кивнул на винтовку, а в голосе с хрипотцой, похожей на шуршание сухих листьев, слышались теплота и дружелюбие.

Не раздумывая, Федерико приветственно вскинул руку и, проходя мимо старика, ответил:

– Saludes, Senor![25]

Он смотрел из-за поворота, как старик спускается по каменистой тропинке и понукает ослика, покрикивая: «Давай, пошел!» всякий раз, когда тот собирается остановиться. Федерико сообразил: отныне он может бродить под видом охотника, никто не будет приставать с расспросами, и посмеялся над собой за прежние страхи. Ночью соорудил западню, какую делал Педро, а к утру в нее попал небольшой олень-двухлеток. Федерико не стал тратить драгоценные пули – оглушил оленя камнем и перерезал ему горло украденным мачете.

Чуть позже Федерико вошел в селение с оленем на плечах и обменял добычу на чудесный нож, цыпленка, кило сушеной рыбы, спички и пару индейских сандалий с подошвами из автомобильных покрышек. Он задержался в селении, вечером даже отведал жареной оленины и забрал с собой кусочек печени – вместилища оленьего духа. В лесу он обернул печень сухим банановым листом и в честь ангелов-хранителей сжег у подножия гигантского бразильского ореха. Федерико возблагодарил их и пробормотал заклинание, которое обязывало ангелов его опекать еще по крайней мере один лунный цикл. Вернувшись в селение, он понял, что молитва услышана, когда его предупредили: неподалеку в горах партизаны, они могут отнять у него винтовку.

Федерико встретился с ними три дня спустя, когда среди ночи его грубо разбудили сильным пинком под ребра. Он в изумлении сел и увидел, что его окружили четыре тени с явными силуэтами ружей.

– Ты кто такой, товарищ? – спросила одна тень, шепелявя, словно у нее выбиты зубы.

Федерико затрясло от страха и возбуждения – больше от страха.

– Меня зовут Федерико, – ответил он четко и уверенно, как только мог. – Если вы партизаны, то я шел к вам.

Что-то щелкнуло, в лицо Федерико неожиданно ударил луч фонаря. Мальчик ладонью загородился от света, но одна тень шагнула вперед, перехватила руку и одним ловким движением заломила за спину. Федерико скорчился от боли и зажмурился от слепящего света. Он почувствовал у горла нож, и мелькнула мысль – это не партизаны, это военные.

– Если мы партизаны, товарищ, то для чего тебе понадобились? – насмешливо спросил тот же голос.

– Брось, не надо так, – произнес другой голос, помягче. – Ты же видишь, он совсем мальчишка. Ну, малыш, расскажи, зачем ты нас искал?

– Солдатня!.. – в ужасе только и смог выговорить Федерико.

– Солдатня? – удивленно переспросил мягкий голос. – О чем ты?

– Вы убили дядю Хуанито и других, хотели изнасиловать Фаридес, вы убили мою собаку! А теперь меня зарежете? – Федерико глотал слезы отчаяния и страха.

Тени рассмеялись.

– Отпусти его, Франко, – сказал мягкий голос, и болезненный захват разжался.

– Мы не солдатня, – проговорил голос, – и мне очень жаль, что у тебя убили дядю и собаку. Ты для нас слишком мал, но мы возьмем твое ружье, оно поможет нам сражаться. Я дам расписку, после победы тебе заплатят.

Высветился блокнот, человек, что-то быстро нацарапав, вырвал листок. Шагнул вперед и засунул бумажку мальчику в нагрудный карман. Но тут Федерико вскинулся и, замолотив кулаками, пронзительно заорал:

– Не отдам! Нет! Не дам!

Это уже слишком, он не допустит, чтоб отняли отцовскую винтовку. Не успев ощутить боли от удара по шее, Федерико без чувств повалился на землю.

Придя в себя, он увидел, что уже день, а над ним склонился человек с кружкой кофе.

– Как шея-то, пострел? – спросил человек.

– Болит, – ответил Федерико, потрогав кровоподтек и чувствуя, что больно поворачивать голову.

– Да уж, наш Франко мягкостью не отличается, – сказал человек. – Мы все-таки решили тебя пока оставить. Ты храбро себя повел, мы тебя забрали, пусть командир решит. Выпей кофе, полегчает.

– А где мое ружье?

– Да вон, рядом с тобой, – уже уходя, кивнул человек, и Федерико увидел, что винтовка действительно лежит подле него. Мальчик поднес к губам помятую жестяную кружку и вздрогнул, обжегшись. Поставил кружку на землю и огляделся.

Он находился в индейской деревеньке с полуразрушенными травяными хижинами, очевидно, давно покинутыми. Домушки образовывали неровный круг, в середине свободно разгуливали куры и козы, а еще несколько хижин располагалось по сторонам уходившей из селения тропинки. Прямо перед Федерико стояла самая большая хижина с непонятным сооружением на крыше из хвороста и палок, расходившихся в виде солнечных лучей. Мальчик догадался, что прежде это был храм.

В дверях хижин и в тени деревьев виднелись люди в одежде цвета хаки. Формой ее не назовешь, поскольку партизаны украшали ее по своему усмотрению. Некоторые в простой крестьянской одежде, другие в пончо, как индейцы. Почти у каждого котомка, и у всех оружие. Одни бойцы прилежно разбирали, чистили и снова собирали винтовки, другие крепко спали, надвинув на глаза сомбреро. Трое мужчин и женщина играли в кости, а рядом два партизана горячо обсуждали свои победы невоенного характера. Всего человек тридцать, и, если хорошенько присмотреться, около десятка – явно женщины. Это немного обеспокоило Федерико – такого он не ожидал.

Мальчик допивал кофе, когда вернулся прежний человек.

– Пошли, сеньорито, – сказал он. – Пора повидаться с командиром.

Федерико нетвердо поднялся; когда он вышел из тени, солнце навалилось рухнувшей стеной, и в голове застучали молоточки. Он пересек полянку, заменявшую деревенскую площадь; куры ныряли в следы в пыли, надеясь, что откопались новые личинки. Федерико провели в хижину-храм, где в прохладной темноте он на мгновение ослеп. Пока глаза привыкали, провожатый исчез; зрение вернулось, и Федерико увидел, что стоит перед женщиной, сидящей за грубо сколоченным столом. На вид лет двадцати семи, в хаки.

– Vale,[26] – сказала она. – И что?

– Я пришел к вашему командиру, – ответил Федерико. – Но, вижу, его нет. – Он огляделся. – Мне тут подождать?

– А чего ждать? – спросила женщина, и уголки рта у нее насмешливо дрогнули. – Он уж давно здесь. Ты разуй глаза-то.

Федерико еще раз удивленно огляделся, никого не увидел и почувствовал себя очень неловко.

– Вы извините, – проговорил он, – но…

– Командир – женщина. Если это оскорбляет твое мужское достоинство, можешь хоть сейчас отправляться восвояси. Правда, без винтовки, но зато с собственными яйцами во рту.

Федерико стало невероятно стыдно, и он понурил голову.

– Простите, пожалуйста, сеньора, – выговорил он, – я просто не знал…

– Прикрой варежку, пока еще какую глупость не сморозил! – посоветовала женщина. – Какая я тебе «сеньора»? Я – «товарищ», меня зовут Ремедиос. Давай, рассказывай, зачем ты здесь.

Федерико сбивчиво рассказал; когда он закончил, Ремедиос покачала головой.

– Мстить мало. Мне тут дикари не нужны, мы как раз с дикарями и воюем.

– А еще за что мне воевать? – искренне удивился Федерико. – Я хочу справедливости.

– Это не одно и то же! – провозгласила Ремедиос. – Запомни слова Гевары:[27] подлинными революционерами движет глубочайшая любовь.

– Как это? Я не понимаю! – разволновался Федерико.

– Слушай, – ответила Ремедиос. – Вижу, ты ничегошеньки не знаешь, совсем зеленый. Но ты молод и успеешь научиться. Кроме того, ты смелый и настойчивый, это хорошо. Так вот: пока я тебя принимаю, а там посмотрим. Тебя научат всему, что нужно знать в теории и практике, но, предупреждаю, потребуется напрячь все силы, и умственные, и физические. Иногда будет просто мука. А пока – до свидания. Гарсиа!

Появился человек, угощавший кофе, и вывел Федерико. Направляясь в тень, он спросил:

– Наверное, интересуешься, почему у нас командиром женщина?

Федерико уклончиво хмыкнул.

– Она против жестокости, – сказал Гарсиа. – Мы ее выбрали, когда поняли, что ума и мужества у нее больше, чем у нас всех, вместе взятых.

10. Команданте Фигерас портит праздник

Донна Констанца на мгновенье растерялась: проявить испанскую гордость или поддаться природной склонности к панике? Не так уж часто она сталкивалась с отрядом потных головорезов в военной форме, задающих странные вопросы. Призвав чувство собственного достоинства, она вскинула голову и, презрительно обозрев пришельцев, спросила:

– Какие коммунисты?

– Какие коммунисты? – в тон ей переспросил Фигерас. – Ну, раз не знаешь, «какие», значит, ты одна из них. – И он направил карабин донне Констанце в живот.

Та фыркнула и произнесла еще высокомернее:

– Я принадлежу к партии консерваторов, чем горжусь. Когда в следующий раз увижусь с президентом Веракрусом, лично поставлю его в известность о вашем возмутительном поведении и диких выходках. Будьте любезны не тыкать в меня этой штукой.

Команданте разрывался между страхом и соблазном выставить эту бабу на посмешище. Внутренний голос призывал дать ей по роже и унизить, но здравый смысл подсказывал, что явно богатая и благовоспитанная дамочка и впрямь может быть знакома с президентом. Донна Констанца взглянула на его погон и процедила:

– Я уже запомнила ваш личный номер. ФН-3530076.

Фигерас и донна Констанца сверлили друг друга взглядом: она – с глубочайшим презрением, он – со зреющим убеждением, что уже проиграл. Тут один солдат, коротконогий и мутноглазый человечек с лицом садиста, просипел:

– Да шлепнем эту богатую сучку, команданте!

Фигерас, невероятно обрадовавшись предлогу оторвать взгляд от донны Констанцы, резко развернулся и отвесил изумленному солдату оплеуху.

– Как ты смеешь предлагать подобную низость? – проревел Фигерас. – Ты позоришь Национальную армию! Под трибунал пойдешь, если сей же момент не извинишься! – Фигерас ударил солдата по ноге прикладом, и солдат, схватившись за ушибленное место, запрыгал на другой ноге.

– Прошу прошения, команданте, – плаксиво заныл он, – просто мы всегда так делали!

– Подлое вранье! – завопил Фигерас, свирепо сверкая глазами, в которых явно сквозило отчаяние. Он повернулся к донне Констанце и, щелкнув каблуками, поклонился.

– Примите мои глубочайшие извинения, сеньора, – проговорил он, и бисеринка пота, скатившись по его виску, нырнула за воротник. – Однако я вынужден снова спросить вас: где коммунисты?

– Здесь их нет, – ответила донна Констанца. – Некоторое время назад военные убили немало народу, включая Хуанито, он служил у меня конюхом. Наверное, убитые и были коммунистами, хотя у меня сомнения на этот счет. А как коммунисты выглядят?

Фигерас на секунду задумался. Она придуривается или действительно так глупа?

– Сеньора, мы получили сообщение о перестрелках и взрывах в здешних местах.

– Видимо, тут какая-то ошибка, – сказала донна Констанца. – Ничего подобного у нас не было.

– Тем не менее мы обязаны провести расследование. Вы позволите расположить лагерь в ваших владениях? Заверяю, мы не причиним никакого вреда.

– Да уж, не причините, – парировала она. – В противном случае об этом узнает губернатор. С генералом Фуэрте я тоже знакома. Займите поле рядом с поселком; буду весьма признательна, если вы не потревожите лошадей. Они очень и очень дорогие.

Отойдя от усадьбы донны Констанцы, лейтенант предположил:

– Может, она в сговоре с коммунистами?

– Она богатая, богачи коммунистами не бывают.

– Камило Торрес был богачом, – возразил лейтенант.

– Камило Торрес был священником, – ответил Фигерас.

– Так, может, она боится?

– Очень сильно в этом сомневаюсь, – с чувством произнес Фигерас. – Лейтенант, возьми четырех человек с оружием, отправляйтесь в поселок и допросите жителей. Вернуться до наступления темноты и сразу мне доложить.

Лейтенант вяло козырнул, как обычно, не дотащив руку до виска, и вскоре отбыл с капралом и тремя оробевшими новобранцами; у всех винтовки с примкнутыми штыками, дергающиеся пальцы – на спусковых крючках. Дважды их напугали стервятники, один раз бычок, и раз они шарахнулись от пугала на кукурузном поле, у которого в руке торчала ветка, смахивавшая на винтовку; когда разведчики добрались до поселка, где не происходило совсем ничего, они испытывали настоятельную потребность освежиться. Лейтенант приказал солдатам обыскать дом за домом и расспросить жителей, а сам отправился в бар на отшибе, где выпил две порции инка-колы и пиво «Агила». Солдаты вели поиск в основном в борделях и, удовлетворенные, что террористы не обнаружены даже под юбками у шлюх, доложили лейтенанту: на вопрос, не видел ли кто в округе вооруженных бандитов, в ответ неизменно звучало «ustedos solo» – «только вас». Солдаты рапортовали также, что вечером в поселке начинается двухдневный праздник – событие, которое не пропустит ни один истинный патриот. Известие укрепило солдат в мысли, что никаких партизан в округе быть не может, и Фигераса тоже убедило; когда ему доложили, он тотчас отдал приказ подчиненным – во главе с ним присутствовать на празднике «для упрочения связей с местным населением».

Этот праздник двадцать лет назад придумали крестьяне, желавшие увековечить дату основания общины. Поскольку никто не знал, когда это было, обратились к колдуну, и тот посредством рома, настоянного на волшебных травах в распиленном черепе убийцы и затем выпитого ясновидящей мулаткой, установил точную дату, а также тот факт, что поселок основали во второй половине дня. Поселение отмечало свой триста двадцать первый год.

Часам к пяти пополудни в поселок начали стекаться крестьяне из близлежащих окрестностей; у каждого на боку висел мачете в ножнах с кожаными кисточками. Это ни в коей мере не свидетельствовало о враждебности: просто во все времена не бывало крестьянина без мачете на поясе. У тех, кто прибыл верхом на лошади или муле, мачете были короче, нежели у явившихся пешком; мачете верховых часто покрывали хромом и делали из более мягкой (и легче затачиваемой) стали, а мачете пеших предназначались для тяжелой работы и никогда не хромировались. Мачете – незаменимый универсальный инструмент; их прилежно затачивают на особых речных валунах, и потом ими хоть брейся, хоть деревья вали. С помощью мачете забивают скот – животным отрубают голову, очень быстро и безболезненно, – и расчищают пашни, скользящими взмахами рубя сорняки. Мачете годятся для работы на плантациях сахарного тростника, и на банановых тоже, где надо резать под корень стебли со спелыми плодами, поскольку бананы растут не на деревьях, как, похоже, думают большинство гринго; по сути дела, бананы – гигантская трава. Старые или сломанные мачете стачивают на камнях и превращают в разнообразные ножи.

Делают мачете в основном в Колумбии; к сожалению, рукоятки теперь изготавливают из бакелита, а у индейских мачете в броских, ярких узорчатых ножнах – из наборной пластмассы. Иностранцы порой удивляются, обнаружив на сувенирных мачете клеймо фирмы «Коллинз».

Мачете применяются и для рыбалки. Праздник, что вот-вот начнется, в значительной степени считался рыбным праздником, ибо основателем поселка являлся некий Эстебан-рыболов. И потому праздничные мероприятия начались торжественным шествием к реке Мула – слава богу, незапруженной и тихой. Процессию из ста пятидесяти человек возглавлял Педро – с испанским мушкетом в руках он шел в окружении собак. Благодаря возрасту, бесстрашию и владению колдовским искусством Педро, естественно, был предводителем; в полночь на глазах у толпы он выпьет айауаску и в трансе встретится с Эстебаном-рыболовом, который оповестит, что предстоит сделать в следующем году.

За Педро шли две девственницы, чью девственность удостоверила женская комиссия, и несли соломенные фигуры Благословенной Непорочной Девы, что поплывут по реке перед началом рыбной ловли. За ними шагал Хекторо – на руке, что обычно держит поводья, черная перчатка, на боку револьвер, кожаные шаровары на ходу поскрипывают. На ногах ему было неуютно – он вообще никогда не слезал с лошади или мула, разве что поесть, поспать или совокупиться; он даже обучил приятелей готовить строительный раствор, как настоящие наездники, – перемешивать, ездя взад-вперед на лошадях. Однако никому, даже Хекторо, не разрешалось участвовать в процессии верхом, и потому он шел, чувствуя себя беззащитным дураком.

Подле Хекторо шел Хосе, размышлявший, как всегда, о бесчестье похорон не по обряду, а за ним двигались учитель Луис, Консуэло, Фаридес и остальные жители поселка и окрестностей, включая детей, тянувших бесконечную песню, дабы приманить рыбу. Все, в том числе все дети старше десяти, курили громадные сигары, и воздух вокруг благоухал, не подпуская злых духов, и сгущался для материализации добрых.

Процессия миновала усадьбу дона Эммануэля – тот разливал по кувшинам крепкое вино из кожуры ананасов, которым угостит селян, когда те будут возвращаться, – и через поле прошла к Муле, которая в последний сезон дождей перебралась в южное русло. Педро у реки обернулся, поднял руки, и толпа умолкла. Солнце справа от охотника внезапно повалилось за холмы, и когда краснеющие лучи ударили по снежным вершинам, все небо озарилось и затрепетало, отчего даже в звериных и птичьих душах пробудилась вера в бога – наступила тишина, только вода журчала.

Педро запрокинул голову, распростер руки, будто стремясь объять всю святость вселенной, и завел долгую тоскливую песнь. Языческое очарование голоса в безмолвии опускающейся ночи взволновало толпу; горячая дрожь пробегала от чресл по спинам, и каждый ощущал сияние невидимой пляски света над головой. Одни словно оцепенели, только тихие слезы бежали по щекам, другие опустились на колени, благоговея пред необъяснимым и божественным. В сгущающейся темноте охотник Педро начал расти: сперва всего на ладонь, а вот уже ростом с лошадь. Вскоре охотник стал высоким, как дерево, и люди поняли – он принял облик бога. Поднимаясь из нутра – вместилища чувств, голос Педро вырывался из горла и множился пещерным эхом. Никто не понимал слов забытого языка. Люди не понимали, но постигали их; постигали язык древних богов Африки.

Когда Педро закончил песнь, жаркий холодок в последний раз пробежал по спинам и спрятался в чреслах. Пришли покой, облегчение и радостное смирение. Педро вновь стал седоволосым чернокожим охотником; он оперся на мушкет и, мягко улыбаясь, проговорил:

– Vamos, Pescadores.[28]

Соломенных богородиц кинули в воду, люди зажгли фонари, запалили факелы, вытащили мачете и осторожно вошли в воду – хоть и по колено, течение здесь очень быстрое. Встревоженная рыба в замешательстве всплывала на свет и слепо извивалась меж рыболовами. Все, мужчины и женщины, били по одной рыбине – больше не разрешалось, – и брели на берег поджидать остальных. Ловить рыбу таким способом – дело совсем не простое: нужно учесть преломление света, а главное, помнить, что широченное лезвие мачете в воде сбивается с курса, и запросто можно поранить себе руку или ногу. Не шуточки – бритвенно-острым лезвием лупят со всей силы; в мгновенье ока перережешь мышцу, а то и вообще без ноги останешься.

На берегу определялась удача ловца на следующий год; везение зависело от того, что поймалось: паку, сом, читари или комелон. Таким образом, удача сопутствовала всем, только одним больше, чем другим, – подход оптимистический и притом трезвый. Когда все поймали по рыбе, толпа двинулась в поселок, угостившись по дороге винцом дона Эммануэля, который тоже присоединился к процессии; его рыжая борода блестела в свете факелов, а от его скабрезных шуточек женщины постарше восторженно взвизгивали. Но в целом настроение было неспокойное: все уже знали, что военные снова объявились в округе и придут на праздник.

Когда жители вошли в поселок, солдаты уже были там. Народ вливался в единственную улицу, а команданте Фигерас, опасавшийся, что его узнают, надвинул фуражку на глаза и скомандовал двум шеренгам солдат «смирно». Процессия остановилась, люди взволнованно зашептались. Фигерас выступил вперед и отдал толпе честь; жест всем показался ужасно смешным, но больше – нелепым.

– Граждане! – выкрикнул Фигерас со всем возможным пылом. – Не тревожьтесь! Мы направляемся в другое место, но перед уходом примем участие в вашем празднике и надеемся, вы проводите нас с наилучшими пожеланиями!

Он повернулся кругом, щелкнул каблуками и рявкнул:

– Товсь!

Солдаты нестройно вскинули винтовки к плечам и, выставив вперед ногу, ткнули стволы в небо.

– Пли! – выкрикнул Фигерас, и стая стервятников поспешно сорвалась с дерева неподалеку.

Он еще дважды кричал «пли!», затворы лязгали, и выстрелы разрывали ночь. Потом Фигерас вновь повернулся к ошеломленной толпе и прокричал:

– Vamos!

Дон Эммануэль пробормотал по-английски себе под нос:

– Двадцать один, блин, орудийный залп, – а Хосе подтолкнул Хекторо плечом:

– Сегодня быть беде.

– Ладно, – ответил Хекторо.

Поначалу на празднике все шло как нельзя лучше. Учитель Луис подключил к ветряку проигрыватель, чтобы народ танцевал под пластинки. Ветер менялся, музыка играла то быстрее, то медленнее, но это ничего: в конце концов, совсем не трудно плясать пошибче или потише.

Танцплощадку выгородили прямо на улице, и вскоре танцоры подняли столько пыли, что ничего не разглядишь. В те дни рок до поселка еще не добрался, и все сходили с ума по «бамбуко» и «вальенато» – двум видам танцевальной музыки с пленительной путаницей синкоп; исполняется она на типле – десятиструнном инструменте, вроде небольшой гитары, только играют на нем, как на мандолине или бузуки. В то время был популярен танец «Elle Polio Del Vallenato»[29] – такое подражание цыпленку. Танцоры скребли пыль ногой, ища червячков, выступали с потешной важностью, словно драчливые петушки, дергали головой, будто клевали, да еще махали руками. Когда музыка заканчивалась, танцоры поднимали жуткий гвалт – кудахтали и кукарекали, и потом с радостным хохотом отлучались за новой бутылочкой «Агила».

Стояла ночь, от выпивки все расслабились, от марихуаны раскрылись души; в общем, никто не узнал Фигераса, который вскоре свалился носом в землю перед борделем Консуэло, чей небольшой штат был дополнен целым автобусом молоденьких шлюх из Чиригуаны. Шлюшка в семье – предмет большой гордости, поскольку обеспечивала прекрасный доход, и многие девочки начинали в двенадцать лет; однако девушкам, которые шлюхами не становились, полагалось оставаться девственницами до шестнадцати, а потом выходить замуж. С отклонениями от этого правила разбирались с помощью пули. Ну, а той ночью шлюхам пришлось потрудиться, надо сказать, на славу, и многие девушки, измочаленные и заезженные, вышли на улицу потанцевать.

Время близилось к полуночи, веселье достигло той точки, когда никто уже не понимает, что происходит, и тут один припозднившийся пастух решил лихо обставить свое появление в духе ковбойских фильмов – старья, которым только и пичкали зрителей городские кинотеатры. Верхом на лошади он галопом ворвался в поселок, улюлюкая и паля в воздух из револьвера.

На шатких солдат это мгновенно произвело сильнейшее впечатление. Все вояки разом решили, что угодили в засаду коммунистов. Произошло смертоубийство: солдаты бросились на землю, попрятались за домами и принялись бешено палить в толпу, которая, словно по волшебству, рассеялась, оставив ржавшую от боли поверженную лошадь, двух убитых детей, трех убитых взрослых да еще нескольких раненых, что стонали и корчились в пыли безо всякой надежды на спасение.

Стрельба длилась, пока солдаты не израсходовали все патроны, что заняло часа полтора. Не представляя, где коммунисты, они вели огонь по ружейным вспышкам, то есть стреляли друг в друга. Все происходило в пьяном угаре, от страха у солдат сводило животы, и потому лишь четверо были убиты и десять – ранены. Печальный инцидент завершился ужасным финалом: один солдат швырнул фанату через забор, и после взрыва оттуда, спотыкаясь и прижимая руки к животу, вышел капрал. Пошатываясь, он добрел до середины улицы, на мгновенье замер, и испустил долгий нечеловеческий вой ужаса и мольбы. Капрал воздел руки к небесам, и внутренности абсурдной кучей вывалились из живота. Всхлипывая и постанывая, он рухнул сверху.

Ошеломленные, от ужаса протрезвевшие солдаты окликали друг друга и выходили из укрытий. Собравшись у тела капрала, они молча переглядывались, но, встречаясь глазами, отворачивались и пожимали плечами – мол, я тут ни при чем, меня все это не касается.

Фигерас вышел из оцепенения и с трудом сел, потирая глаза. Поднявшись на качких ногах, он долго мочился на стенку. Звучно, удовлетворенно рыгнул и повернулся. Не веря своим глазам, он с тупым непониманием взирал на представшую картину кровавой бойни. «Ни хрена себе», – больше ему нечего было сказать.

Покачиваясь, Фигерас подошел к солдатам, взглянул на труп и перекрестился.

– Давайте назад в лагерь, – проговорил он. Лицо его стало пепельно-серым.

Солдаты уходили из поселка, неуклюже скрываясь, и жители потихоньку выбирались из домов. В точности как солдаты, они сгрудились на улице – ошеломленные и сбитые с толку. Учитель Луис выключил заевший проигрыватель, который все это время талдычил веселенькую мелодию цыплячьего танца.

– Они должны за это поплатиться, – отчеканивая слова, произнес Педро.

Вытащив из-за пояса револьвер, Хекторо зашагал прочь. Раздалось десять выстрелов – он добил раненых солдат.

На следующий день, покидая поселок на джипе и грузовике, Фигерас с солдатами проехали мимо подвешенных на деревьях тел однополчан, уже наполовину обглоданных стервятниками. Под трупами собаки дрались за отвалившиеся куски. Фигерас велел не останавливаться, и так без остановок они ехали до самого Вальедупара. Там команданте узнал, что за героическое сопротивление несопоставимо превосходящим силам партизан представлен к очередной награде. Он получал также под свое командование крупное воинское подразделение, перед которым ставилась задача: во что бы то ни стало раз и навсегда покончить с коммунистами..

11. Аурелио обучается у Наванте

Наванте гордились, что бледнолицые их боятся и здешнюю речку называют «Рекой мертвецов». Индейцы намекали, что сами убили полковника Фосетта, его сына и Ре или Римелля;[30] у них был карабин, принадлежавший, по слухам, Уинтону – они ему подмешали яд в чичу[31] и пустили тело по реке в каноэ. Наванте гостеприимно встречали белых при условии, что те не попытаются уйти; если же кто пытался, беглеца насмерть забивали батогами. Нож они называли «куто»,[32] с великолепным парижским выговором, чему научились у одного французского исследователя; знали наизусть песенку «Прижмись ко мне тесней, моя малышка», услышанную от геологоразведочной партии, искавшей алмазы и золото; янки, перуанцы и бразильцы из той партии умилостивили наванте, преподнеся в дар соль и показав фейерверк. Правда, геологам удалось бежать в 1935 году, при вожде Махароне, но песенка, в фольклоре слегка видоизмененная, по-прежнему исполнялась на инициациях младших вождей и свадьбах.

Наванте, как все лесные индейцы, – величайшие на свете путешественники, хотя никогда не покидают лес и свой мирок. Космополитические странствия они совершают посредством дозы айауаски, что придает им беспредельную телепатическую силу (отсюда ее второе название «телепатина») и способность покидать тела и добираться до места назначения, минуя в пути другие пространства. Наванте особенно любят отправляться в Нью-Йорк с миллионами самодвижущихся железных коробок и огромными термитниками, где люди живут большими колониями, точно муравьи. Вот эти ноосферные путешествия и убедили индейцев, что вовсе незачем покидать джунгли, где жизнь легка, распорядка нет и, если неохота, можно вообще ничего не делать.

Они жили в огромных «чоза» – хижинах, вмещавших до тридцати человек, да еще животных, которые согревали людей по ночам. Гамаки мужей висели над гамаками жен, а еще ниже – детские гамачки; с наступлением темноты низкие входы загораживались, и непроницаемый дым от тлеющих поленьев создавал уютную домашнюю атмосферу. Еще была общинная хижина, где проводились церемонии и созывались советы; все постройки выкладывались в форме лунного серпа, который, как считали индейцы, сделан из перьев иволги. Когда земля истощалась и наступало время покидать деревню, наванте иногда бросали домашний скарб, чтобы не тащить с собой, или его тащили женщины, поскольку владелицами считались они.

Наванте особо не работали – только выращивали бананы, пшеницу, кукурузу и земляные орехи. В остальном они развлекались. Молодые женщины плели искусные гамаки, а старухи готовили чичу: пережевывали маниоку и сплевывали ее в чан, чтобы перебродила. Мужчины большую часть времени охотились и рыбачили. Пожив с наванте, Аурелио понял, что в джунглях пища и вправду чуть ли не сама лезет в рот. Съедобен буквально каждый зверь, включая жабу-харузам; сорок семь видов съедобных орехов, в том числе великолепных каштанов. Индейцы знали несколько оригинальных способов рыбной ловли. Например, стоять в воде на одной ноге, будто аист, с луком и двухметровой стрелой. Или поперек реки ставилась загородка вроде плетня; часть рыбаков сидела в пирогах по одну сторону, а остальные колотили по воде с другой и гнали перепуганную рыбу, которая запрыгивала через плетень в лодки. И еще способ: бить по воде ветками ядовитого дерева ущачера: одурманенная рыба всплывает, остается ее только собрать. Рыбы водилось несусветное множество. Пиранья очень хороша на вкус, но уж больно костлява. Иния считалась другом, ее ловили, только если требовалась кожа гениталий самки на талисман для обольщения. Пираруку – самая крупная в мире пресноводная рыба, ее бесконечно долго ели всей деревней. Ската не ели, боялись – дернет и остолбенеешь, а вот отведать почти двухметрового кандиру – наслаждение; у тетры в верхней челюсти пазы, куда входят нижние клыки, – они, как и зубы траиры, годились для вытаскивания заноз и вообще хирургии. Пятнистый усач, запеченный в пальмовых листьях, – просто объеденье, а электрического угря благоразумно избегать. После удачного улова рыбак на подходе к деревне радостно вопил, все выбегали навстречу и ахали. Чтобы рыба сохранялась свежей, ее закапывали в мокрый песок.

На охоте наванте очень редко плевались из трубок дротиками с кураре. Зато индейцы были весьма искусными лучниками. Охотники умели держать стрелы в той же руке, что и лук, – это ускоряло стрельбу. Изготавливать стрелы нелегко – вероятно, потому индейцы и тратили на обучение столько усилий. Миссионеров встречали с восторгом: когда их убивали или выдворяли, из их сборных домиков можно вытащить гвозди и сделать наконечники для стрел, гораздо лучше костяных. Наванте охотились по четырем причинам: добыть пропитание, избавиться от опасных хищников, достать материал для инструментов и ради украшений. Из зубов капибары – самого крупного на свете грызуна, вроде умственно-отсталой морской свинки, получались прекрасные долота. На птиц индейцы охотились с тупыми стрелами, надергивали самые красивые перья и сооружали акангатару – головной убор. Когда оглушенные птицы очухивались, их выпускали или держали в клетке, превращая в унылых производителей перьев. Рано или поздно пернатые умирали от недоумения.

Любимая еда наванте – блюда из попугаев, сьяпу (банановый суп), гадюка сурукуку, выкопанные на отмелях черепашьи яйца, гокко – хохлатый и кракс-миту, дикий мед; противный жирный суп «пикья», которым потчевали непрошеных гостей; еще любили всевозможных обезьянок – их сбивали стрелами с четырехзубыми наконечниками. Освежеванные обезьяны пугающе напоминали детей, и в них кишели глисты.

Индейцы относились к животным как к равным – ни ниже, ни выше себя, и заводили самых невероятных зверушек. Некоторых животных вообще не употребляли в пищу: например, солнечную цаплю, которая ела вшей, или козодоя, особого покровителя девиц, или белок, навевавших сон. Но без всякого отвращения ели тлей, личинок осы и саранчу – она, если поджарить, на вкус напоминает анис.

Охотясь за муравьями, женщины снимали улури, что делали очень редко. Улури – вырезанный из коры треугольник с боковинами сантиметра в три; по углам крепилась плетеная нить, которая обвязывалась вокруг талии. К нижней вершине треугольника прикреплялась другая нитка, укромно пропущенная между ногами и ягодицами и завязанная сзади на поясе. Улури привлекал внимание к гениталиям – треугольник указывал к ним путь. Это знак, что женщина созрела; без улури она считалась неприлично раздетой. У женщин всегда имелся запасной треугольник – так, на всякий случай. И мужчины, и женщины носили ожерелья – тысячу кружочков из улиточьих раковин. Женщины по полгода обтачивали о камни раковинки, пока не станут маленькими и тонкими. Клыком или твердой палочкой в середине каждого кружочка проделывали отверстие и нанизывали на нитку, свитую из дикого хлопчатника. Мальчики носили эти ожерелья на поясе, а мужчины, как правило, не носили ничего – разве ожерелье из когтей ягуара на шее, да еще браслеты из коры на лодыжках. Индейцы часами сидели, как средневековые катары,[33] и, согласно иерархии, выискивали и давили друг у друга клещей и вшей, от которых не удавалось избавиться во время ежедневных омовений. Единственную одежду, если можно ее так назвать, составляли раскраски, которыми на праздники наванте покрывались с головы до ног. Для создания желтого и красного цветов масло пикья (как в супе) смешивалось с соком апельсинового дерева, белый получали из древесной золы, а растение генипас давало великолепные оттенки синего и черного. Красители превращали светлую от природы кожу индейцев в темно-коричневую и притом отпугивали орды кусачих насекомых, бизонова гнуса и москитов, вызывающих лейшманиоз. Стремясь максимально оголиться, наванте макали пальцы в золу и старательно выдергивали волосы на всем теле, за исключением головы, чем породили популярный миф о том, что индейцы Амазонки от рожденья безволосые.

Аурелио, несмотря на свою косичку, очень быстро прижился в племени. Он научился искусству просто жить, не надрываясь на работе, узнал, как быть при деле, не особо утруждаясь, и по-детски радоваться незамысловатым вещам – например, «токе-токе» (так назывались любовные забавы).

Аурелио познал искусство быть счастливым; в представлении наванте, жизнь на небесах ничем не отличается от земной, только там можно встретиться с теми, кто уже ушел, и еще с прародителем Мавуцинином. У колдуна Аурелио научился искусству врачевания, познал способы связи и общения с духами. Узнал все мифы и их мощный эзотерический смысл. Он выучил имена всех звезд, созвездий и промежутков между ними, узнал, что его лакуна зовется «тапир» и находится неподалеку от созвездия Южный Крест. Он выучил язык наванте, и оттого стал думать по-другому. В их языке не существовало слов для классификации предметов – наванте не склонны к обобщениям. Но у каждой вещи имелось безмерное количество имен, а потому язык развивался с пугающей быстротой, и требовалось пожить в других деревнях, чтобы поспевать за его изменениями. Один английский антрополог счел этот язык примитивным и почти негодным для общения, задав несколько вопросов девочке, изгнанной из племени за умственную отсталость. В действительности же запас слов у наванте едва ли не больше, чем у Шекспира, и уж определенно больше, чем у торопыги-антрополога.

Аурелио изучил все стороны жизни этого общества, его привычки, которые и отличают один народ от другого; он полюбился ребятишкам, потому что мастерил им традиционные игрушки. Например, погремушки – палочки с привязанными цикадами; если палочку потрясти, цикада дергалась и оскорбленно верещала. Он привязывал к слепням катышки хлопка – дети наблюдали, как здоровенные мухи летят, но вскоре выбиваются из сил, и их снова можно ловить. Он делал маленькие луки и стрелы с особыми наконечниками, к ним прикреплялись пустые ореховые скорлупки, и стрела в полете звенела.

Аурелио овладел искусством борьбы, весьма изощренной, ибо плененные янки научили наванте приемам джиу-джитсу; как и в дзюдо, поединки заканчивались, когда одного из соперников припечатывали к земле. Он освоил все тонкости биения себя в грудь – это делалось в знак приветствия и варьировалось в зависимости от социального положения адресата. Мог подражать крикам зверей, подавать знаки в лесу и подманивать добычу. Умел делать ножи и наконечники для стрел из зубов, раковин мидий и расщепленного бамбука; сидя в хижине, наигрывал на свирелях, дудках из коры и свистульках. Женщинам не разрешалось наблюдать за игрой, чтоб не сочли музицирование за слабость, и всякая свидетельница творчества должна была позволить оскорбленному исполнителю доказать его мужественность. Если это оказывалась девочка, музыканту приходилось ждать, пока она созреет, и лишь тогда восстанавливать попранное достоинство.

Аурелио дважды женился посредством брачного танца и познал, каково иметь тещу, которую надо кормить и с кем запрещено говорить напрямую – можно только через жену. Обе жены, пока были живы, рожали детишек, и Аурелио на себе испытал обычай «кувад». Когда подходил срок родов, он по четыре дня лежал в гамаке, стонал и сильно тужился, обеспокоенная супруга ухаживала за ним, а потом рожала, присев на корточки над ямкой в земле. Так мужчины отводили родовые муки от жен и брали их на себя.

Дважды Аурелио давал брачный обет:

Буду кормить эту женщину, как самого себя.Буду заботиться о ней, как забочусь о себе.Пусть будет во благо ей моя мужественность.

Ему ни разу не пришлось бить жен за неверность, как требовал закон; их ни разу не изнасиловали, а значит, не надо было так же поступать с женами насильников или избивать виновных, которым запрещалось сопротивляться. Преступлений здесь, в общем-то, не было – только против других племен: обычное дело – похитить чужих женщин, особенно тех, кто знал толк в гончарном деле. Похищенные женщины воспринимали это как должное и радостно обустраивались на новом месте; некоторые побывали таким образом в нескольких племенах.

У женщин имелись свои обряды, в которых мужчины не участвовали. Когда умирал муж, жена под корень обрезала волосы, и никто не смел просить ее руки, пока они снова не отрастут. Поскольку на это требовалось девять месяцев, траур длился приличный срок, а в дальнейшем не возникали сомнения по поводу отцовства. Женщины верили, что переходный период при половом созревании опасен, и в это время не должно быть потрясений, неожиданностей, чрезмерных восторгов и расстройств. Они полгода сидели сиднем в хижинах за ширмами, закрыв лицо волосами, ни с кем не разговаривали и гуляли в сопровождении матушек, лишь когда стемнеет. Словно бабочки из куколок, они выходили созревшими женщинами, получавшими право носить улури и выходить замуж. Мальчики не имели подобных привилегий: им отводилось три месяца на превращение в мужчину; их не допускали в огороженное место, где женщины пережидали менструацию, – что-то вроде женского клуба, аналога мужского закрытого музыкального общества.

Как и отчего Аурелио потерял жен и детей, почему оставил наванте, – это уже другая история, которая ждет своей очереди, как и рассказ о его встрече с Кармен в Чиригуане и женитьбе; но уже ясно, как Аурелио, горный индеец-аймара, превратился в опытного обитателя Джунглей (над чем ломал голову Педро) и почему до конца жизни он не ходил ни с кем рядом – ибо так нельзя передвигаться в джунглях.

12. Федерико учится на партизана, а генерал Фуэрте попадает в плен

Гарсиа поручили стать наставником и попечителем Федерико. К удивлению мальчика, оказалось, что Гарсиа – из тех смутьянов-священников, что оспаривают любое учение и все указания церкви, но до кончиков ногтей остаются католическими священнослужителями и притом революционерами-марксистами.

Гарсиа происходил из среднего класса, из Медельина – миленького городка на горном склоне, откуда был родом и учитель Луис. В девятнадцать лет Гарсиа влюбился в девушку из богатой семьи, но родители отправили ее к родственникам в Коста-Рику, чтобы положить конец неприемлемой связи. В Сан-Хосе девушка вышла замуж за уругвайца, владевшего громадным состоянием, а убитый горем Гарсиа предался в руки святой матери-церкви. В семинарии он был одинок, серьезен и прилежен, но наставников тревожили его неортодоксальные высказывания. Гарсиа направили в глубинку, в городок, где подобные вещи не имели большого значения, и он добросовестно принялся за выполнение своих обязанностей.

Нередко случается, что какая-нибудь дамочка-истеричка из зажиточных, воспылав необъяснимой страстью к приходскому священнику, доходит до того, что растопыривается перед ним, предлагая вкусить своих прелестей. Когда это впервые произошло с отцом Гарсиа, он, стараясь быть мягким и отнестись к ситуации с пониманием, сочувственно, однако твердо заявил даме, что подобное невозможно. Но та продолжала домогаться и преследовать его так настойчиво, что вскоре весь город взбудоражился от совершенно необоснованных слухов, будто у священника интрижка. Как-то раз Гарсиа весьма раздраженно и в недвусмысленных выражениях потребовал от дамы оставить его в покое. Та восприняла упреки как женщина, а не как христианка, и в уязвленной гордыне высокомерно поклялась отомстить; она написала епископу, что священник неоднократно пытался ею овладеть – чаще всего в исповедальне и на алтаре.

Тайно прибывшие в город епископские дознаватели наслушались в барах и борделях непристойно-похотливых сплетен об отце Гарсиа, а также бесчисленных сальных анекдотов, где тот выступал главным героем. На допросе церковного суда отец Гарсиа напрасно пытался доказать свою невиновность. Епископ лишил его сана за прелюбодеяние.

Приговор тяжелым грузом лег на душу отца Гарсиа: он прекрасно сознавал, что епископ, осудив невиновного, совершил смертный грех. По ночам Гарсиа изводили кошмары, где епископ, объятый пламенем, корчился в страшной агонии.

Как-то утром, горячо помолившись, Гарсиа решил, что спасет душу епископа, лишившись невинности и совершив то самое преступление, за которое был осужден. В борделе девушка перекрестилась, прежде чем лечь с ним, а когда все закончилось, он отпустил ей грехи. Недалеко от истины предположение, что Гарсиа вошел во вкус прелюбодейства; вполне вероятно, он верил, что если будет грешить как можно чаще, то наверняка спасет душу епископа.

Не спрашивая позволения церкви, Гарсиа продолжил деятельность священнослужителя, став нищим. Он ходил из селения в селение, прося милостыню, утешая страждущих и умирающих, проповедуя и благословляя союзы, что заключались вне брака. День ото дня в нем росли гнев, недоумение и уныние при виде крестьянской бедности, невежества и страданий, и когда его, заподозрив в шпионаже, наконец схватили партизаны, Гарсиа понял, что оказался среди истинных своих братьев.

Гарсиа захватили, когда один партизан увидел, как тот посетил три борделя подряд. Рассудив, что этот человек никакой не священник, а только прикидывается и, следовательно, шпион, Франко привел священника в лагерь, подталкивая стволом «Калашникова».

В то время в отряде верховодил уже второй командир; первый организовал кампанию по сбору средств на революцию, вымогал деньги у всей округи и, набрав приличную сумму, слинял с нею в Испанию. Второй командир сделает то же самое год спустя, но пока, увы, находился на месте и избил священника ногами и ружейным прикладом так, что Гарсиа харкал кровью и был не в силах перекреститься. Его на всю ночь привязали к дереву, но утром он доказал, что и впрямь священник, прочитав всю заупокойную службу и простив командиру вину за проявленную накануне жестокость. Партизаны оказались перед выбором; большинство не желало убивать священника, пускай и распутного, но, с другой стороны, отпускать его тоже нельзя – может донести. Второй командир предложил отрезать Гарсиа язык, чтоб ничего не рассказал, отрубить руки, чтоб ничего не написал, выколоть глаза, чтоб никого не мог узнать, а уж тогда отпустить.

– За Родину еще и не то отдать можно, – важно заявил он.

– В этом нет необходимости, – ответил Гарсиа. – С вашего позволения, я останусь и буду сражаться вместе с вами.

– Ну смотри, тебя пристрелят при малейшем намеке на предательство, – сказал совершенно ошеломленный командир.

– При малейшем намеке на предательство я застрелюсь, – ответил Гарсиа.

– Во дает попяра! – ухмылялись партизаны.

Гарсиа был невысок, но гибок и подвижен, с печальным заячьим лицом. Очень скоро он оброс бородой, загорел, как остальные партизаны, у него появились такие же «гусиные лапки» в уголках глаз оттого, что щурился на солнце. Он так и не расстался с потрепанным церковным одеянием, хотя двигаться в нем тяжело и очень жарко. Доброта Гарсиа, его смелость, мудрые советы и неустанная забота о товарищах со временем снискали ему любовь всего отряда, и даже отпетые безбожники-марксисты его зауважали, особенно услышав, как он читает отрывки из Евангелия, звучавшие прямо цитатами из Энгельса.

Гарсиа принял птенца Федерико под свое крыло; научил его обращаться с оружием, показал, как ставить ловушки на зверей, объяснил, какие ягоды – ядовитые, какие растения – лечебные; в стычках всегда находился рядом и смазывал ему порезы, которые Федерико хотелось считать «ранами». Гарсиа выслушал исповедь мальчика и отпустил ему вину за смерть высокого крестьянина, чьего козленка Федерико пытался подстрелить.

Они вместе стояли на вершине утеса, и Федерико углядел внизу генерала Карло Мария Фуэрте.

– Давай у него оружие отберем, – прошептал Федерико.

Гарсиа в задумчивости подергал себя за бороду.

– Мне кажется, тут что-то не так. У него револьвер, а не винтовка, – сказал он. – Ни один нормальный человек не станет охотиться с револьвером. Давай-ка лучше захватим и человека, и оружие, покажем их Ремедиос. Подозрительно еще, что у него бинокль; насколько мне известно, крестьяне биноклями не пользуются.

Федерико старался не подать виду, насколько его впечатлили рассуждения Гарсиа; тоном равного мальчик прибавил:

– Тут вот что еще, Гарсиа: уж больно у него осел раскормленный для крестьянского. Мне это тоже подозрительно.

Священник про себя улыбнулся и, ткнув пальцем в грудь, дал понять, что спустится первым. Ловко и бесшумно, где скользя, а где перепрыгивая, они спустились по горному склону и спрятались за поворотом в кустах, что росли по сторонам круто уходившей вниз тропинки.

Насвистывая сентиментальную мелодию Хуареса, генерал Карло Мария Фуэрте выехал из-за поворота и нос к носу столкнулся с двумя солидно вооруженными людьми, один из которых был почти мальчик. Генерал так удивился, что только и смог как-то придушенно осведомиться:

– Бандиты?

Приподняв довольно длинный ствол устаревшей винтовки, мальчик гордо ответил:

– Нет. сеньор. Партизаны.

– А-а, – произнес генерал, еще более пораженный этим известием.

– Позвольте узнать, кто вы такой? – спросил Гарсиа. – И что вы здесь делаете? – Он передернул затвор автомата и, потыкав стволом в бинокль и фотоаппарат, прибавил: – Хотелось бы еще узнать о назначении этих приборов.

Генерал решил сказать полуправду, поскольку интуиция подсказывала, что ложь может дорого ему обойтись:

– Я изучаю бабочек и колибри. В настоящий момент исследую колибри. Моя фамилия Фуэрте.

– Ах, колибри, – протянул Гарсиа. – Скажите, знакомо ли вам чудесное произведение Сагрераса под названием «Подражание полету колибри»?

– Разумеется, – ответил Фуэрте. – Мне как-то довелось слушать его в Буэнос-Айресе. Эту пьесу иногда называют просто «Колибри».

– Что за удовольствие встретить культурного человека! – воскликнул Гарсиа. – Мы продолжим дискуссию по дороге на встречу с нашим командиром. Пожалуйста, не вынуждайте меня прибегать к силе.

Федерико древней винтовкой ткнул генерала в поясницу, и они пустились в путь по тропинке безо всяких приключений, не считая частых остановок из-за капризов и упрямства генеральского ослика, которого мальчик вел за повод.

Добравшись в покинутую индейскую деревню, ставшую партизанским лагерем, Гарсиа с генералом успели обсудить венесуэльские вальсы Антонио Лауро, прийти к соглашению, что парагвайский гитарист Агустин Барриос – большой оригинал, которого природа одарила громадными руками, поругать произведения аргентинца Гинастеры, похвалить мексиканца Чавеса и бразильца Вилья-Лобоса.[34] На подходе к лагерю Гарсиа напевал «Мессу скорби», чтобы генерал получил представление о том, что такое настоящее saudade,[35] а изумленный Фуэрте лишь теперь заметил, что изношенная и запачканная одежда его спутника – облачение священника.

Они вошли в лагерь и оказались в толпе словно из ниоткуда появившихся партизан, которым хотелось посмотреть, кого привели; некоторые не прерывали беседы, но слова доносились до генерала, будто через толстое стекло, и он силился поверить, что все это происходит с ним наяву.

Через мгновенье он уже стоял перед Ремедиос, а та внимательно слушала Гарсиа.

– Обыщи его, – приказала она.

Гарсиа повернулся к генералу.

– С вашего позволения, – сказал он, и Фуэрте кивнул.

К несчастью для генерала, по дороге он не сообразил избавиться от офицерского удостоверения и личного медальона, тотчас обнаруженных Гарсиа в нагрудном кармане.

– Матерь божья! – вскричала Ремедиос. – Мы захватили не просто генерала, а генерал-губернатора Сезара! Просто не верится! Немедленно созываем совет. Федерико!

Мальчик выскочил на солнцепек и побежал к людям, что стояли поодаль и прислушивались.

– На совет! На совет! – кричал Федерико, размахивая руками; несколько бойцов затрапезного вида вышли из домушек и поспешили к хижине Ремедиос, где, усевшись в кружок, принялись оживленно выспрашивать друг у друга, в чем дело.

В хижине Гарсиа попенял генералу:

– Вы солгали. Сказали, что специалист по бабочкам и колибри. Лгать грешно перед богом и весьма неразумно – перед людьми с оружием.

– Я не лгал, – удивился Фуэрте. – Если потрудитесь заглянуть в мой багаж, там моя книга о бабочках. Можете почитать, если интересно.

– Благодарю, – ответил Гарсиа. – Можно мне еще взять «Беззаботные деньки в Патагонии»?

– Берите, – сказал генерал. – Только, пожалуйста, не перегибайте корешок.

– Здешний климат и насекомые испортят вам книжки раньше меня, – отвечал Гарсиа.

– Вы совершенно правы, – согласился Фуэрте. – Термиты протачивают дырки прямо насквозь, а когда идут дожди, я просто боюсь книгу раскрыть, совсем от влажности расклеится.

Гарсиа рассмеялся:

– Вот настанут мирные времена, генерал, и надо будет придумать книги, которым тропики нипочем.

– Когда настанут мирные времена, сначала надо будет научить людей читать. Боюсь только, слишком много денег уходит на содержание армии, которая защищает нас от вас.

– Мне почему-то не кажется, – ответил Гарсиа, – что, уволившись в запас, ваши солдаты непременно пойдут в учителя. Встретив в селении учителя, они его обычно убивают – если только он не женщина. Тогда сначала изнасилуют.

Некоторое время Гарсиа и Фуэрте молча смотрели друг на друга, потом генерал проговорил:

– Будь это правдой, друг мой, я бы отдал таких солдат под трибунал. Но я в это не верю.

Гарсиа усмехнулся.

– Генерал, – сказал он, прихлопнув комара на руке, – полагаю, вы немного погостите у нас – если, конечно, мы вас не расстреляем, – и вскоре сами поймете, чем занимается ваша армия. Поскольку Сезар находится в вашем попечении, меня весьма удивляет, что вы до сих пор не в курсе. Приказы военным исходят от вас.

– Отче, я никогда не отдавал приказов на огульные преступления, – очень серьезно произнес генерал. – Вы меня оскорбляете.

– Значит, левая рука не ведает, что творит правая, – ответил Гарсиа.

– Знаете, левые, по-моему, вообще не ведают, что творят, – заметил Фуэрте. – Как бы там ни было, отче, могу я попросить вас кое о чем?

Гарсиа кивнул.

– Если мне придется умереть, я бы попросил перед этим исповедовать меня, а потом пристойно похоронить.

– Не думаю, что до этого дойдет, но, если вдруг так случится, я, конечно, сделаю, как вы желаете.

– Благодарю вас, отче. Теперь позвольте спросить, как вы здесь оказались? Вы, божий человек?

– Хочу принести в этот мир немного добра. А вы с какой стати очутились в армии? Культурный человек, любящий бабочек и музыку Чавеса?

Тут влетел возбужденный Федерико.

– Выводи, Гарсиа! Его будут судить на совете как врага народа!

Генерал криво улыбнулся:

– Ну что ж, идемте, отче. А в ответ могу только повторить ваши слова.

Генерал, любитель птичек, шагнул из прохладного полумрака старой травяной хижины, и солнце осветительной ракетой ударило ему в лицо.

Прикрыв глаза ладонью, он увидел, что перед ним полукругом сидят человек тридцать партизан бандитского вида; одни рассматривали его с праздным любопытством, другие изничтожали взглядами, полными лютой ненависти, и это ошеломляло сильнее, чем тропическое солнце гор. Обернувшись, Фуэрте поймал взгляд Гарсиа:

– Еще, пожалуйста, позаботьтесь о моей ослице. Ее зовут Мария.

13. Как превратить крестьянина в бойца

Крестьяне становятся партизанами совсем по другим причинам, нежели интеллигенты из среднего класса. У последних все начинается с теоретических убеждений, взлелеянных в горячих многочасовых беседах в кафе и столовых студенческого союза. Затем некоторые исчезают в сельской глубинке – например, Хуго Бланко в Перу – и пытаются, внедряя классовое сознание, организовать крестьян и горных рудокопов. Другие, как поэт Хавьер Эро[36] или Че Гевара, тратят жизнь в джунглях или в горах, где планируют героические «восстания», которые никогда не захватывают территории надолго, и в итоге всегда подавляются, поскольку крестьяне и перебежчики бросают позиции перед лицом наступающей армии.

Крестьяне часто не знают испанского, совершенно необразованны и всю жизнь отрезаны от мира. Их не интересуют многословные теории, они редко становятся партизанами, ибо принимают вещи такими, какие они есть, и не могут бросить наделы из опасения лишиться быков или потерять урожай.

Очень многие, однако, в рабских условиях гнут спину в огромных поместьях, что и за неделю верхом не объедешь. В Боливии и Перу проводились земельные реформы, но местные власти редко их поддерживали, и реформы вечно вязли в болоте жульничества и бюрократии.

Среди помещиков встречаются просвещенные и добрые хозяева – например, дон Эммануэль. Они строят дома для работников, открывают школы и больницы, содержат стражей порядка.

А вот братья Карильо были хозяевами совсем иного сорта. Тысячам своих работников они вообще не платили, но заставляли работать шесть дней в неделю, и за это позволяли крестьянским семьям иметь крохотные наделы, откуда три пятых урожая отходило тем же Карильо.

Словно этого невероятного рабства было мало, братья еще завели банду наемных головорезов, чтобы держать крестьян в узде, и неохотно допускали в свои владения местные власти. Карильо свободно пользовались «правом первой ночи», а уж насиловали и издевались, когда и где приспичит.

Однажды два брата Карильо надругались над молодой женщиной, женой Педро Аревало, потом убили ее, а тело бросили на плантации коки. Упреждая жалобы Аревало, они сами заявили на него в полицию, обвинив в краже, и вместе с полицейскими отправились арестовывать. По дороге они остановились пропустить по маленькой, но так набрались, что отправили за Педро мальчугана по имени Пауло. Педро приехал на ослике, вспыхнула яростная перебранка: Педро Аревало обвинял братьев Карильо в изнасиловании и убийстве жены, а те его – в воровстве и навете.

Полицейские напились и к тому же не испытывали большой любви к Карильо, а потому вернулись в участок, так и не разобравшись; Педро и Карильо тоже разъехались по домам.

Два младших брата Педро Аревало, Гонзаго и Томас, трудились вместе с ним на банановой плантации и на своем клочке земли. По деревне разнесся слух, что следующим вечером головорезы Карильо захватят Педро, и утром Томас, Гонзаго и еще несколько крестьян отправились в полицейский участок – попросить оружие для зашиты брата от Карильо. Трое полицейских сочувственно их выслушали, но ответили, что не могут вот так запросто раздавать оружие. Сержант хотел уже было сам отправиться с крестьянами на защиту Педро Аревало, прихватив двух подчиненных, но Томас – как всегда, нетерпеливый, горячая голова, – выхватил револьвер и пригрозил всех перестрелять, если сейчас же не дадут оружие. Гонзаго кинулся к брату, возникла потасовка, и сержанту случайно прострелили голову. Двух других полицейских крестьянам пришлось связать, чтобы те не арестовали Томаса за убийство. Они забрали из оружейки четыре винтовки и патроны к ним, вернулись к лачуге Педро, но опоздали. Педро висел на кривом дереве, а его хибара полыхала в огне.

Взбешенные крестьяне отправились к хозяйской усадьбе и окружили ее, прячась за деревьями. Мощные телеса Альберто Карильо в дверном проеме – легкая мишень; под градом выстрелов он рухнул на колени и распростерся ничком на деревянных ступенях. В окнах тотчас появились физиономии наемников. Атакующие крестьяне обстреляли дом, и физиономии скрылись.

Началась длительная осада. Гонзаго перерубил толстые черные пластиковые трубы, по которым подавалась вода из напорной башни, и искромсал электрокабель генератора, получив при этом сильнейший удар током. Гонзаго вырубился, но желаемый результат был достигнут – кондиционеры в доме заглохли.

День разгорался, и, когда солнце достигло зенита, удушливая жара в бетонном доме стала невыносимой. Наемник подошел к окну глотнуть свежего воздуха и был застрелен на вдохе. Крестьяне выжидали, по очереди отдыхая в тени, а запертые в усадьбе погружались в отчаяние. Они выпили все пиво из холодильника, расстегнули пуговицы и, стряхивая щипавший глаза пот, промокали лбы подолами рубашек. Не в силах выносить жару и страх, один человек выскользнул через черный ход и попытался убежать. Крестьяне подпустили беглеца поближе и искромсали мачете; пронзительные крики были хорошо слышны в усадьбе. Труп подвесили на дереве, чтобы и видно было.

Батраки стерегли усадьбу всю ночь и подстрелили двух наемников, когда те попытались выбраться из дома под покровом темноты. Одного убили на месте, а другой лежал под окнами с пулей в кишках, страстно моля Пресвятую деву о помощи, пока на рассвете не умер.

Гонзаго было тогда девятнадцать, а Томасу – восемнадцать лет. Брату Педро, когда его убили, было двадцать два года, а его жене – семнадцать. Братья в детстве остались без матери, она умерла при родах девочки, которая стала бы их сестрой, и мальчики росли под приглядом отца и целого выводка тетушек. Школы в деревне не было, но парнишки умели читать, их выучила тетка, а ту когда-то научили монахини из монастыря, который братья Карильо «купили», чтобы переоборудовать в склад. Когда Педро исполнилось пятнадцать, отец погиб – несчастный случай, придавило бревном на лесоповале у южной границы поместья, – и с тех пор братья Аревало работали на Карильо, а на своем наделе выращивали кукурузу, лимоны, маниоку, чтобы гнать чичу, разводили свиней и кур.

Мальчишки ходили оборванцами, в грубых латках, но славились проказами, красотой и умением объезжать лошадей. Считалось, что братья Аревало вдвое быстрее любого другого укрощают дикого жеребца; и они в основном занимались приручением лошадей и мулов для местных жителей и Карильо, в награду получая кур или обрезки мяса.

Педро был этаким коренастым, плечистым мужичком и за словом в карман не лез. Он помнил уйму анекдотов – по большей части про зверей – и знал единственную мелодию, но сочинял к ней новые, какие на ум придут, слова – как правило, непристойные или богохульные. Он и сердце Розалиты покорил тем, что смешил ее, да еще читал на ходу сочиненные любовные стишки.

Гонзаго и Томас были так похожи, что Гонзаго отпустил усы, как у Сапаты,[37] – хоть какое-то отличие. Оба не богатырского сложения, у обоих яркие темные глаза и сросшиеся на переносице брови. У обоих обезоруживающая улыбка – мальчишеская, что называется, – и густые черные волосы – доказательство, что среди предков попадались индейцы. Гонзаго невероятно гордился золотым зубом, посверкивавшим при улыбке, хоть и помучился, когда странствующий лекарь-индеец этот зуб вставлял. Характерная внешность мексиканцев выделяла мальчиков среди соседей-метисов и делала весьма популярными у местных девушек, благодаря которым братья в юном возрасте овладели искусством бросать распутные взгляды. А вот характерами они различались: Томас – вспыльчивый, непостоянный, а добродушный Гонзаго старался избегать конфликтов. Томасу нравилось жевать коку, а Гонзаго предпочитал курить марихуану, что росла в округе, – возможно, в этом ярче всего проявилось несходство их личностей.

Но ни тот, ни другой и представить себе не могли, что окажутся в отряде, который окружит усадьбу влиятельнейших в провинции землевладельцев и устроит над ними самосуд. Одна только усадьба занимала несколько гектаров земли. Длинное одноэтажное строение с прямоугольным внутренним двором, где разгуливали павлины, стояли фонтаны и копии классических статуй. Там же находилось отдельное здание конюшен, а неподалеку – вычурной формы бассейн, какие модны в Соединенных Штатах, куда Карильо ездили каждый год месяца на три – в основном во Флориду и Калифорнию. Поблизости от дома на поле располагался ангар, где стояли двухмоторный самолет и громадный «кадиллак», фактически бесполезный, если учесть местное бездорожье, особенно в сезон дождей.

Наутро второй Карильо и десять оставшихся в живых наемников решили пробиться с боем и удрать на самолете. Небо на востоке только-только расцвечивалось желто-оранжевыми полосами, когда дверь распахнулась, и одиннадцать человек припустили к ангару.

Захваченные врасплох крестьяне замешкались. Гонзаго заорал и открыл стрельбу; вскоре все неистово палили. Они уложили шестерых наемников, а Перальту Карильо, по тучности сравнимого лишь с братом и сильно отставшего, ранили в ногу, и он грохнулся плашмя. Управлять самолетом умел один Карильо, и потому оставшиеся четверо вскочили в «кадиллак». Один из них служил шофером у братьев – ему удалось отыскать ключи от машины и ее завести. Автомобиль бешено заскакал через поле, к лужайке, затем к подъездной аллее. Один батрак пальнул из дробовика в ветровое стекло, и машина, слетев с дороги, врезалась в дерево. Крестьяне бросились к ней, вытащили оглушенных бандитов и молча, даже ни разу не ругнувшись, забили насмерть ружейными прикладами.

Покончив с ними, батраки постояли, с некоторым страхом глядя на дело рук своих, а потом вернулись к усадьбе. Там они услышали, как неблагоразумно скулит поверженный Перальта Карильо. Промолчи он, у него оставался бы шанс скрыться, а так его потащили через лужайку к деревьям, и он то пронзительно угрожал, то молил о пощаде.

Крестьяне сбросили повешенного наемника и вместо него вздернули Перальту. Обреченный жирный владелец поместья судорожно дергался на веревке, суча ногами; лицо посинело, на губах выступила пена, глаза выкатились, вывалился язык. Он ловил веревку над головой, пытаясь ослабить ее удушающую хватку, но тут старик-крестьянин сноровисто полоснул мачете по его выпирающему брюху, и разбухшие кишки выпали подрагивающей кучей. Чувствуя, как дрожат руки и слабеют колени, крестьяне смотрели на бывшего хозяина, умиравшего, точно вол на крюке мясника.

Они вошли в дом и вынесли из него все, что было, свалив вещи на лужайке для тех, кто предъявит на них права. Одну за другой крестьяне опустошали роскошно обставленные комнаты, разбивая вдребезги все, что казалось им бесполезным. Затем подожгли дом и, стоя поодаль, смотрели, как взметаются языки пламени, лижут небо и стреляют искрами. Они простояли до вечера, пока не обвалилась крыша, и ничего не осталось, кроме обугленных балок и обгоревших бетонных стен. Павлинов отпустили жить на воле, как сумеют, и в молчании разошлись по домам, оставив трупы на угощенье мухам и стервятникам. На следующий день пришли жители близлежащей деревни – поругаться из-за выброшенного добра и плюнуть на тела обоих Карильо.

К несчастью, те двое полицейских прекрасно знали Томаса и Гонзаго – год назад Томас для одного из них объезжал кобылу. Назавтра проходивший мимо крестьянин полицейских развязал, они направились прямиком к лачуге Аревало и увидели, что она сожжена дотла, а сам Педро висит на дереве. Полицейские решили подождать Томаса с Гонзаго, а пока вынули из петли тело и положили на землю, чтобы не стало добычей стервятников и муравьев.

Братья спустились по проселку, увидели полицейских и замерли.

– Привет, – осторожно проговорил Гонзаго.

– Здорово, – ответил старший, по имени Фульгенсио Вичада. – Что, винтовки пришли вернуть?

Томас ткнул пальцем в сторону тела брата и сожженной хибары.

– Теперь поняли, зачем нам оружие и почему надо было его дать? Ты смотри, смотри!

Фульгенсио вздохнул.

– Мне очень жаль, что так вышло. – Он сдвинул фуражку и почесал голову. – Слушайте, я должен вас арестовать за убийство сержанта, захват оружия и за то, что насильно связали нас.

– Мы еще прикончили Карильо и их мартышек, – перебил Гонзаго. – Так что арестовывай и за это.

– Обоих Карильо? И всех остальных? – переспросил Фульгенсио. – Вы вдвоем?

– Да, – ответил Томас. – Только мы вдвоем.

– Разумеется, мне придется арестовать вас и за это, если расследование подтвердит, что вы виновны. – Фульгенсио улыбнулся и пожал братьям руки. – Прощай, Томасито, будь здоров, Гонзаго, и удачи вам, понятно? Расследование займет дня три, так что сматывайтесь поскорее, ладно?

– Спасибо, Фульгенсио, – лицо Гонзаго расползлось в сияющей ухмылке. – А винтовки ты небось заберешь?

– Пусть у вас остаются, – отмахнулся Фульгенсио. – Говорю же, расследование займет три дня, а у нас этого добра навалом.