– Смотрите! – крикнул он. – Я покажу вам, что такое ад! – Держа обезьянку на вытянутой руке, он поднес ее к пламени.

— Ладно тебе, пей свою колу, сынок.

Джамал уткнулся в свой бокал, пряча улыбку. Пора переходить к главному, подумал Донован без особого энтузиазма.

Среди пораженных горожан воцарилось молчание, а капуцин пронзительно закричал и стал корчиться. Вознесся клуб черного дыма – вспыхнула мягкая серая шерстка, и липкий запах горелого мяса затопил площадь. Капуцин кричал, как ребенок, которому делают больно, извивался, пытаясь вскарабкаться по руке палача, скалился от муки и непонимания, задыхаясь в дыму собственного сожжения. Главарь бросил его в костер. Обезьянка вскочила, на секунду показавшись силуэтом во взметнувшемся пламени, но тут же рухнула, скорчилась, дернулась в предсмертной агонии и затихла безжизненным угольком. Разыгравшаяся драма ужасной обезьянкиной смерти парализовала потрясенных людей, все стояли не шевелясь. Потом какая-то женщина протяжно завыла в гневе и сострадании, какого-то мужчину вырвало, а опустошенная бабка Тереза, охваченная безжалостным презрением, подобрала палку и подошла к костру взглянуть на останки последней подружки, что съежились, скорчились в огненном гнездышке. Закрыв лицо руками, Тереза опустилась на колени, слезы текли между пальцев. Медленно обернувшись к священникам с пепельно-серыми лицами, она просто сказала:

— Что ж, — сказал он, — теперь о деле.

– Я буду в царствии небесном раньше вас. Никто не успел ее остановить; Тереза раскинула руки и бросилась лицом в костер, на мгновение второй раз в жизни увидев свет ярче солнца.

— Да, — эхом отозвался Джамал. Он нехотя оторвался от колы. Как приговоренный к смерти заключенный, который на какое-то время забыл о своей судьбе.

— У меня такое впечатление, что речь идет о двух событиях. — Донован подался вперед. — Одно зафиксировано на диске. О другом знаешь ты.

25. из записных книжек генерала Фуэрте

Джамал молча слушал. Донован продолжал спокойным, ровным голосом:

— Я беседовал с Марией…

Городским уставом определено: «Строго запрещается делать аборты путем подвешивания женщины вверх ногами в мешке с муравьями и избиения ее до тех пор, пока не выкинет. Разрешается проводить аборты посредством высушенного зародыша ламы». Он постановляет также: «Все приезжие, пожелавшие воспользоваться борделем, должны иметь справку ипасуэнской лечебницы о чистой крови» и «Любой человек, давший плохой совет, несет ответственность за его последствия». Можно найти такие параграфы, как: «Город не одобряет обычая индейцев-кечуа отнимать младенцев от груди путем смазывания сосков прогорклым жиром морских свинок», и такие поэтические образы, как, например: «Золото – пот солнца, а серебро – слезы луны» или: «Когда боги плачут, их слезы превращаются в ягуаров».

— С той тетенькой из газеты?

— Да. Она говорит, если ты нам все расскажешь и позволишь записать свой рассказ на пленку — обо всем, что тебе известно, — и если эта информация подтвердится, мы тебе заплатим.

Устав основывается на том, что всякий может представить на рассмотрение совета городских лидеров любое предложение, и оно принимается, если не вызывает возражений ни у кого из них. Например, Летиция Арагон, узнав про обычай аборта, когда женщину, подвешенную вверх ногами в мешке с муравьями, избивают, предложила эту практику отменить. Летиция была возлюбленной Дионисио Виво в Ипасуэно, когда он переживал накат безумия, и приехала в Кочадебахо де лос Гатос, чтобы родить его ребенка; здравый рассудок вернулся к Дионисио, и они вновь стали любовниками. Летиция зарабатывает на жизнь необычайным талантом возвращать потерянные вещи – каждый вечер перед сном находит их в своем гамаке.

— Сколько?

— Тысячу.

Пункт, что все приезжие должны перед посещением борделя получить справку о чистой крови, предложил Хекторо; это прямое следствие внезапного наплыва любопытных туристов, читавших «Прессу». Газета поместила высказывание дона Эммануэля: «Кочадебахо де лос Гатос – великолепный подводный город неослабного блуда», – что вызвало огромный интерес у определенного типа читателей мужского пола. Они толпами стекались в город под видом торговцев, путешественников, богатых гринго и этнологов. Большинство в дороге приобретало одежду у индейских племен, надеясь таким образом скрыть, что они – в основном городские пройдохи, но нашествие пончо, безмолвных свирелей и красных шапок с наушниками выдавало ряженых с головой. Чужаки бессовестно приставали к девушкам, напивались и выстраивали такие очереди в бордель, что у Хекторо лопнуло терпение. В довершение всего по стране прокатилась волна мрачных слухов: мол, американцы придумали новую болезнь, от которой становишься фиолетовым, чахнешь и умираешь от любого чепухового недомогания, и оттого шлюхи уж очень неохотно шли на контакт с приезжими. По счастью, большинство визитеров не выдерживало присутствия такого количества ягуаров и довольно скоро уезжало.

— Всего-то! Ты же пять обещал.

— За диск. А его у тебя нет. Так что тысяча — исключительно за твой красивый голос.

Пункт о плохом совете предложил мексиканец-музыковед, который живет с двойняшками Эной и Леной. Может, он и одаренный музыкант, ученый, молод и хорош собой, но все же несколько болтлив и простодушен. Однажды народ устроил спортивный праздник: проводили забеги, дырявили шляпы из ружей, перетягивали с Качо Мочо канат, состязались, кто выше загонит по склону трактор Антуана задним ходом, с двадцати пяти шагов набрасывали лассо на дона Эммануэля и разные другие номера, больше или меньше требующие мужской удали.

Джамал покачал головой, засмеялся:

— Тысячу?! Блин, за то, что мне известно, я хочу больше. Это стоит гораздо дороже. Тысяча! Да я ее за неделю заработаю. Даже за день!

Мексиканец-музыковед записался на стометровку и был чертовски уверен в победе, потому что тренировался, взбегая по горному склону к своему домику. Другие не готовились: считается, что настоящий мужчина и так победит, не тратя попусту время и силы, а кроме того, существует общее мнение, что тренировка – своего рода жульничество.

— Не смею задерживать. Флаг тебе в руки.

— Что? — в замешательстве переспросил Джамал.

Мексиканец был уверен, что победа в кармане; он болтался по барам и всем рассказывал, какой возьмет приз, – а разрешалось выбрать три книги из лавки Дионисио Виво. Музыковед там уже побывал, выбрал книги и попросил Дионисио отложить их, чтобы забрать после победы. Но дон Эммануэль сбил его с панталыку – отзывает в сторонку и говорит:

— Дверь вон там. Вперед! Заработай за неделю… если тебе это по душе.

Джамал посмотрел на дверь, пытаясь спрятать обиду. Доновану стало жалко парня — надо бы с ним помягче.

– Только между нами, приятель; секрет стометровки в том, чтобы позволить другим рвануть вперед и измотаться, а когда они выдохнутся – спурт, и всех обходишь. Тут главное по-умному силы распределить.

— А с диском что? — спросил Джамал.

— Это отдельный вопрос. Ты знаешь, что там?

Мексиканцу очень понравился совет, он благодарил дона Эммануэля и жал ему руку. Разумеется, когда забег начался, все, кроме мексиканца, вылетели, как пули, а он позорно финишировал последним. Он так разозлился, что попытался макнуть дона Эммануэля головой в котел донны Констанцы с гуарапой,[58] но Мисаэль с Хосе удержали. Увидев, как все над ним смеются, мексиканец опрокинул котел и ушел домой, дулся там два дня, никому не показываясь на глаза, а потом отправился к Ремедиос с новым пунктом для городского устава.

— Да. Довольно много, — сказал он с вызовом.

— В таком случае он может нам не понадобиться. Если окажется, что мы имеем дело с убийством и придется привлекать полицию, ты просто скажешь мне, где диск. Возможно, тебе все-таки придется встретиться со следователем и рассказать то, что ты рассказывал нам.

— Но деньги вы мне все равно заплатите?

Осложнения с забегом на этом не закончились: хотя явным победителем стал капитан Папагато, Аурелио, Педро и Дионисио (все трое общаются с покойниками) настаивали, что Федерико вырвался вперед на несколько метров, а второй пришла Парланчина. Серхио, поскольку Федерико – его сын, а Парланчина – сноха, естественно, поддакивал, хотя и не мог утверждать, что на самом деле был свидетелем победы двух духов. Возникла серьезная перебранка, пока Аурелио не сообщил: Федерико и Парланчина решили, что их невесомость дала им несправедливое преимущество, и они хотят, чтобы приз получил капитан Папагато, а книги им все равно не нужны, поскольку оба не умеют читать. Вот почему в уставе есть и такой параграф: «Люди, которых большинство не видит, не должны использовать это обстоятельство к собственной выгоде»; неосведомленные воспринимают этот пункт как выпад против далеких от народа политиков.

— Да, если согласишься на наши условия.

— Мне, значит, придется только говорить?

Интересный тип, оказывается, капитан Папагато. Это он предложил включить в устав такие чудные пункты: «Будь у черепахи колеса, ползала б гораздо быстрее» и «Летучие мыши спят вниз головой, чтоб их не перепутали с птицами»; он сильно переменился с тех пор, как служил у меня адъютантом в Вальедупаре. В те дни он был добросовестным и застенчивым, армию любил, словно молодую жену, как, впрочем, и я. Вернувшись из камеры пыток генерала Рамиреса, я узнал, что капитан сменил имя на Папагато, обзавелся четырьмя громадными черными ягуарами, судя по всему, рожденными моей ослицей Марией, и стал весьма удачливым бабником. Когда мы дезертировали и кошки привели нас в этот город, капитан только раз взглянул на Франческу и безумно в нее влюбился, но кто бы стал его винить?

Донован кивнул.

Джамал протянул руку через стол:

— Заметано, Джо.

Ей только семнадцать, она такая живая, ласковая, так по-девичьи прелестна, как бывают девушки, пока не угроблены рождением детей и непосильной работой. У нее очень длинные вьющиеся темные волосы, просто невозможно оторвать взгляд от изгибов ее тела, взор скользит по этим дерзким грудкам, плоскому животу и отдыхает на кульминации бедер. Можно мечтать часами, представляя, как она выглядит обнаженной, и, полагаю, капитан Папагато на этом себя и ловил. Уголки рта у нее слегка загибаются кверху, отчего она будто всегда улыбается – очень привлекательно, скажу я вам. Должен еще признать, ее густые брови прекрасно оттеняют сияющие карие глаза, это тоже просто очаровательно.

Донован пожал протянутую руку. Принесли еду. Джамал с наслаждением съел свою порцию.

— Ну что, вкуснее, чем в «Макдоналдсе»?

Капитан Папагато под малейшим предлогом крутился перед ее домом, изо всех сил стараясь, чтобы это выглядело так, будто он просто ищет дружбы с ее отцом Серхио. Каждый вечер он приходил ко мне и говорил: «Генерал, сегодня она мне дважды улыбнулась», – или: «Генерал, сегодня она вставила цветок в волосы, как думаете, это мне сигнал?», – и мне приходилось все это слушать и высказывать свое мнение. Я посоветовал ему всегда брать с собой ягуаров, чтобы, гладя их, соприкоснуться с Франческой руками и найти верную тему для беседы: «Как они себя сегодня чувствуют? Не слишком ли они большие?» – и тому подобное. Затем капитан доложил, что, когда их руки соприкоснулись, Франческа свою не убрала, и мы сочли это обнадеживающим знаком.

— Угу, — промычал Джамал, запихивая в рот чипсы. — Жуть, какая вкуснотища.

Пока он ел, Донован внимательно на него смотрел.

И вот однажды он влетел ко мне в дом, как на пружинах – я подумал, сейчас крышу головой снесет; оказалось, вечером, гуляя с кошками, он столкнулся с Франческой. Ремедиос мне потом рассказала, что видела, как Франческа выслеживала капитана и побежала вперед, чтобы «случайно» оказаться у него на пути. Естественно, прогулка стала совместной, и все произошло так стремительно, что вернулись они не только с до крови зацелованными губами, но и с решением пожениться. Капитан Папагато поведал: Франческа немного опасается мужчин, поскольку Федерико напоследок сказал, что мужчин следует остерегаться, и ей хотелось выполнить последнюю волю брата.

— Сам-то откуда? — задал он вопрос.

Джамал поднял на него глаза, в которых тут же загорелась подозрительность.

Капитан отправился просить позволения Серхио, но услышал, что обычай требует прислать «свата», а не обращаться напрямую. Сватом должен быть уважаемый человек в возрасте, и, конечно, я тут же оказался в западне и был вынужден принять эту роль на себя. Она оказалась невероятно утомительной. Пока Франческа и ее возлюбленный развлекались на утесах, мне пришлось вести себя так, словно я сам жених. В первое посещение упоминать о деле не разрешалось вообще, и я просидел весь вечер, попивая писко и молча дымя сигары одну за другой. На второй вечер пришлось делать то же самое, но в какой-то момент требовалось спросить: «Франческа так мила, не пора ли ей отправиться в новый дом?»

— А зачем тебе?

Донован пожал плечами:

— Просто интересно.

На третий вечер я должен был сказать: «Капитан Папагато – очень хороший парень, как вы думаете, не пришло ли время жениться ему на достойной девушке?», – а в четвертый – следовало переходить к делу и говорить: «Гуляя вдвоем, капитан Папагато и Франческа вызывают толки; не согласны ли вы, что следует положить этому конец, соединив их в одном доме?» Все это строго расписано, как и ответ Серхио: «А сможет ли он ее обеспечить? Пусть принесет подарки, покажет, что имеет достаточно».

— Из Стритхэма.

— Северный Лондон — знаю это место, — кивнул Донован.

Бедному капитану Папагато пришлось принести четыре мешка маиса, два – картошки, овцу, пару армейских ботинок и экземпляр моей брошюры о бабочках с картинками на ножках, прежде чем Серхио дал согласие на помолвку. Похоже, здесь это считается нормой – прожить несколько лет вместе, прежде чем пожениться, достаточно просто быть помолвленными. Может, это пошло от того, что церковь стремилась освятить браки, уже заключенные по местным правилам.

Джамал уткнулся в тарелку.

— Потом были разные детские дома, приюты. Правда, я там жил недолго.

— Почему?

О дальнейшем я только могу вспомнить, что у меня было мучительное похмелье после трехдневного праздника, а еще Хосе рассказал, что я залезал на крышу дома Гонзаго и мочился оттуда на осла Мисаэля. Молю Бога, чтобы это оказалось неправдой. Что касается Франчески и капитана, то Ремедиос сказала мне, что Глория сказала донне Констанце, что Франческа ей говорила, будто капитан «чистый жеребец», а тот, в свою очередь, поведал мне по секрету, что «Франческа, благодарение Богу, ненасытна». Молодые переехали в соседний дом и соорудили кровать, такую большую, что на ней разом умещаются и они сами, и четыре ягуара; то есть задняя комната – одна сплошная постель. Они устраивают такой шум во время сиесты, что я теперь затыкаю уши воском, но поскольку с другой стороны от меня живут Фелисидад и дон Эммануэль, а напротив – донна Констанца с Гонзаго, я могу успешно распроститься мыслью о спокойном сне, если только не перееду куда-нибудь.

— Все время убегал. Хотел маму повидать.

— И что же произошло потом?

26. бойня в Ринконондо

Глаза Джамала тут же подернулись дымкой. Он уставился в стол, заинтересовался сэндвичем, начал отламывать от него хлеб.

— Проблемы возникли. Она не смогла справиться, отослала меня обратно. — Что-то он там такое в этом хлебе обнаружил интересное, чего Донован не видел? — В конце концов я от них совсем убежал.

Донован кивнул.

Мэр Ринконондо с двумя полицейскими появился на площади как раз в тот момент, когда почти всех жителей охватила истерика. До этого он выезжал на хасьенду дона Маскара, где расследовал подозрительный случай порчи скота, и большую часть сиесты, прижимая к носу платок, бродил под одуряющей жарой от одного раздувшегося трупа к другому. Поскольку дон Маскар фактически являлся местным каудильо,[59] резонно было предположить, что у него имелись всякого сорта враги: например, уволенный десятник или батрак, заподозривший, что нескромным вздутием живота дочь обязана его хозяину. Но один полицейский углядел кончик рога, торчавший из пруда, отчего пришли к заключению, что на скотину и впрямь наведена порча, но кем-то из самого стада. Полицейские и мэр, хоть это и не входило в их должностные обязанности, помогли батракам в малоприятном занятии – вытащить преступившего закон и покончившего с собой бычка. Потом они переоделись в одежду, взятую у дона Маскара, который благодарно предложил, чтоб их собственное платье выстирала его прачка. В здешних местах все понимают, как важно поддерживать добрые отношения между каудильо и правоохранительными органами.

Обед закончили молча.

— Что дальше? — спросил Джамал.

— Я должен знать, у кого сейчас диск. Тогда…

И так вышло, что эти трое вернулись в Ринконондо, как раз когда бабку Терезу за ноги вытаскивали из огня. Вокруг плотно сгрудились люди, и вначале было непонятно, что происходит. Громко причитали плачущие женщины, гневно кричали мужчины, а потом мэр и полицейские увидели группу хорошо вооруженных чужаков, чей враждебный вид доверия не вызывал.

Лицо Джамала стало пепельно-серым.

— Не, старик, не надо… честное слово, не надо. Не могу я тебе сказать.

Мэр потер щетинистый подбородок, собрался с духом, напустил на себя привычный вид мужественной решительности и протолкался сквозь толпу. Сначала он увидел двух священников, которые, стоя на коленях перед телом женщины, совершали последнее причастие; мэр подался вперед, пытаясь разглядеть, кто там, и потрясенно отшатнулся, как после удара в лицо. Голова женщины являла собой что-то бесформенное. Мэр увидел кровавое водянистое месиво синевато-багровой плоти в золе и тлеющих углях, на котором вздулись огромные желтые волдыри; из перекошенного рта донесся стон, подобный тому, что мэр слышал, когда как-то на празднике бык рогом выпотрошил полицейского. Толпа смолкла, будто ей вдруг передалось потрясение мэра.

— Почему?

— Если бы мы с тобой не договорились, — сказал он очень тихо, — у меня были бы большие неприятности.

– Кто это? – спросил он.

— Но ведь договорились. Этот человек просто не вписался в наш договор.

Джамал затряс головой.

– Бабка Тереза, – ответили из толпы. – Все из-за этих сволочей.

— Нет, ты не понимаешь. — В голосе звучала боль, которая отразилась и на лице.

— Что ты хочешь сказать? Тебя били?

– Умерла? – спросил мэр, и когда отец Валентине, взглянув на него снизу, ответил: «Нет», узнал священника и понял, что назойливые попы вернулись и опять натворили бед. Вытащив из кобуры револьвер, он сильно ткнул им отцу Валентино в грудь. Глаза у мэра сверкали бешенством, палец на спусковом крючке подергивался – градоначальник был на грани убийства, но сдержался и опустил пистолет.

Джамал опустил глаза, ничего не ответил.

При взгляде на несчастного ребенка у Донована защемило в груди. В эту минуту у него созрело решение, о котором он, казалось, не думал.

– Вы закончили с отпущением грехов?

— Слушай, Джамал. Я поселю тебя в гостинице, а газета будет за нее платить. Согласен?

Джамал посмотрел на него, в глазах зажглась надежда.

– Да. Теперь уже недолго.

— А когда все закончится, помогу тебе найти постоянное жилье. Помогу наладить жизнь.

Взгляд мальчишки сделался подозрительным.

— С какой стати?

Мэр посмотрел на нечто отвратительное, лежавшее у его ног и некогда бывшее одним из самых уважаемых старейшин поселка, резко нагнулся и выстрелил старой женщине в середину лба чуть повыше глаз. Раньше мэр никогда такого не делал, и потому не мог знать, что затылок разнесет, а ноги и сутаны священников украсит месиво из крови и мозгов; он мрачно улыбнулся, отер лоб и холодно произнес:

— А ты предпочел бы оставить все как есть? — пожал плечами Донован.

— Никто ничего не делает просто так.

– Река вон там.

Донован покачал головой:

— Не все.

Содеянное ужаснуло священников.

— Значит, мне не нужно возвращаться к Отцу Джеку? Да?

— Этого человека так зовут — Отец Джек?

– Вы совершили страшный грех, – еле выговорил отец Лоренцо. – Да простит вас Господь.

Джамал начал затравленно озираться. Донован даже подумал, что он сейчас сорвется с места.

Он почувствовал, как внутри закипает злоба.

— Почему ты его так боишься?

– О своих душах позаботьтесь, – сказал мэр и подозвал полицейских: – Рейнальдо, Аратильдо, заприте попов и допросите свидетелей. Мне придется доложить губернатору.

— Ты его не знаешь. Он меня изобьет. Сильно…

— Он к тебе пальцем больше не притронется, Джамал. — Злоба внутри теперь клокотала. — Ни он, ни кто бы то ни было еще. Обещаю. Только покажи, где живет эта мразь. Я сам возьму у него диск.

Он прошел через площадь к отряду стушевавшихся крестоносцев. Их было человек двадцать – сброд весьма отталкивающего вида. Мэр ощутил, как в животе пустотой шевельнулся страх, но сделал глубокий вдох и расправил грудь, чтобы выглядеть крупнее и значительнее. Из нагрудного кармана достал блокнот с карандашом в пружине. С самым невозмутимым видом оценил взглядом группу и интуитивно угадал, кто у них главный. Ткнув в него пальцем, мэр спросил:

Джамал покачал головой.

– Имя?

– Эмперадор Игнасио Кориолано, – ответил тот, и его приспешники заухмылялись.

— Мы возьмем такси. Тебе не нужно будет даже входить внутрь.

— Что ты собираешься делать?

– Ага, министр, – саркастически хмыкнул мэр. Он убрал блокнот в карман, достал из кобуры револьвер и слегка придавил курок. – По правде говоря, мне наплевать, как тебя зовут. Но все вы сейчас положите оружие на землю и сделаете три шага назад.

— Я должен знать, где его найти. Это все, что от тебя требуется, — показать. Я этого так не оставлю. Он подонок, который способен только детей обижать. Посмотрим, как он себя поведет, когда нарвется на взрослого человека.

Джамал смерил Донована взглядом:

Мэр крикнул через плечо кучке мужчин, которые все еще в ужасе зачарованно смотрели на останки бабки Терезы, и те нерешительно подошли. Мэр еще раз велел крестоносцам бросить оружие, костяшка пальца на спусковом крючке побелела. Главарь бросил взгляд на своих людей, словно отрекаясь от собственной трусости, и с нарочитым безразличием швырнул карабин; остальные последовали его примеру.

— Это будет очень трудно сделать.

— Пошли, — сказал Донован, швырнул на стол несколько купюр и поднялся.

– Соберите ружья, – сказал мэр жителям, а затем снова обратился к охранникам: – Если пожелаете остаться у нас, получите их назад утром.

Они вышли из кафе. Официантка резво подошла к столику, взяла деньги. Улыбнулась.

Ах, если бы все оставляли такие щедрые чаевые, подумала она.

И пошла по проходу, еще задорнее двигая бедрами.

Захватчики рассеялись по барам, отправились в бордель, а мэр запер оружие в школе, что раньше служила временным узилищем отца Валентино и отца Лоренцо. Тем временем в ратуше этих двоих допросили полицейские, и они дали благоразумно правдивый отчет о событиях, что привели к смерти бабки Терезы. Часом позже, опросив других свидетелей и удостоверившись, что наказуемого преступления не совершено, мэр освободил трясущихся от страха церковников с условием, что те отслужат по старухе заупокойную мессу. Но жители не позволили этого сделать, и священники покаянно выжидали, когда тело предадут земле, а люди разойдутся, и только потом отслужили панихиду. Пристыженные и проигравшие, они отправились к пещере трех изваяний и провели ночь в молитвах, а наутро, зачарованные талдыченьем священных слов, вышли в праведной самоуверенности, как и до трагедии на площади.

13

Молот остановил машину под окнами девицы. В том же месте, в тот же час. Он знал, как ее зовут, но про себя предпочитал называть ее именно так — девицей. Так она больше напоминала объект — его объект.

За ночь произошло три события, которые привели к неминуемой катастрофе следующего дня. Во-первых, банда изрядно напилась: крестоносцы, находившиеся вдали от дома и потрясенные дневными происшествиями, стремились доказать друг другу свое мужество. Во-вторых, городские шлюхи не захотели иметь с ними дела, что сначала разозлило охранников, а потом вызвало желание отомстить, и выпивка его только подогрела. В-третьих, пока городок спал, они взломали дверь школы и забрали свое оружие.

Он устроился поудобнее, огромная спортивная сумка стояла на заднем сиденье. Он терпеть не мог таких вот заданий, не выносил ожидания. Чтобы как-то скрасить ненавистное время, вставил диск «Slipknot».[2]

На рассвете жителей разбудили пронзительные крики и проклятия; выскочив из домов, они узрели сцену невероятной дикости – ничего подобного никто не видел со времен Произвола. Бандиты толпой ворвались в бордель и за волосы вытащили девушек на улицу. Крестоносцы творили над ними такие низости, что поначалу горожане совершенно растерялись, не зная, что предпринять.

Почти тут же в окошко постучали. Он вздрогнул от неожиданности.

Кинисайд открыл дверь, сел рядом на переднее пассажирское сиденье. Собрался что-то сказать, но остановился на полуслове, сморщился:

Восемь девушек были зверски изнасилованы двадцатью мужчинами по очереди. Казалось, ежесекундно глазам предстает новая чудовищная сцена. Вот один охранник насилует девушку, другой раздирает ей рот, а третий клещами рвет золотой зуб. Вот распростертую девушку прижали к земле, и один пьяный гасит о ее грудь сигарету, а другой мочится ей на лицо. Вот девушку привязали за ноги к ветке и безжалостно секут; кровь стекает на землю, и через всю площадь видно, как при каждом ударе капли посверкивают на биче. А вот самое ужасное – главарь бандитов засунул стволы дробовика между ног отказавшей ему девушке и спустил оба курка.

— Что это за вонь у тебя?

Молот пропустил его замечание мимо ушей. Кинисайд, поняв, что не дождется ответа, перешел к делу:

— Какие новости? Дай бог, чтобы хорошие, потому что я очень-очень недоволен.

Кто-то вскочил на лошадь и, не разбирая дороги, помчался на хасьенду дона Маскара за помощью. А в поселке мэр выскочил из дома в ночной сорочке и с револьвером. Мэр потряс головой, словно пытаясь поверить в реальность увиденного, уже собрался выстрелить в главаря и выстрелом в грудь был отброшен назад. Он умер неприкаянный – самый храбрый и самоотверженный блюститель порядка, какого когда-либо знал городок.

Глаза Молота тут же превратились в два горячих угля. Он уставился куда-то вперед с совершенно бесстрастным, почти каменным выражением лица. Тело так напряглось, что казалось, начало вибрировать. Руль прогнулся от мертвой хватки.

— Недоволен? — почти прошептал он. — Чем, интересно?

Спустя полчаса, когда на площадь прискакал дон Маскар со своими людьми, почти все девушки были мертвы. В здешних местах женщины становились шлюхами по необходимости или по неудачному стечению обстоятельств, здесь потаскуха – чья-то сестра, чья-то мать или милая. Быть шлюхой не считалось постыдным, здесь не было извращенной логики других стран, где проститутка – естественная мишень насилия. Жители, ободренные прибытием своего каудильо, объединились и беспощадно перебили злых людей, что принесли смерть в их мирные дома.

— Гэри Майерс. Нашли тело.

— Слыхал.

— И тебя это нисколько не волнует? Это может иметь очень серьезные последствия.

— Для тебя. Надо было меня слушать. Закопали бы его. Дела надо делать правильно. Я не какой-то там салага. — Он особенно нажал на «я».

— Послушай, Молот, — вставил Кинисайд и тут же замолчал. Снова поморщился. — Можешь чуть убавить звук? А то я собственных мыслей не слышу.

Отец Валентино и отец Лоренцо, встревоженные звуками ружейной пальбы, прибежали из пещеры и почувствовали, как сладкий утренний запах мимозы тонет в пороховой гари и липком, неописуемом аромате крови. Девушек уже отнесли в бордель, и священники увидели только окровавленные трупы охранников – их в гамаках тащили из города. В ужасе церковники последовали за процессией. Жители игнорировали подавленных священников, и те чувствовали себя невидимками. Они потрясенно смотрели, как трупы подтянули на ветки гигантской сейбы и оставили уже собравшимся канюкам и грифам. Никогда еще церковники не осеняли себя крестным знамением так часто и с такой механической поспешностью.

Молот оставил без внимания и это замечание. Кинисайд, как ни в чем не бывало, продолжил, правда более примирительным тоном:

Когда все было кончено, к ним подъехал дон Маскар.

— Послушай, я же тебе уже говорил. Нельзя мыслить в масштабах одного дня. Тело должны были найти только через много месяцев. А то и лет. Оно бы за это время настолько разложилось, что смерть выглядела бы естественной. Если закопать, этого не добьешься. — Он помолчал. — Рассказывай, что там у тебя.

– Уходите, – сказал он.

Молот впервые за все время повернулся к нему вполоборота и рассказал об обезглавленном трупе Дина на дне лондонского канала. О том, что Джамал пытался связаться с Джо Донованом из «Геральда».

Кинисайд хохотнул:

– Уходить? – тупо повторил Валентино, а отец Лоренцо попытался возразить:

— Джо Донован, говоришь? Привет из прошлого, значит. Вряд ли стоит из-за него волноваться. Он конченый человек, этот Донован. Но я буду держать уши востро. А что с мальчишкой? Он по-прежнему в Ньюкасле?

– Это зверство… – начал он, но натолкнулся на взгляд дона Маскара.

— Насколько можно судить, — кивнул Молот.

Дону Маскару было шестьдесят лет, и вот уже тридцать из них он устанавливал в округе неофициальные законы, нанимал на работу, судил, выносил приговоры, благодетельствовал и наказывал за проступки. В свое время он преступал закон, но память о том не горчила, и он приобрел репутацию справедливого и благоразумного человека, что и обеспечило долговечность его правления. Его владения были так велики, что верхом не объехать в два дня, у него имелось несколько тысяч бычков; он казался властным и непобедимым. Стоило ему презрительно взглянуть на человека, и тот затыкался.

— Хорошо. — Кинисайд на секунду задумался. — Я его поищу. Не переживай, найдем. Это дерьмо обязательно где-нибудь всплывет.

Сидя в седле, дон Маскар посмотрел на священников и оперся на переднюю луку седла, давая отдых ногам.

— А пока что делать?

– Послушайте мою проповедь, – лаконично сказал он. – Я не философ, но знаю одно. Ваши религии вызывают войны и препятствуют супружеству. Не будет покоя на свете, пока все синагоги, все мечети, все церкви и храмы не сровняют с землей или не превратят в амбары, и когда это произойдет, вы не найдете никого счастливее Господа Бога. Теперь уходите или… – он показал на тела в окружении неуклюжих грифов, – … я помогу вам отправиться вслед за вашими друзьями. – Дон Маскар приподнял бровь и погрозил пальцем, будто учитель отпускает провинившегося ребенка, и оба священника молча поплелись в дорожной пыли, сломленные тем необъяснимым, что случилось с их верным отрядом.

— Продолжай наблюдение за квартирой. — Молот никак не отреагировал на указание. — Ты прекрасно справляешься с работой. Ты лучший.

Двумя неделями позже в столице монсеньор Рехин Анкиляр воспылал новой яростью и решил объединить крестоносцев в непобедимую армию. Он только что побеседовал с отцом Валентино и отцом Лоренцо, узнал, что их охрану без всякого на то повода перебили, и положил доклад проповедников в папку к десяткам других, с такими же отвратительными историями. Похоже, невинных проповедников повсюду терзают и оскорбляют. Наверняка сатанинский заговор. Монсеньор перечитал доклад Святой Палаты и предположил, что эпицентр заговора находится в Кочадебахо де лос Гатос. Даже в самом названии города слышится что-то языческое.

— Знаю, — сказал Молот и все-таки посмотрел на Кинисайда.

27. лейтенант, который любил рыженьких

— Результат того стоит. Честное слово.

Молот промолчал.

Временами вновь расцветала вроде бы непонятная дружба капитана Папагато и генерала Фуэрте, зародившаяся, когда генерал вернулся из центра пыток при Военном училище инженеров электромеханики. У него до сих пор случались приступы невероятной слабости – наследие ужасов, через которые он там прошел. Однажды, когда генерала опять приковала к гамаку парализующая боль в вывернутых дыбой плечах, капитан Папагато с Франческой заглянули его навестить.

— Ну ладно… — Кинисайд выбрался из машины. — Ты лучший, — повторил он, закрывая за собой дверь.

Молот смотрел ему вслед. Этот коп что-то нервничает, не так уверен в себе, дергается. Он, кажется, даже на грани отчаяния.

Капитан с молодой женой сидели, почесывая ушки выводку ручных ягуаров, а генерал изо всех сил старался не слишком глубоко вдыхать и не делать резких движений, отчего уже чувствовал себя англичанином.

Он выбросил Кинисайда из головы. Слушал музыку, наблюдал за квартирой.

И проклинал ожидание.

– Ну и как тебе замужем? – спросил он Франческу.

Конечно, он благодарен Кинисайду за то, что тот для него сделал, но даже благодарность имеет границы.

– Гораздо лучше. Я так сильно скучала по Федерико, когда он из дома убежал. А потом его убили, и дядю Хуанито тоже. Мне было так одиноко, и я спрашивала себя, жива ли я сама.

Молот был вышибалой и громилой у одного бандита. Бандита Кинисайд упрятал в тюрьму, а с Молотом заключил сделку: ты мне оказываешь кое-какие услуги — и я тебя не сажаю. Это имело смысл, и Молот стал работать на Кинисайда и даже получать за это деньги. Правда, раньше он брал за работу больше, но, с другой стороны, он на свободе. Иногда он помогал и другим копам.

– Говорят, Федерико после смерти женился на Парланчине. Аурелио так сказал.

– Я в это верю, – ответила Франческа, – а отец хранит череп дяди Хуанито, там дырки от солдатской гранаты. Мне все чего-то не хватало, а теперь я счастлива.

Он поворочал шеей — она скрипнула.

Генерал нахмурился.

До чего же противно бездействие и ожидание.

– Пожалуйста, простите, что так вышло. Если б знал, что творилось от моего имени в моих же частях, очень многих бы отдал под трибунал.

Он вдруг вспомнил о том, что находится в сумке на заднем сиденье.

– Теперь это уже неважно, генерал. Армия дала мне Папагато.

Сразу стало легче.

Капитан Папагато улыбнулся и погладил волосы Франчески.

Предвкушение заполнило пустоту. Пока он тут торчит, мысль о содержимом сумки будет его поддерживать, согревать душу.

– Прелестней женщины не найти, правда, генерал? Человеку для жизни требуются несколько ягуаров-переростков и Франческа. Больше ничего не нужно. – Капитан помолчал. – Позвольте спросить, генерал, почему вы никогда не были женаты?



– Нет, я не педик, если вы об этом подумали, – раздраженно ответил Фуэрте. – Моей женой была армия.

Такси остановилось возле дома. По путаным объяснениям Джамала шофер не сразу его отыскал и уехал, как только с ним расплатились.

— Я думал, что подожду в машине. — В голосе Джамала слышался страх.

– И больше у вас никого не было?

— Не бойся, — успокоил его Донован, — ты со мной. Если хочешь, можешь подождать на улице.

Джамал ничего не ответил. Он дрожал всем телом, глаза от страха превратились в два блюдца.

– Почему же, была одна, – ответил больной. – Раз уж у нас полно времени, я могу о ней рассказать, если вы расположены слушать.

В машине Донован больше молчал, взращивая в себе гнев, который необходимо направить на достойный объект.

— Откроешь мне дверь, и все, — сказал Донован, когда они подходили к дому.

Гости энергично закивали, надеясь получить подробную, трагическую, но полную сладострастия историю.

Джамал кивнул, уткнувшись глазами в землю и старательно обходя кучки собачьих экскрементов и почерневшие катышки жвачки. Он шел как на эшафот. Входную дверь Джамал открыл своим ключом, который ему выдал Сай.

Глаза генерала подернулись дымкой воспоминания, он попытался представить лицо девушки, но вспомнил только ее запах.

Донован вошел в грязную прихожую. С обшарпанных стен лохмотьями свисали отклеивающиеся обои, а ковер на полу, похоже, вообще никогда не чистили. В воздухе стоял запах жареной еды и затхлости. Из-за двери слева летели леденящие кровь звуки голливудского фильма ужасов. Он слегка приоткрыл ее и заглянул внутрь. На диване сидели три бледных прыщавых подростка — двое мальчишек и девочка — и не отрываясь смотрели на источник шума. На полу вокруг них валялись пустые бутылки и банки из-под пива, обглоданная пицца в открытой коробке, стояли переполненные пепельницы с окурками. Один из мальчишек положил руку на грудь девочки и лениво поигрывал соском. От выражения мертвых глаз Доновану стало не по себе.

На экране под скабрезную шуточку расчленяли чей-то труп — дети хохотнули. Донован не понял, что именно вызвало такую реакцию: сомнительный юмор или жуткая сцена. Лица подростков тут же вновь перестали что-либо выражать — ни намека на хоть бы какой-то внутренний мир, на собственные чувства. Роботы-автоматы, которые оживут, если кто-то нажмет на кнопку.

– В то время я был лейтенантом и вел обычную жизнь молодого офицера, если вы понимаете, что я имею в виду.

Донован ужаснулся тому, в каких условиях приходится жить Джамалу.

Капитан кивнул, а Франческа подозрительно и ревниво на него покосилась.

И подумал о сыне.

Он повернулся к Джамалу:

— Где эта сволочь?

– Меня направили в Кукуту, но заняться там было решительно нечем. Имелись бар и штук пять борделей, но ни одна из их обитательниц не стоила повторного визита, уж извините за такие детали. По субботам один еврей показывал на площади «новейшие фильмы» – сплошное мучение. Полнейшая чепуха, да еще перед финалом обычно разверзались хляби небесные, так что чаще всего мы так и не узнавали, чем все закончилось.

— Сейчас узнаю, — сказал тот, трясясь от страха.

— Тебе вовсе не обязательно его искать.

Как-то я сидел в кино и заметил рыжеволосую девушку лет двадцати, а, должен сказать прямо, рыжие всегда сводили меня с ума. Не спрашивайте почему, сам не знаю. Может, потому что, когда я учился в школе, у нас была рыженькая девочка, и от нее сладко пахло сеном. Вы, наверное, не знаете, но у рыженьких самый приятный запах. Сладкий и чистый. Как папайя и жимолость. Есть в этом запахе нечто такое, отчего я благоговейно трепещу, прости меня, Господи. Но ужас в том, что у нас во всей стране почти нет рыжих.

Джамал пожал плечами, отвел глаза.

— Ладно, найди его и скажи, что я здесь и готов заключить сделку. Я к нему войду, а ты сразу уходи.

Во всяком случае, мне всегда представлялось, что женщина, которую я полюблю, одну на всю жизнь, непременно будет рыжей. И вот сижу я в кино и вижу прекрасную рыже волоску. С этого момента я уже не видел, что на экране происходит, поскольку смотрел только на нее. И сидел как на иголках.

Джамал кивнул. Он был очень напуган.

— Ты ему врежешь?

Потом нарочно столкнулся с ней при выходе, только чтоб вдохнуть ее запах. Пахла она еще лучше, чем выглядела.

— Возможно.

— Хорошо бы. Очень хочется посмотреть.

– Извините, пожалуйста, – сказал я. – Вот такой я неуклюжий.

Гнев от того, что взрослый может сделать с ребенком, поднялся внутри и искал выхода.

Она рассмеялась:

— Понимаю.

Джамал вошел в гостиную. Донован прижался к стене. Он слышал, как Джамал спросил, где Отец Джек, как ему ответили что-то невразумительное. Потом визгливый голос — тот самый, с диска — назвал Джамала по имени и велел войти в кухню.

– Я вас прощаю.

Донован пожалел, что отпустил его одного. Прислушался.

Тут же звук телевизора перекрыл крик, сопровождавшийся ударами, которые ни с чем невозможно спутать.

Вы понимаете? До сих пор помню каждое ее слово – вот насколько она меня поразила. Я решил не упустить свой шанс и спросил:

Донован ринулся через гостиную к двери в самом конце. Что-то не пускало внутрь. Из-за двери доносились всхлипывания, он толкнул сильнее. Вход перекрывал Джамал, скрючившийся на пороге. Он изо всех сил сдерживал рыдания. На другом конце кухни невероятно толстый человек мазал себе бутерброд. Донован остановился как вкопанный — таких толстых людей он в жизни не видел. Жирный воспользовался его замешательством и взял инициативу в свои руки:

— Ты кто, блин, такой и какого хрена тут делаешь в моей собственной кухне?

– Можно мне вас домой проводить?

Внезапное вторжение его не напугало, а скорее разозлило. В голосе слышалась явная угроза, которую не следовало игнорировать. Но Донован ее не услышал. Он вообще ничего не слышал из-за орущего телевизора и буханья крови в голове.

Она ответила:

— Сейчас узнаешь, кто я такой! Я Джо Донован, и твои издевательства над детьми, жирная сволочь, закончились!

– Если только проводить.

— Наверное, у меня есть кое-что, что тебе и самому хочется поиметь, да? — Отец Джек залился гнусным смехом.

Донован смотрел на него, как разъяренный бык.

— Подонок!

Я ее проводил; думаю, на нее произвела впечатление моя форма, потому что на следующий день, когда я пришел к домишку, где они жили с матерью, она помахала мне из окна и пригласила зайти. Я вошел, не веря в свою удачу, и при дневном свете увидел ее длинные и гладкие волосы, такие чистые, сверкали, как новая медь. Глаза у нее были зеленые, и я тут же влюбился, а вся комната полна ее запахом, я потом его на рукавах своего кителя чувствовал.

Я приходил к ним каждый день, меня угощали, спрашивали про армию, и я, как всякий юноша, старался выглядеть бывалым и уверенным в себе. Вскоре все уже знали, что я за ней ухаживаю, и другие мужчины перестали к ним заходить, а матушка явно считала меня очень выгодной партией и отпускала нас гулять одних.

— Что ж, придется позвонить в полицию.

В один прекрасный день я признался рыжеволоске в любви, и она сказала, что тоже меня любит. Я возликовал и купил ей самый большой на свете букет. Такой огромный, что занял бы все сиденье джипа, если б я не привез его в седле боевого коня в полном соответствии с церемониалом.

— Давай звони. Там наверняка тобой заинтересуются.

— У меня здесь приют для бездомных ребятишек — полиции это известно.

Я был молод, и, вы понимаете, желание приключений в постели двигало мною наряду со всем остальным. – Франческа аж вся подалась вперед. – И я настойчиво гнул к тому, чего не мог не желать, если вы улавливаете, о чем я.

— Неужели?

— А что такое? — сказал Отец Джек игриво, подходя ближе. — Ты слышал какое-то другое название?

Но она была совершенно непреклонна. Не соглашалась ни на что – не позволяла даже провести рекогносцировку или выдвинуть передовой дозор. Никаких там захватов в клещи или скрытых операций за пограничной линией. Ничего. Меня просто лихорадило.

— Не вешай мне лапшу на уши.

По ночам я не мог уснуть, думая сами знаете о чем, и у меня так дико разыгралось воображение, что, когда полковник однажды сказал мне: «Можете быть свободны, лейтенант», я на полном серьезе ответил: «Спасибо, любимая», – и отдал честь. Я ничего не слышал, даже приказов, и мое подразделение не вышло на парад.

— Ты, видно, решил, что я ими торгую? — Он мотнул головой в сторону Джамала. — Хочешь, бери вон этого, который на полу валяется. Даром. Если он тебе понравился. Кто же от такого откажется! Правда, парнишка слегка поизносился. Немудрено — сколько у него этих членов-то было…

Отец Джек не успел закончить фразу — Донован ударил его кулаком в лицо. Удар получился сильным, но неуклюжим и отозвался в плече, тем не менее Донован сразу почувствовал себя лучше.

Отец Джек отшатнулся, закрыл лицо руками — сквозь пальцы показалась кровь.

Полковник вызвал меня в кабинет и потребовал объяснений. Я взял быка за рога, сказал правду, и знаете, что он мне ответил? Он сказал:

— Больно, да? Очень на это надеюсь.

– Любая женщина примет позицию для стрельбы лежа, если ее попросят выйти замуж.

Донован приготовился ударить еще раз, но Джек теперь был к этому готов. Не успел Донован отвести кулак назад, чтобы удар получился увесистее, как Джек обхватил его за спину, оставляя на куртке кровавый след, и костяшками пальцев сильно надавил на поясницу.

— Кажется, почки у тебя здесь? — сказал Джек, выплевывая кровь. — Чувствительное место.

Он надавил сильнее. Донован так и не сумел вырваться из его медвежьих объятий и только слабо сопротивлялся, задыхаясь от боли.

— Что ты там со мной собирался сделать, а? — дышал ему в ухо Джек, продолжая давить на почки. — Хватит или добавить?

Вечером я встал на колени и при лунном свете попросил ее выйти за меня; прежде чем вы начнете возмущаться, позвольте сказать: я был абсолютно искренен, ну и, конечно же, надеялся на предварительные поставки из интендантских запасов.

Доновану показалось, что его сейчас вырвет, что он потеряет сознание. Он начал хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, правой рукой — единственной частью тела, которая еще кое-как могла двигаться, он шарил вокруг себя, чтобы найти хоть какой-то предмет, которым можно защититься.

Пальцы наткнулись на стол, попали на недомазанный бутерброд и нащупали что-то твердое.