ГЕРМАН. Вот катафалк, вот гроб... И в гробе том старуха без движенья, без дыханья. (Видимо, хорошие бубновые старухи в гробах шевелятся и дышат.
— А.М.)
Какой-то силою влеком, вхожу я по ступеням чёрным! Страшно, но силы нет назад вернуться!.. На мёртвое лицо смотрю... И вдруг, насмешливо прищурившись, оно мигнуло мне!
Лицо не может мигать, не может прищуриться, и голова не может, и брюхо. Лицом нельзя дышать, и есть лицом тоже не стоит. Впрочем, в кошмарном сне случается всё что угодно. А наяву в прекрасную погоду, в самом начале оперы народные гулянья.
На весеннем солнце в Летнем саду гуляют нянюшки, гувернантки и кормилицы. Дети играют... Входят мальчики в игрушечном вооружении, изображающие солдат; впереди мальчик-командир.
ХОР МАЛЬЧИКОВ.
Мы все здесь собрались
На страх врагам российским.
Злой недруг, берегись
И с помыслом злодейским
Беги иль покорись!
Ура, ура, ура!
Отечество спасать
Нам выпало на долю,
Мы станем воевать
И недругов в неволю
Без счёта забирать!
Ура, ура, ура!
Да здравствует жена,
Премудрая царица,
Нам матерь всем она,
Сих стран императрица
И гордость и краса!
Ура, ура, ура!
ХОР НЯНЮШЕК, КОРМИЛИЦ И ГУВЕРНАНТОК
Ну, молодцы солдаты наши!
И впрямь напустят страху на врага.
Как указал Чайковский, действие происходит «в конце ХVIII века, но не позднее 1796 года». То есть во время царствования Екатерины II. Песня маленьких мальчиков с поэтической точки зрения — не шедевр. Здесь её цитируем, чтобы показать историческую преемственность. В опере, которая написана в конце ХIХ века, детишки, живущие в конце ХVIII века, маршируют по Петербургу и поют что-то вроде «баба Катя, мы с тобой», так что, когда в начале ХХI века дети поют «дядя Вова, мы с тобой», — это традиция.
LХХIХ. ЛОВКОСТЬ РУК
Не забыли? — у нас тут цирковое представление. Сейчас перед вами выступит смелая фокусница!
Спокойно существует в интернете работа доктора наук Г.Я.Шишмаренковой
«ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН» Л.С.ПУШКИНА. КОММЕНТАРИЙ НА УРОКАХ ЛИТЕРАТУРЫ.
Не подумайте, что Л.Пушкин, подражая брату, написал ещё один роман про Онегина. Это всего лишь опечатка; жаль только, что её годами не видят и не исправляют; вероятно, наплевать. Начинает Шишмаренкова так:
Роман А.С.Пушкина «Евгений Онегин» давно занял прочное место в школьной программе, и методическая литература по теме довольно обширна. Достоянием печати стали различные системы уроков по изучению романа. Опыт такой работы нашёл отражение...
Несмотря на богатейший опыт освоения романа «Евгений Онегин», проблема использования комментария при изучении его не стала предметом специального рассмотрения.
Мы подчеркнули унылые канцелярские штампы. Писать о Пушкине таким суконным языком — значит вырабатывать у беззащитных детей стойкое отвращение к классической русской литературе.
Однако в последней фразе есть явственный привкус сожаления. Произнести её следовало бы с добавлением горестного «эх»: «Эх, не стала проблема использования комментария предметом специального рассмотрения!» Ладно, сейчас станет.
Шишмаренкова пишет (и вы скоро узнаете, зачем тут эта цитата):
Вид комментария зависит от содержания текста, а пушкинский роман отличается исключительной сложностью структурной организации. Это закономерно приводит к необходимости совмещать несколько видов комментария и к неизбежной неполноте каждого из них.
Большая группа лексически непонятных современному читателю слов в «Евгении Онегине» относится к явлениям быта как вещественного (предметы, одежда, еда, вино...), нравственного (понятия чести, специфика этикета, правила и нормы поведения), так и социального (служебная иерархия, структура общественных отношений). При этом недостаточно объяснить, что означает то или иное слово, важнее указать, являлась та или иная вещь модной новинкой или обломком старины, какую художественную цель преследовал Пушкин, вводя её в свой роман и т.д. Ещё одна особенность пушкинского текста — это построение по особому принципу, когда текст и внетекстовый мир органически очень тесно связаны.
Понять «Евгения Онегина», не зная окружающей Пушкина жизни — от глубоких движений эпохи до «мелочей быта», — невозможно. В романе важно всё, вплоть до мельчайших чёрточек, и это необходимо учитывать.
А вот что пишет Лотман в своём знаменитом комментарии:
Тип комментария зависит от типа комментируемого текста, а пушкинский роман отличается исключительной сложностью структурной организации. Это закономерно приводит к необходимости совмещения нескольких видов комментария и к неизбежной неполноте каждого из них в отдельности.
Большая группа лексически непонятных современному читателю слов в «Евгении Онегине» относится к предметам и явлениям быта как вещественного (бытовые предметы, одежда, еда, вино и пр.), так и нравственного (понятия чести, специфика этикета, правила и нормы поведения) и социального (служебная иерархия, структура общественных отношений и пр.). При этом недостаточно объяснить, что означает то или иное название, существенно указать, являлась ли та или иная вещь модной новинкой или обломком старины, какую художественную цель преследовал Пушкин, вводя её в свой роман, и т.д.
Понять «Евгения Онегина», не зная окружающей Пушкина жизни — от глубоких движений идей эпохи до «мелочей» быта, — невозможно. Здесь важно всё, вплоть до мельчайших чёрточек.
Можно было бы подумать, что дама просто забыла поставить кавычки, забыла в сноске указать: «Ю.М.Лотман». Но это не забывчивость, а воровство. Если б Шишмаренкова намеревалась честно процитировать Лотмана, зачем бы она стала менять некоторые слова. (Сколько слов она заменила или вычеркнула, мы поленились сосчитать; значения это не имеет.)
Казалось бы, умница (сделала карьеру, защитила докторскую), но мы видим не только воровство (плагиат), но и грубость мышления. Похоже, она не понимает важнейших вещей, если это «нематериальные» вещи. У Лотмана «движение
идей эпохи», у Шишмаренковой — «движение эпохи». Ход мыслей или движения головой — разница понятна?
LХХХ. СМЕРТЕЛЬНЫЙ НОМЕР
Чайковский — брату Модесту
18 мая 1877. Москва
На прошлой неделе я был как-то у Лавровской. Разговор зашёл о сюжетах для оперы. Её глупый муж молол невообразимую чепуху и предлагал самые невозможные сюжеты. Лизавета Андреевна молчала и добродушно улыбалась, как вдруг сказала: «А что бы взять «Евгения Онегина»? Мысль эта показалась мне дикой, и я ничего не отвечал. Потом, обедая в трактире один, я вспомнил об «Онегине», задумался, потом начал находить мысль Лавровской возможной, потом увлёкся и к концу обеда решился. Тотчас побежал отыскивать Пушкина. С трудом нашёл, отправился домой, перечёл с восторгом и провёл совершенно бессонную ночь, результатом которой был сценариум прелестной оперы с текстом Пушкина.
В этом письме к брату нам интересны не столько чувство восторга, сколько две «технические детали». Первая: за обедом сперва задумался, к концу обеда решился, одна ночь и — сценариум прелестной оперы готов. По-русски это называется недолго думая. Ну и правильно; чего тянуть-то?
Второе признание вызывает некоторую оторопь. В доме, где живёт композитор Чайковский, нет Пушкина. Приходится (после позднего обеда) бежать на поиски... «С трудом нашёл»...
Нам предстоит увлекательная работа. Мы сравним теперешний общеизвестный текст либретто с рукописью Петра Ильича.
Вот самые последние слова оперы:
ОНЕГИН.
Позор!.. Тоска!.. О, жалкий жребий мой!
А в рукописи это выглядит так:
ОНЕГИН.
О, смерть! Иду искать тебя! (уходит)
Позор! Тоска! О жалкий жребий мой!
Чайковский слова Онегина зачеркнул и написал другие. Мы видим, как было и как стало. Но ведь это не слова зачёркнуты, это личность перечёркнута. Если так — одной чертой — можно зачеркнуть личность, то вопрос: была ли личность?
«Смерть, иду искать тебя!» — это герой бежит топиться или застрелиться. Можно даже сделать так, что Онегин убегает со сцены, приставив пистолет к виску, — убегает, чтоб не задрызгать мозгами будуар любимой женщины...
Но автор зачёркивает трагического героя, и на сцене остаётся хнычущий жалкий нытик. А кто ж будет сочувствовать жалкому нытику? — они или противны, или смешны.
Значит, для автора либретто герой Пушкина — просто подстилка под музыку; просто материал — крои, что хочешь; просто пластилин — лепи, что хочешь. И не обязательно по высоким художественным соображениям.
Вот финальная сцена в рукописи Чайковского:
ТАНЯ (подходя к авансцене)
О боже, ниспошли мне силы
В мучительной моей борьбе!
Его признания мне милы:
Мне сладко внять его мольбе!
Глубоко в сердце проникает
Его отчаянный призыв
И чувство долга подавив,
Куда-то в бездну увлекает!
(Евгений хочет увлечь Татьяну. Она в величайшем волнении старается высвободиться из его объятий. Наконец она начинает изнемогать в борьбе.)
ТАТЬЯНА. Евгений, сжальтесь!..
ОНЕГИН. Нет, нет, нет!
ТАТЬЯНА. Молю вас!
ОНЕГИН (в совершенном увлечении страстью.) Нет, послушайся меня!.. Люблю, люблю тебя...
ТАТЬЯНА. Ах, что со мной? Я умираю!..
ОНЕГИН. Нет, ты моя!
(Входит князь Гремин. Татьяна, увидав его, испускает крик и падает в обморок к нему в объятия. Князь делает Онегину повелительный жест удалиться.)
ОНЕГИН.
О, смерть! Иду искать тебя! (уходит)
Позор! Тоска! О жалкий жребий мой!
Рукопись П.И.Чайковского.
Внимательно прочли? Чувство долга подавлено, Татьяна старается вырваться из объятий Онегина, но это не получилось, не хватило сил (душевных или физических — трудно сказать).
«Я умираю» — эти слова означают вовсе не смерть, а капитуляцию; обмякла — и делай с ней что хочешь. Не сказано, как скоро после этого умирания входит муж, но допустим, почти сразу. И тут она — бац! — и падает в объятия к мужу.
Падать в объятия можно сознательно, с воплем «я — твоя!», а можно бессознательно, в обморок. Упасть без чувств — буквально означает: ничего не чувствуя.
Чёрт знает, как Чайковский мысленно видел эту минуту. Его язык, его слог так далёк от точности и ясности Пушкина, что Пётр Ильич мог писать, думая одно, а на бумаге выходило другое. В точности как у Гоголя: «Я советую всем нарочно написать на бумаге Испания, то и выйдет Китай».
Переходящие объятия, конечно, можно трактовать по-всякому с точки зрения душевных терзаний. И нам оставалось бы лишь цинично спросить: это как Татьяна, будучи без чувств в объятиях Онегина, падает в объятия Гремина? Онегин, что ли, с испугу перебросил её мужу? Но ёрничать не стоит. За минуту до обморока мы видим Татьяну в полном сознании, когда она очень толково рассказывает о своих чувствах.
В рукописи:
ТАНЯ (подходя к авансцене)
О боже, ниспошли мне силы
В мучительной моей борьбе!
Его признания мне милы:
Мне сладко внять его мольбе!
Глубоко в сердце проникает
Его отчаянный призыв
И чувство долга подавив,
Куда-то в бездну увлекает!
Ну, эта бездна всем известна. А в переделанном либретто:
ТАТЬЯНА
Онегин! Я тверда останусь:
Судьбой другому я дана,
С ним буду жить и не расстанусь,
Нет, клятвы помнить я должна!
(Про себя.)
Глубоко в сердце проникает
Его отчаянный призыв,
Но, пыл преступный подавив,
Долг чести суровый, священный
Чувство побеждает!
В рукописи долг побеждён. Но на первом представлении публика так возмутилась, что священный долг немедленно победил и чувства, и размер, и рифму. Так и осталось. Хотя, если она подавила преступный пыл — значит, он был.
С точки зрения поэзии этим куплетам одна цена; хрен редьки не слаще. Но с идейной — это шокирующий поворот.
Личность так беспринципно и радикально меняет своё поведение, что возникает сомнение: а есть ли она вообще, эта личность? Ведь финал — это единственное место, где Татьяна проявляет себя как героиня. Девичьи мечты, вздохи, ахи, охи — на них способна любая. Замуж Таня вышла без любви, а точнее — за нелюбимого (любя другого!) — то есть покорилась, предала своё чувство из пошлых житейских соображений.
Он и сам догадывался, но хотел услышать это от нее. Мари вздрогнула.
Она рассказывает Онегину, что «для бедной Тани все были жребии равны» — но всё ж вышла за столичного богатого князя, а не за безродного уездного соседа-нищеброда.
Так что «я другому отдана, буду век ему верна» — это единственное место, где она становится той героиней, тем идеалом, который так любил Пушкин и вслед за ним — миллионы читателей.
– Опять этот инспектор Флетчер. Сказал, что… что к нам вломился тот самый Оуэн Стокс. – Она посмотрела на Иону, в страхе вытаращив глаза. – Ну, тот, о котором он раньше все расспрашивал! Не сказал почему, но это он, по их словам, убил Гева, иначе инспектор о нем бы не долдонил. А теперь Стокс еще и сюда вломился! Вот не пойму, зачем он это сделал!
В ее голосе сквозил ужас, и Иона не винил ее.
Но ещё кое-кто делает жуткий беспринципный поворот. Автор либретто. Сомнений нет; рукопись Чайковского хранится в музее, и текст ясен: Татьяна уступила. Однако стоило публике возмутиться, и Чайковский покорно меняет «я — твоя» на «я — не твоя». Тут уже не персонаж романа/оперы. Тут художник.
Премьера оперы состоялась в 1879-м. Всего сорок два года спустя после гибели Пушкина. Значит, тогда в России все культурные люди старше пятидесяти семи помнили ужасную утрату как личное горе.
– Не знаю, Мари. А что еще сказал Флетчер?
– Да ничего! Все спрашивал, есть ли у меня мысли, что этот Стокс тут искал, но откуда мне знать? Что такого могло ему понадобиться?
Так сегодня — спустя почти сорок лет после смерти Высоцкого — многие помнят душераздирающее горе. Мужики рыдали, а не только экзальтированные девушки. Как и тот, Высоцкий погиб в расцвете таланта, обещая невероятно много...
Иона этого тоже не знал.
– А больше он ничего не говорил?
Переиначивать пушкинскую Татьяну? В 1837-м Достоевскому было 16, Тургеневу — 19. Смерть Поэта они восприняли как катастрофу. А в 1879-м они были не просто писателями, а властителями дум. И не скрывали возмущения. Тургенев прямо требовал «исправить кощунство».
– Просто то, что нам нечего беспокоиться. Господи боже, не о чем волноваться? Ему легко говорить! – Она трясущейся рукой снова потянулась к бокалу. – Сказал еще, что нам нужно несколько дней пожить у моей сестры. На всякий случай. Вот зачем, если он не думает, что этот Стокс может вернуться?
Представьте, очень талантливый музыкант споёт нам на свой лад «Кони привередливые».
– Наверное, это просто мера предосторожности, но мысль неплохая. – На этот раз Иона согласился с Флетчером. Если Стокс нашел то, что искал, то возвращаться ему незачем. А если нет, он может решиться на вторую попытку. В следующий раз, когда дома будет Мари или Дилан. – А ты сестру об этом спрашивала?
Чую с искренним восторгом,
– Еще нет. Господи, сама не знаю, что делать, как же все навалилось! А инспектор к тому же и письмо забрал!
Как я орден получаю.
– Письмо?
Чуть помедленнее кони,
– Так я насчет него и звонила вчера вечером. Нашла письмо, когда убиралась в спальне. Оно лежало на полу в барахле, вывалившемся из ящиков. Словно Гевин мне руку протягивал, понимаешь? Наверное, он там его спрятал, когда в последний раз заезжал сюда.
Чуть помедленнее,
Теперь Иона понял, что Мари хотела сказать своим «из могилы».
– А копии у тебя нет, верно?
Чтоб дожить я успел,
– Нет, я решила, что нет нужды его копировать. Я же не знала, что этот чертов Флетчер его заберет, так?
И допеть я успел,
Иона скрипнул зубами от досады. Письмо могло объяснить, почему Гевин повел себя именно так. Возможно даже, что Стокс искал именно это письмо, а Иона упустил возможность его прочесть. Господи, если бы он приехал хоть немного пораньше…
И доесть я успел.
Мари снова потянулась к бутылке. Иона ее опередил.
Радикальные меломаны уверены: музыка — всё, слова — ничто. Мы просим немногого: пусть они простят тех, кто думает иначе.
– Давай-ка я. – Он налил ей совсем немного и поставил бутылку подальше, где Мари не могла ее достать. – И что написано в письме?
– У меня аж сердце зашлось, когда я увидела его почерк. – Мари вытерла глаза. – У нас жизнь пошла наперекосяк. Мы бы это пережили, знаю, что пережили бы, но в последний год все, похоже, полетело под откос. Гевин влип в жуткие неприятности на службе, еще и денежные проблемы появились. Поэтому он и съехал отсюда, а потом его отстранили от службы. Об этом он не хотел говорить. Все отнекивался и твердил, что не надо волноваться. Но письмо показалось… Не знаю, другим каким-то.
А если кто-то вспомнит, что в начале этой части были обещаны дрессированные собачки, то они не пришли. Вместо них выступала доктор наук, жонглировавшая фразами Лотмана.
– В смысле – другим?
* * *
– Словно его писал прежний Гевин, понимаешь? Каким он был много лет назад. Сказал, что жалеет, что не смог стать лучшим мужем и отцом. Он знал, что сильно подвел нас с Диланом, что всех подвел. Сказал, что хочет искупить вину и, хотя прошлое уже не изменить, ему дали шанс все исправить.
Пушкин невероятно притягателен. Имя оторвалось от стихов, от сути — давно продаётся отдельно. Самолёт «Аэрофлота» (Boeing 777-300) — «Пушкин», ресторан «Пушкин», конфеты «Онегин», гостиницы «Онегин», диссертации, фильмы, клубы — «Онегин», «Онегин»…
Иона обнаружил, что выпрямляется, сидя на стуле.
Пушкин — Наше Всё. Примерно как православие; у всех крестик на груди, а спроси, что Он говорил, — 99 из 100 начнут перечислять «не убий, не укради...» — заповеди Ветхого завета.
– А каким образом, не сказал?
Стойкость художника порой изумляет людей. Он не уступает цензорам, не уступает редакторам и прочим, знающим «как надо». Книга остаётся в столе, фильм — на полке. Драгоценный для Пушкина (и для нас) «Борис Годунов» 6 лет был запрещён к печати и даже к чтению в кругу друзей — потому что Пушкин отказался переделывать свою трагедию по личным указаниям самого императора.
– Нет, просто хочет, чтобы мы им гордились. А если у него ничего не выйдет, многие станут обливать его грязью, но верить этому мы не должны. И если… если с ним что-то случится, нам надо помнить, что он нас очень любит. О господи!
А бывало — жизнь отдавали. И разве только во времена кремлёвского горца? Кредо Пушкина (он называет это «высокой страстью»): Для звуков жизни не щадить. О том же знаменитые стихи:
Мари умолкла, лицо ее сморщилось, и она прикрыла глаза рукой. Иона положил руку ей на плечо. Ему очень хотелось спросить, не упоминался ли в письме Тео, не это ли Гевин подразумевал под «все исправить». Если так, то Мари наверняка бы об этом сказала, а потом поинтересовалась бы, зачем ему это. Флетчер явно не обмолвился ей, что Иона как-то связан с Оуэном Стоксом. И хотя Ионе не нравилось, что он это от нее скрывает, у Мари и так хватало неприятностей, чтобы добавлять ей еще и свои проблемы.
Восстань, поэт! И виждь, и внемли,
– А Гевин написал, что собирался сделать? – тихо спросил Иона.
Исполнись волею Моей,
Она покачала головой и вытерла глаза салфеткой.
И, обходя моря и земли,
– Нет, но все же ясно, правда? Он хотел попытаться спасти тех бедняг в пакгаузе. Вот такой он был человек. Сказал, что ты все объяснишь.
Ионе показалось, что он ослышался.
Глаголом жги сердца людей!
– Что он сказал?
Вообще-то там написано «Восстань, пророк!» — но в случае Пушкина это одно и то же.
– Что ты все объяснишь. Он и тебя помянул в письме, в самом конце. Сказал, что мне нельзя никому доверять, неважно, кто они. Кроме тебя, и велел тебе передать, что просит прощения. И что ты все объяснишь. – Она заморгала, убрав салфетку. – Что он хотел этим сказать?
Стукачи. Немой Онегин. Часть XX
Иона покачал головой, по его спине пробежал неприятный холодок. Гевин наверняка знал, что писать такое письмо опасно, но явно считал, что ему выпадет случай сначала объясниться с Ионой. Что-то расстроило его планы, но тот факт, что он вообще упомянул Иону, говорил о том, что Гевин позвонил ему не с бухты-барахты. Он хотел основательно втянуть Иону в это дело.
02.12.2018 в 18:01, просмотров: 20378
Единственная причина, которая пришла Ионе на ум, состояла в том, что это дело каким-то образом связано с Тео.
– А что еще написано в письме? – спросил Иона.
фото: kremlin.ru
– Я… не помню. Не очень много. Я не хотела, чтобы письмо забирали, но инспектор сказал, что это вещественное доказательство. Сказал, я получу письмо обратно, но сколько они его у себя продержат? Так нельзя.
LХХХI. ТЮРЬМА И ВОЛЯ
– Так положено, – ответил Иона, и его едва не охватила паника. Флетчер ухватится за письмо как за доказательство того, что Иона знает больше, чем говорит. И объяснить он ничего не сможет. Господи, Гевин… Ему даже мертвому удается перевернуть все вверх дном.
Обложили меня, обложили!
– Просто очень жаль, что Гевин ничего не сказал, что нам не выпало случая поговорить! – Мари снова дрожащей рукой поднесла ко рту бокал. – Мне следовало знать, что что-то не так, когда он в последний раз сюда заезжал. Они с Диланом поскандалили из-за глупой ерунды. Дилан просил денег на новые кроссовки, а когда Гевин ему не дал, у него случилась истерика. Я решила не вмешиваться, но потом Гевин показался… каким-то подавленным. Грустным. Словно знал, что больше нас не увидит.
Гонят весело на номера.
Может, и так, подумал Иона.
Высоцкий. Охота на волков.
1830 год. Болдинская осень. Пушкин пишет последнюю главу «Онегина» и ещё очень много всего. В том числе Маленькую трагедию — шедевр про то, как отравили гения. Помните?
– А когда это все случилось?
МОЦАРТ.
– В тот же день, когда он отправился в этот… гребаный пакгауз! Тогда же он, наверное, и спрятал письмо. Несколько недель назад я делала уборку и собирала вещи, чтобы отдать их на благотворительность. Свои и его тоже. Но если бы тогда письмо лежало в каком-то из ящиков, я бы его нашла. У меня прямо сердце зашлось, когда я его увидела.
Мне день и ночь покоя не даёт
Мой чёрный человек. За мною всюду
Она умолкла, услышав грохочущие по лестнице шаги. Сквозь дверь в коридор Иона видел, как Дилан сбежал вниз по ступенькам и рванул к входной двери.
– Дилан, ты куда? – спросила Мари.
Как тень он гонится. Вот и теперь
Подросток сорвал с вешалки в коридоре куртку. В тусклом свете его лицо казалось бледным, как у призрака.
Мне кажется: он с нами сам-третей сидит.
– На улицу.
БЕНКЕНДОРФ.
– Сейчас? Куда на улицу?
– Просто на улицу, понятно?
– Нельзя, ты же слышал, что сказал инспектор! Нам надо на несколько дней переехать к тете Карен…
И, полно! что за страх ребячий?
Звук захлопнутой двери эхом разнесся по дому. Когда оно смолкло, Мари виновато улыбнулась Ионе.
– Он сейчас очень переживает. Новость, что произошло не обычное ограбление, потрясла его больше, чем кража вещей. А когда это наслоилось на все остальное, он стал сам не свой.
Рассей пустую думу.
Иона кивнул, вспомнив белое лицо мальчишки.
Смутно ощущается, что тут есть какая-то ошибка. Такое случается, когда цитируешь по памяти. Но это неважно. Главное — смысл не исказить.
– А ты знаешь, куда он ушел?
Болдинская осень — символ поразительного творческого взлёта. Даже не в небеса — в космос. Но символ этот существует только в русском языке.
– Нет, он вечно срывается, но не говорит, куда именно. Ну, такой возраст, правда ведь? Уходит не куда-то по району, потому что все время ловит такси. По-моему, ездит он не к друзьям, а когда я спросила, может, он с девушкой встречается, так Дилан мне бучу устроил. Господи, надеюсь, он не за наркотиками отправляется. – Мари с надеждой посмотрела на Иону. – Может, ты с ним поговоришь? Он наверняка прислушается к словам отцовского друга.
Есть символы общие для всей европейской цивилизации. Лепта вдовицы, Колумбово яйцо, Мартовские иды и пр. А выражение Болдинская осень — не стало международным. Даже напротив: оно годится для распознавания «свой — чужой». Можно проверить: русский человек или нет, потому что только в русском языке Болдино — не география, Болдинская осень — не время года. Время гения.
Иона в этом сомневался, но ему и так хотелось поговорить с Диланом. В идеале до того, как тот поймает такси.
Понимаешь это — значит, русский, даже если с виду кореец и звать тебя Ким. Не понимает — значит, не русский, даже если он курский, вологодский, уральский, сибирский и звать его Ваня.
– Мне пора. Если что, звони в любое время.
Те же, кто знает, что БО — это невероятный творческий подъём, — не задумываются о причине (а ведь в слове «невероятный» явно присутствует «необъяснённый»). Мы ж не думаем, почему дважды два четыре или почему птицы летают, луна не падает, — так устроен мир.
Когда Иона выходил из кухни, Мари уже снова тянулась к бутылке.
Выйдя на улицу, Иона не заметил Дилана, однако, пройдя по дорожке, чуть дальше по улице он увидел подростка, не различимого из дома. Тот нетерпеливо и озабоченно поглядывал на часы, высматривая что-то на дороге. Мгновение он казался испуганным юнцом, потом заметил, кто к нему идет, и лицо его сделалось жестким. Он отвернулся с нарочито небрежным видом.
Но в октябре 1830 года выражение Болдинская осень ещё не существовало. Пушкин не знал, что он живёт в Болдинской осени — в символе гениальности. Он жил в земных обстоятельствах. И вот их мы можем попытаться осознать.
Иона дохромал до него.
– Все нормально?
В каком состоянии была душа гения, когда у неё случилась Болдинская осень? Надо постараться это понять — тогда станут понятнее и произведения этой души.
Дилан продолжал смотреть на дорогу, словно Иона исчезнет, если их взгляды не встретятся.
– Ага.
Первую главу «Онегина» Автор писал в Южной ссылке, в Одессе, и чувствовал себя арестантом.
– Кого-то ждешь?
Придёт ли час моей свободы?
– Нет. – Дилан пожал плечами, поняв, что сглупил с ответом. – Такси.
Пора, пора! — взываю к ней;
– Может, тебя подвезти?
– Нет.
Брожу над морем, жду погоды,
Подросток все еще не смотрел на Иону.
– Твоя мама очень переживает. Знаю, тебе нелегко, но…
Маню ветрила кораблей.
– Оставьте меня в покое, хорошо?
Придёт ли час моей свободы? А пришла Северная ссылка. Уже не Одесса — яркий весёлый буйный город, а Михайловское — глухая деревня. Там, после известий о бунте 14 декабря 1825-го, а тем более после известий о пяти повешенных, — Автор жил в ожидании каторги, мечтал сбежать за границу. Ну а потом — ура! — царь помиловал, обласкал, освободил от цензуры («Сам буду твоим цензором»), и пришла свобода.
Наконец Дилан с ненавистью посмотрел на Иону, при этом чуть не плача.
Бенкендорф — Пушкину
– Ладно, тогда до встречи.
30 сентября 1826. Москва
Дилан не ответил. Оставив его стоять у мостовой, Иона вернулся к машине. Он сел за руль и отрегулировал зеркальце так, что мог видеть стоявшего у бордюра подростка. Даже на таком расстоянии тот выглядел взвинченным, словно вот-вот сломается. Может, Мари не ошибалась насчет наркотиков, однако Иона не думал, что парень спешит за дозой. Тот, похоже, еле сдерживал охватившую его панику. Это могло объясняться травмой последних нескольких недель, но на поминальной службе по отцу Дилан так себя не вел. Даже когда дом ограбили, его реакция выразилась в бурной истерике. Ладно, новости Флетчера насчет ограбления пугали, но это не объясняло, почему парню вдруг приспичило выбежать из дома.
И не объясняло, где он берет деньги на такси.
Мимо проехал серебристый «Воксхолл» с шашечками на дверях. Иона завел «Сааб», когда Дилан замахал рукой, остановил такси и торопливо сел на заднее сиденье. Выждав, пока такси отъехало, Иона пропустил его немного вперед и тронулся следом.
Милостивый государь Александр Сергеевич! Его величество совершенно остаётся уверенным, что вы употребите отличные способности ваши на передание потомству славы нашего Отечества, передав вместе бессмертию имя ваше... Вам предоставляется совершенная и полная свобода... Сочинений ваших никто рассматривать не будет; на них нет никакой цензуры: государь император сам будет и первым ценителем произведений ваших, и цензором.
Не отрывая глаз от едущей впереди машины, Иона не заметил, как сзади отъехал и пристроился за ним еще один автомобиль.
Примите при сём уверение в истинном почтении и преданности, с которыми честь имею быть ваш покорный слуга А.Бенкендорф.
Глава 20
Волшебство! Тыква превратилась в карету, жандарм — в друга, поэт опальный и опасный — в фаворита, в модного желанного гостя, кумира гостиных. Выглядела полная свобода, однако, по-русски.
Иона держался на две машины позади такси. Серебристый «Воксхолл» продолжал двигаться на север к границам Большого Лондона и не думал останавливаться. Иона гадал, куда же, черт возьми, направляется Дилан. Кроме всего прочего, плата за такси приблизится к небольшому состоянию.
Бенкендорф — Пушкину
22 ноября 1826. Петербург
Через несколько километров «Воксхолл» свернул на улицу, где стояли большие, но одряхлевшие виллы Викторианской и Эдвардианской эпохи. Лет сто назад этот район считался фешенебельным и элитным. Теперь некогда величественные особняки обветшали, их перестроили под убогие меблированные комнаты и квартирки. Если Дилан планировал купить наркотики, то место как раз для этого подходило. Иона заметил, как ехавшее впереди такси замигало поворотником и затормозило у тротуара. Он промчался мимо, затем остановился и припарковался чуть дальше. Повернув зеркальце так, чтобы видеть улицу позади, Иона заметил, как открылась пассажирская дверца такси и оттуда вышел Дилан. Подросток воровато посмотрел по сторонам, затем свернул на дорожку, ведшую к большому зданию, и скрылся за запущенной живой изгородью из бирючины.
Иона неуклюже вышел из машины, размял затекшее колено и вытащил костыли. У дорожки, по которой шагал Дилан, не оказалось калитки, но по обе стороны от нее стояли ржавые и покосившиеся воротные столбы из узорчато-кованого железа. Сад тянулся далеко, в нем стояли почти облетевшие старые платаны и конские каштаны. Дорожка с разбитой плиткой вела мимо переполненных мусорных баков к высокому четырехэтажному зданию, еще хранящему следы былого великолепия. На фасаде красовались некогда изящные резные панели и карнизы из дерева, которые теперь подгнивали и еле держались. По обе стороны от входной двери виднелись эркерные окна, одно из них вместо шторы занавешивала простыня.
Ныне доходят до меня сведения, что вы изволили читать в некоторых обществах сочинённую вами вновь трагедию. Сие меня побуждает вас покорнейше просить об уведомлении меня, справедливо ли таковое известие, или нет. Я уверен, впрочем, что вы слишком благомыслящи, чтобы не чувствовать в полной мере столь великодушного к вам монаршего снисхождения и не стремиться учинить себя достойным оного.
Иона подошел к домофону с потертой пластиковой панелью, двойной ряд кнопок на которой красноречиво свидетельствовал о количестве живущих здесь людей. Фамилий над кнопками не оказалось, только номера квартир с первой по двенадцатую, некоторые из них едва получалось разобрать. Иона уже подумывал нажать любую кнопку наугад, надеясь, что-то кто-то впустит его внутрь, но дверь внезапно открылась.
С совершенным почтением имею честь быть ваш покорный слуга А.Бенкендорф.
– Простите, – сказал Иона, неуклюже отступая в сторону, чтобы пропустить женщину.
Она едва взглянула в ответ, прошла мимо и обдала его запахом табака и супа. Придержав дверь, прежде чем она закрылась, он ступил внутрь.
Читать (или давать переписывать) сочинения, не прошедшие цензуру, — значит, распространять. В Уголовном кодексе СССР была статья «за распространение». А тут интересны некоторые словечки шефа Корпуса жандармов. «Доходят до меня сведения» — хотелось бы знать, как доходят, через кого? Бенкендорф точно знает, что чтение было, но просит Пушкина сообщить «справедливо ли таковое известие?» — вдруг мышка сдуру соврёт кошке. Но мышка в эту мышеловку не попалась, изобразила честную наивность.
В холле царил полумрак. В далекие времена помещение отделали в различных оттенках зеленого. Горохового цвета стены, темно-зеленые двери и зеленый же ковер с узором из завитушек. Свет лился из единственного маленького окошка на лестнице, так что создавалось впечатление, что находишься на дне стоячего пруда. На первом этаже оказалось несколько дверей, одинаково темно-зеленых и одинаково запертых. В здании стояла тишина, но, когда Иона раздумывал, что же делать дальше, он услышал, как наверху негромко открылась и закрылась дверь.
Пушкин — Бенкендорфу
29 ноября 1826. Псков
Звук этот донесся с верхних этажей. Иона уныло посмотрел на крутые ступеньки и начал подниматься по лестнице. Костыли то и дело цеплялись и застревали в дырах истертого ковра. На каждом этаже Иона останавливался и вглядывался в поисках следов Дилана. Из-за некоторых дверей доносились приглушенные звуки телевизора или музыки, но все они оставались закрыты. И вот на третьем этаже Иона услышал за спиной скрип петель. Обернувшись, он увидел в узком проеме смотрящий на него глаз. Тот поглядел пару секунд, и дверь закрылась.
Иона думал, что следующая дверь последняя, однако, дойдя до нее, он заметил уходившую на чердак лестницу поуже. Не существовало никакой гарантии, что Дилан именно там, но звук закрываемой двери донесся сверху, словно с самой крыши.
Вздохнув, Иона зашагал по ступенькам.