Он снял последний слой пузырчатой обертки, и я замерла от восхищения.

— Боже мой, Карл, какая красота! Машина машиной, но это просто сказка!

— Ну-ну, сравнила тоже! — Отпихнув упаковку, он осторожно поставил лампу. — Хм, и впрямь ничего.

Лампа была сделана в стиле Тиффани: замысловатая стальная конструкция в сочетании с кусочками стекла различной формы и цвета — от глубокого кроваво-красного до желтовато-зеленого и темно-синего. Причудливо изогнутая кованая подставка создавала впечатление легкости и изящества.

— Отличный выбор, — сказала я, подкрепляя слова поцелуем. — Я в нее влюбилась. Надо включить! Куда мы сунули запасные лампочки, когда собирали вещи?..

Нагнувшись, я раскрыла наугад первую попавшуюся дверцу буфета. Внутри было пусто, и только что-то чернелось в углу у задней стенки.

— Похоже, прежние хозяева нам что-то оставили на память.

Сунув руку вглубь, я, к своему крайнему удивлению, вытащила кожаный собачий ошейник, испещренный металлическими заклепками.

— Н-да… Абсолютно бесполезная для нас вещь. У них были животные, не в курсе?

— Понятия не имею. И почему обязательно животные? Может, наши предшественники — любители садо-мазо? — Хмыкнув, Карл подошел к шкафчику под мойкой. — Точно помню, что клал лампочки сюда… Ага, вот они.

Он достал лампочку, а я снова в нерешительности посмотрела на ошейник:

— Как по-твоему, выбросить его?

— Нет, лучше отвести ему почетное место на каминной полке. Что за вопрос, Анна, брось в мусорное ведро. Вряд ли прежние хозяева специально за ним воротятся.

— Считай, уже выкинула.

Я подняла крышку мусорного ведра, бросила ошейник и вернулась к столу. Карл уже ввернул лампочку и воткнул вилку в розетку, рядом с вилкой чайника. Даже при ярком солнце свет, излучаемый лампой, создавал изумительную атмосферу; карнавал красок, сочных и приглушенных, казалось, официально закрепил наш переезд.

4

В понедельник у нас впереди был долгий период праздности, и даже в четверг времени было более чем достаточно. Но оставшиеся дни исчезали один за другим как сигареты из пачки: вот сейчас их пять штук, а не успеешь и глазом моргнуть — пачка пуста. К субботнему вечеру я начала свыкаться с мыслью, что отныне это наш дом и что большую часть времени я буду здесь в одиночестве. Карл скоро будет проводить все дни в офисе, вдали от меня.

Утром в воскресенье я проснулась рано, часы на прикроватном столике показывали семь. Карл крепко спал. Некоторое время я лежала рядом с ним на спине с широко открытыми глазами, стараясь дышать медленно и глубоко. Мысль о будущем давила на меня. Неопределенность, которая в четверг днем нашептывала пугающие перспективы, заговорила снова, но теперь устрашающе громко и совсем близко; если в первый раз ее голос доносился откуда-то издали, то сейчас звучал будто из-за моего плеча.

Вылеживаться не имело смысла — становилось только хуже, и я тихонько сползла с кровати, надеясь, что Карл не проснется, пока я не совладаю с собой, иначе испорчу ему последний день отдыха своим настроением, которому и названия-то не знаю. В ванной я открыла окно, впуская в дом свежий, пахнущий зеленью утренний воздух. Вся сантехника — смесители, шланг, душевая насадка — была новой и сияла, будто только что доставленная из демонстрационного зала, но абсолютно не соответствовала самой комнате. Признаки старости присутствовали здесь, как въевшийся запах. Я не могла объяснить это ощущение ничем иным, кроме как низким потолком и узким дверным проемом. В этом доме, наверняка простоявшем полвека к тому времени, когда моя мать появилась на свет, запахи одних десятилетий смешались с запахами других десятилетий. Холодный — гораздо холоднее, чем хотелось бы, — и сырой воздух наводил на мысли о чугунных ваннах на массивных лапах, в ржавых потеках, о карболовом мыле и непременном мытье всей семьи раз в неделю.

Вид из окна делал картинку еще ярче. Я выглянула наружу — и невольная дрожь пробежала по телу. За нашим большим, но запущенным садом плотные заросли деревьев с темно-зеленой листвой тянулись до самого горизонта, а над ней простиралось пустое белесое небо цвета выгоревших чернил. Тишина и неподвижность. Я с внезапной тоской вспомнила нашу квартиру в Рединге. Стоило там открыть маленькое, с рифленым стеклом окошко в ванной комнате, как с высоты второго этажа взгляду открывалась жизнь других людей: крытая автобусная остановка с телефонной будкой, злополучная закусочная, которая торгует кебабом и притягивает к себе шумные компании полуночных гуляк. Если в поле зрения никого нет — это наверняка ненадолго и скоро кто-нибудь обязательно пройдет…

Впервые с момента переезда я позволила себе прислушаться к тишине. Карл посапывал в соседней спальне, но тишина оглушала. Какой жуткой станет эта тишина, когда Карла не будет рядом…

Мне надо было сию же минуту убедиться в его присутствии, и, вбежав в спальню, я нырнула под одеяло, теперь уже не заботясь об осторожности. И добилась своего: скрип матраса разбудил Карла, заставил повернуться и подвинуться ближе ко мне.

— Доброе утро, Анни, — пробормотал он, не открывая глаз. — М-м-м… А ведь сегодня последний день нашего безделья…

Я прижалась к нему, мы поцеловались, полусонные объятия плавно перетекли в чувственное завершение утренних ласк. Я пыталась раствориться в этой чувственности, и мне это почти удалось, но, когда мы уже лежали рядышком в полумраке, мои тревоги снова начали проникать в сознание, как рассветные лучи сквозь шторы. Ладони Карла скользили легко, как бы задумчиво, но потом он, словно опытный психотерапевт, сосредоточился на нужных мышцах моего тела.

— В чем дело? Ты сжалась как пружина!

— Нет, все нормально. — Но мы всегда были честными друг с другом. — Понимаешь, я проснулась, пошла в ванную и… я не знаю. Тут так тихо. И все такое старое.

— Это деревня, здесь обычно тихо. И дом действительно старый.

— Понимаю, — неохотно согласилась я, — но здесь вообще все по-другому. Прежде я не думала об этом, а теперь… Здесь все будет совсем иначе.

— Только не мы, — без тени сомнения отозвался Карл, прижимая меня к себе. — Мы все те же, что и раньше, верно?

С этим не поспоришь. Он безусловно был прав, и нечего мне глупить. Минуты шли одна за другой, и я поняла, что не смогу ни расслабиться, ни заснуть снова. Беспокойство буквально вцепилось в меня, я жаждала понять его причину, найти условия примирения с тем простым фактом, что мы здесь живем, убедить себя в том, что наше нынешнее окружение не таит опасности.

— Послушай, — сказала я, резко садясь, — у меня сна ни в одном глазу, к чему зря валяться? Лучше приму душ, оденусь и прогуляюсь до магазина. Не уверена, правда, открыт ли он, но попытка не пытка. У меня сигареты заканчиваются, да и вообще пора узнать, что тут за «супермаркет».

— Господи, ну куда ты пойдешь в такую рань?

— В такую рань? Для воскресенья — пожалуй, а вообще-то уже половина девятого. — Заглянув в его обеспокоенные глаза, я рассмеялась: — Не волнуйся, я никуда тащить тебя не собираюсь. Никто не будет лишать тебя удовольствия поваляться в постели.

Во взгляде Карла вспыхнула надежда.

— Правда? — чуть виновато спросил он. — Если хочешь, я тоже…

— Говорю же, я сама! Считай меня бесстрашным исследователем.

— Ладно, прогуляйся, — сказал он, снова откидываясь на подушку. — Но если к полудню не вернешься, я снаряжу поисковую экспедицию.

Приняв душ, я быстро оделась, вышла из дома и двинулась по заросшей травой обочине, заменявшей в местных условиях тротуар. Наша улица отнюдь не была тесно застроенной — до следующего дома я топала добрых пять минут. Я пыталась наслаждаться окружающей красотой и спокойствием, но беспричинная паника не желала уступать место восхищению. Здесь было красивее, чем в Рединге, но уж слишком много пустого пространства, чтобы не испытывать одиночества, не думать и не тревожиться.

Я подошла к центральной площади, ровно посередине которой возвышалось нечто, смахивающее на крытую эстраду, с одного боку расцвеченную красочными афишами под стеклом. Аккуратные домики с террасами окаймляли площадь с двух сторон. На моих часах было уже почти десять, и цвет неба из голубовато-розового стал синим. Я направилась к «супермаркету» Эбботс-Ньютона и при виде машины возле входа в отель «Буйвол» ускорила шаг, словно ободрившись свидетельством существования здесь жизни.

Когда я вошла, колокольчик над дверью пронзительно звякнул, но за прилавком с табачными изделиями никого не оказалось. Внутри магазин провонял плесенью, освещение было отвратительное, а такого нагромождения товаров мне нигде еще не доводилось видеть. Корзины со сморщенными перележалыми овощами одна поверх другой на стеклянном холодильнике с алкогольными напитками, продаваемыми навынос. Рядом — штабель коробок с чипсами, накренившийся подобно Пизанской башне. Газеты и журналы, похоже, здесь не продавались, зато по углам рассованы неожиданные товары — мотки шерсти с воткнутыми в них спицами, коробки с засахаренными фруктами, даже карты Таро, которым в подобном магазине вовсе не место.

Я никак не могла решиться окликнуть продавца и все еще топталась в раздумьях, когда из открытой двери позади кассы донеслись голоса — поначалу издалека, затем все ближе. Собеседники, похоже, остановились; голоса звучали приглушенно, но достаточно разборчиво.

— Прошу тебя, Джулия! — Молодой мужской голос показался скорее агрессивным, чем умоляющим, и я сразу представила, как его обладатель, стоя в узком проходе, ухватил девушку за руку. — Ну побудь со мной еще немножко. Чего боишься-то?

— Я не могу. Если бабушка узнает, она меня убьет, — беспомощно отозвалась девушка, явно желая угодить всем сразу и не зная, на ком остановить выбор. — Она скоро вернется. Вдруг кто-нибудь скажет, что заходил сюда, а продавцов не было?

— Это вряд ли. У твоей бабки покупателей месяцами не бывает, — презрительно фыркнул парень. — Никак в толк не возьму, зачем ты торчишь тут по выходным. Это ж натуральная дыра.

— У меня что, есть выбор? Мать уже достала, — обиженно огрызнулась девушка. — Не надо было тебе приходить.

— А может, мне захотелось прийти? Подумал — вдруг увижу ту самую Ребекку Фишер.

— Я же тебе говорила, что ее здесь нет! — прошипела девушка. — Ее предупредили, что убьют, если не уберется.

Голоса, приближаясь, зазвучали явственнее.

— Ты серьезно?

— Еще как серьезно. Моя бабушка слышала об этом у дяди Гарольда. Ужас! Прям мурашки по коже.

Наконец парочка нарисовалась в дверном проеме позади кассы — крупная прыщавая рыжая девчонка лет пятнадцати и ее долговязый кавалер с сальными черными волосами, завязанными в хвост. Он и бровью не повел в мою сторону, зато реакция хозяйской внучки была иной.

— Ой, простите, — пролепетала она. — Вам пришлось долго ждать?

— Вовсе нет, — успокоила я, — пустяки. Будьте любезны — блок «Бенсон энд Хеджес».

Пересекая центральную площадь в обратную сторону, я пыталась вникнуть в суть их разговора и вскоре поймала себя на том, что почти перешла на бег, спеша поделиться новостями с Карлом.

Дом встретил меня тишиной. Поднявшись в спальню, я обнаружила смущенного Карла все еще в постели.

— Я ленивый осел, знаю-знаю! Но уж так хотелось по полной отоспаться на всю предстоящую неделю. А ты, как я погляжу, цела и невредима? Выжила после похода в местный супермаркет?

— Ага. Деревенька, похоже, вполне безопасная, хотя и не без странностей. — Присев на кровать, я сразу перешла к делу: — Понимаешь, там, в магазине, я случайно подслушала разговор девчонки-подростка и ее кавалера. По их словам выходит, что Ребекка Фишер жила в этой деревне.

— Что? Та самая Ребекка Фишер? — Изумление Карла было сродни моему в тот момент, когда я услышала в магазине это имя. — Чушь какая-то.

— Тем не менее они так сказали. И еще: кто-то грозился убить Ребекку, если она не уедет отсюда.

Карл нахмурился:

— А откуда стало известно, кто она такая?

— Господи, да откуда же мне знать? Не могла же я пристать с расспросами. Пусть не нарочно, но я ведь подслушала чужой разговор. — После двух лет совместной жизни мне не составило труда расшифровать выражение осмотрительного безразличия на лице Карла. — Ты не веришь ни единому моему слову, так?

— Анни… Лично мне все это кажется дрянной шуткой. В жизни так не бывает, уж во всяком случае, не в сонном царстве типа Эбботс-Ньютона. По-моему, один из этих красавцев попросту морочил другому голову. Что с малолеток возьмешь?

В затхлом сумраке магазина я восприняла услышанные слова как пророчество. А сейчас они мне самой показались нелепыми и насквозь фальшивыми. Я чувствовала себя так, будто, задыхаясь от возбуждения, поведала Карлу грандиозную новость — к примеру, про кота-конькобежца или про чудо-растение, излечивающее все известные болезни, — а он в ответ с добродушным хохотком напомнил мне, что сегодня на календаре первое апреля.

— Ну, пора, наконец, вставать! — Карл спустил ноги с кровати. — Как насчет попозже выйти, перекусить где-нибудь?

Всем видом он показывал, что не замечает моего глуповатого смущения, и я мысленно поблагодарила его за такое великодушие — будь это и вправду глуповатое смущение, его тактичная реакция оказалась бы кстати. Но, сидя в спальне и слушая, как он чистит зубы, я вдруг поняла, что его приземленный скептицизм родил во мне острое чувство сожаления. Я хотела верить, что Ребекка Фишер действительно жила в этой деревне. Я поверила бы во что угодно, лишь бы отвлечься от того, что ожидает меня завтрашним утром.

5

«Я привыкну, я обязательно привыкну к своему новому месту жительства, — внушала я себе, — и скоро буду чувствовать себя вполне комфортно, это всего лишь вопрос времени». Всю вторую неделю, пока Карл был на работе, я пыталась оценить дом на Плаумэн-лейн, 4, подойдя к этому вопросу как при совершении любой серьезной покупки — дорогого зимнего пальто или нового компьютера, рассматривая новую вещь со всех сторон и вчитываясь в толстенное описание, дабы уверить себя в том, что приобрела именно то, что нужно, и в горячке шопинга не сделала роковой ошибки.

Когда Карл возвращался домой, жизнь казалась прекрасной, как и на прошлой неделе, его радость от новой работы была заразительна, и мы болтали, шутили, валялись в обнимку, как и прежде, в Рединге. Но наступало утро, гул заведенного мотора его машины все менял, и наш новый дом снова рождал во мне беспокойство. Нет, он не был враждебным и не таил угрозу. Просто был другим.

Возможно, лишь в отсутствие Карла у меня появлялось и время, и настроение анализировать атмосферу дома. Но на мой взгляд, дело было не только в этом. В часы непривычного для меня абсолютного одиночества наш новый дом будто рос вширь и ввысь; он сжился с утренней тишиной, прохладным светом и временем, что тянулось чуть медленнее, чем хотелось. Присмотревшись более внимательно к стенам, которые поначалу казались мне чисто белыми, я заметила, что они усеяны мельчайшими крапинками, образующими волнистые, едва различимые узоры, похожие на легкую водную рябь. Не только ванной комнате, но всему дому были присущи запах и привкус старости, они напоминали о том, что до нас здесь жило не одно поколение, а избавиться от них, наверное, не проще, чем расправить древний пергаментный свиток, завернутый в истрескавшуюся кожу.

Даже учитывая толщину стен, дом на изумление надежно оберегал от жары. Выбираясь из постели, я чувствовала себя так, словно прохладным весенним утром окунулась в совершенно остывшую ванну. И каким бы солнечным ни был день, в комнатах таились глубокие тени. Конечно, по-своему дом великолепен, голубая мечта отдыха горожан; я без конца напоминала себе об этом и убеждала себя, что нам невероятно повезло. И все равно с течением дней — слишком неспешным течением — мои дурные предчувствия усиливались, и пугающее чувство какой-то неправоты захлестывало при каждом сигнале будильника. Тоска по Редингу ржавым гвоздем засела в сознании, мелкие подробности моей городской жизни усиливали ностальгию. «Здесь мне никогда не почувствовать себя дома, — в отчаянии думала я. — Переезд сюда был ужасной ошибкой…»

Рутина бесконечных тихих, однообразных дней нарушалась только домашними делами. Я всегда делала покупки в «Асде»[14] на окраине Уорхема, поездка туда и обратно давала возможность вырваться из деревни хотя бы на час. Со своей соседкой Лиз я больше не виделась, и она казалась мне еще менее знакомой, чем до нашей первой встречи. Теперь, зная о ее двух дочерях, любви к безделушкам и непоколебимой уверенности в собственной правоте, я поняла, что она не тот человек, к которому я могу запросто зайти в гости и не чувствовать себя при этом настороже. Даже когда меня одолевали приступы ностальгии, вид маленького зеленовато-голубого «фиата» не пробуждал ни малейшего желания заглянуть к Лиз. Я страдала без общества своих ровесников, скучала по бывшим коллегам, которые в прежние времена не вызывали у меня особого интереса. Но больше всех я тосковала по Петре.

В дневное время она единственная связывала меня теперь с внешним миром. На новой работе Карлу не всегда было удобно слать мне е-мейлы, а когда и появлялась возможность, он из осмотрительности редактировал свои ответы, стараясь уложиться максимум в четыре строчки. А Петра всегда плевала на неписаные правила компании в отношении личной переписки, и в прошлом мне случалось читать ее поистине эпические произведения. Однако именно в эти недели Петра, похоже, с головой ушла в работу: в ответ на мои длинные, намеренно веселые письма, которые я регулярно печатала и отсылала с компьютера, установленного в комнате для гостей, всякий раз приходили короткие, извиняющиеся писульки, пестрящие незнакомыми именами. Десятки крестиков-ноликов в конце должны были смягчить удар. Вот что самое плохое в Петре (если нечто абсолютно неотъемлемое для натуры человека вообще можно назвать плохим): ее жизнь подобна модному, вечно набитому ресторану, и вам как посетителю ни за что не понять, куда вас в данный момент усадили — за лучший столик или на задворки.

Беспокойство по таким пустякам нелепо, как стычка из-за ведерка в песочнице, но что делать, если окружающая меня атмосфера угнетала. В доме не умолкала музыка — либо радио играло, либо CD-плеер, но это странным образом лишь подчеркивало гробовое молчание, давившее снаружи на окна, абсолютное отсутствие какой-либо жизни, движения. В такой обстановке мозг постоянно что-то сам себе соображает, грызет свой собственный хвост ради того, чтобы хоть чем-то себя занять.

Я силилась не проявлять нарастающую неприязнь к этому месту, но Карл неизбежно должен был заметить, что со мной что-то не то. Сперва я отвечала на его расспросы уклончиво: мол, немножко скучаю по Редингу, но скоро это пройдет. Хотя возможность такого исхода казалась мне невероятной. Мы уже устроились, ипотека оформлена, телефон подключен, ковры положены. Давно упущен момент, когда можно было поговорить с Карлом и признаться, что я допустила ужасную ошибку, объяснить ему, что смогу быть счастливой только в том случае, если мы найдем способ вырваться отсюда и вернуться обратно.

Однако скоро давление на психику стало практически непереносимым. По прошествии трех недель нашей жизни на новом месте я поняла, что должна разделить с мужем хотя бы часть того, что меня угнетало.

— Послушай, Карл, — обратилась я к нему после ужина, когда мы еще сидели за столом в гостиной. — Я никогда не начала бы этого разговора, но это место… меня просто убивает.

Вздрогнув, он уставился на меня. На полке за его спиной та самая лампа в стиле Тиффани окрашивала комнату в переливчато-розовые тона антикварной лавки. Я собралась с духом и продолжила:

— Поверь, я надеялась, что мне станет легче, но не выходит. Только хуже становится. Я очень тоскую по Редингу. Здесь я чувствую себя такой одинокой.

— Да ты что?! — Опираясь локтями на колени, он подался вперед и смотрел на меня пустым взглядом, как человек, неожиданно получивший страшное известие и прилагающий максимум усилий, чтобы скрыть шок от окружающих. — Мы не прожили тут и месяца — рано делать выводы. Естественно, на новом месте все чуточку непривычно, но ведь это только поначалу.

— Чуточку непривычно? Да я вообразить не могла такую жизнь! Я целые дни провожу в одиночестве. — Мне было не по себе от того, что я ставлю перед ним неразрешимый вопрос и, более того, делаю собственную проблему также и его проблемой. — Я понимаю, ты уже ничего не можешь исправить, я понимаю, что это не твоя вина, я понимаю, что мы не можем просто упорхнуть отсюда, — теперь это наш дом. Но меня пугает мысль, что всегда будет так, как сейчас. Когда тебя нет, тут такая тишь… мертвая. И абсолютно нечего делать!

— Так вот ты о чем! — Тревога на его лице вмиг сменилась облегчением, а сам он преобразился, как выпускник университета, которому на экзамене по ошибке предложили задачку из школьного учебника. — Да тебе просто скучно, Анни. Ничего удивительного — тебе плохо без работы, только и всего. И нечего себя накручивать, надо себя чем-то заинтересовать.

Мне почему-то не казалось это выходом из положения, но очень хотелось ему верить, и я решила поверить.

— Ты вправду так думаешь?

— Я не думаю, я знаю. Это вполне естественно. Тебе не терпится чем-либо заняться. — Облегчение исчезло с его лица, уступив место другому, хорошо знакомому мне выражению, оно обычно появлялось при мелких неприятностях типа отключения электричества или протечки трубы. Глаза сузились, лоб собрался в складки, свидетельствующие о поиске практического решения проблемы. — Почему бы тебе не познакомиться с кем-нибудь из местных жителей? По сути, ты лишь однажды пообщалась с нашей соседкой. Естественно, что тебе немного одиноко.

— Неплохая мысль, — осторожно согласилась я, хотя осторожности не было и в помине — напротив, я вдруг ощутила прилив безрассудного оптимизма. Быть может, я все-таки не сделала ошибки, переехав сюда? Быть может, в конце концов я почувствую себя дома. — Лиз могла бы познакомить меня с кем-нибудь из своих друзей. Правда, с ней у меня мало общего, но вдруг кто-то из ее знакомых понравится?

— И тебе стоит проводить больше времени в деревне. Делать покупки в местном магазине, а не ездить в Уорхем. Принимать участие в… ну, не знаю, чем там заняты здешние жители. Показать публике свое лицо. — Он ухмыльнулся. — Это прекрасное лицо — грех прятать его от мира!

Я улыбнулась, жалея о том, что эта мысль не пришла мне в голову раньше — два дня, а лучше две недели назад. Препятствия, казавшиеся серьезными, вдруг стали мелкими и смешными, а затворничество в этом доме — вообще дело моих собственных рук.

— Решено! — объявила я. — С этой минуты на все смотрю только с положительной стороны. Боже, я впала в кошмарную депрессию. Должно быть, доводила тебя до белого каления.

— Что ты, ничего подобного, — возразил Карл. Я скроила недоверчивую мину, вскинув брови, и он добавил со смехом: — Ну, разве чуть-чуть…

Вслед за ним рассмеялась и я. Тревоги испарились, и впервые за две недели я предвкушала наступление нового дня…



На следующее утро Карл, как обычно, уехал на работу, и едва дверь за ним захлопнулась, я поднялась с постели. Включив душ, я смотрела на деревья, простирающиеся до самого горизонта, и удивлялась, каким разным может казаться мир, как один-единственный разговор изменил восприятие всего, что окружало меня. Я ведь не тюремный срок отбываю в этом месте, я получила новую жизнь; здесь можно встретить новых людей, приобщиться к их делам, узнать что-то новое. А требуется такая малость — побороть в себе боязнь сделать первый шаг.

Разумеется, я отдавала себе отчет, что полностью с этим страхом никогда не совладаю, но у меня появилось желание изо всех сил бороться с ним, бороться до тех пор, пока незнакомые лица не станут выглядеть знакомыми. Одевшись, я решила отправиться за продуктами в «супермаркет» Эбботс-Ньютона. Новорожденный оптимизм изменил к лучшему сохранившиеся в моей памяти воспоминания об этом странном крохотном магазинчике — теперь он представлялся мне местным центром активности и пересудов (вроде как в «Арчерах»), где можно пообщаться с соседями.

Я быстро добралась до магазина и, под звяканье колокольчика шагнув в полумрак торгового зала, увидела то же нагромождение товаров, какое запечатлелось в моей памяти с прошлого посещения. Я рассчитывала увидеть и ту самую девочку, однако Джулии в магазине не было. За кассой сидела женщина лет шестидесяти, с седыми жесткими кудряшками и рыхлым бульдожьим лицом.

— Доброе утро, — приветствовала она меня. — Хороший денек, не правда ли?

У нее был грудной сиплый голос и повадки профессиональной сплетницы. Но ведь я поставила перед собой задачу поговорить с кем-нибудь из жителей деревни — так почему не начать с этой?

— Великолепный! — подтвердила я и после запинки добавила: — С тех пор как я здесь живу, погода стоит прекрасная. Мы с мужем переехали сюда несколько недель назад, но я еще ни с кем здесь по-настоящему не познакомилась.

— О-о, еще успеете познакомиться. Должна вам сказать, народ у нас дружелюбный, уж поверьте старожилу. Так что добро пожаловать в Эбботс-Ньютон, милочка. Меня зовут Морин Эванс.

— Анна Хауэлл, — представилась я. — Очень рада. Мы живем на Плаумэн-лейн, дом 4, по соседству с Лиз Грей.

— Вот как? — Черные, глубоко посаженные глаза Морин загорелись, и в голосе появились новые доверительные интонации: — Значит, вы уже все о ней знаете?

— О Лиз? — испуганно уточнила я.

— Нет же, милочка, не о Лиз. О Ребекке Фишер.

— М-м-м… кое-что слышала… — промямлила я. — Но мне кажется, это вероятнее всего были просто… — Я чуть было не ляпнула «дурацкие сплетни», но вовремя прикусила язык, а подобрать слова поприличнее не удалось. — В общем, ничего особенного.

— Вот тут вы не правы. — Помолчав, она продолжала: — Тоже мне, скажете — «ничего особенного». Да я прожила здесь, почитай, всю жизнь, а такого слыхом не слыхивала.

Я верно оценила ее с первого взгляда: в ее тоне безошибочно угадывались интонации завзятой сплетницы — дьявольская похоть, граничащая со злобой.

— Она захаживала сюда покупать разные мелочи, да-да, так оно и было. Называла себя Джералдиной. Общительной ее не назовешь, с ней не поболтаешь. Но мне и в голову не приходило, что она та еще дамочка. А кто бы такое мог представить — вот вы бы, милочка, могли бы? Чтобы в малюсенькой деревушке — и вдруг такое!

В сумраке торгового зала ее голос гипнотизировал.

— А как вы узнали, что она… та еще? — вырвалось у меня резче, чем хотелось бы. — Вам-то откуда знать?

— Вот как раз об этом, милочка, я и собиралась рассказать, — отозвалась Морин раздраженно, но тут же приглушила тон. — До меня дошло, что она стала получать анонимные письма. Неприличные письма. В то время мы ничегошеньки больше не знали. Ясное дело, она-то скрывала. И вот не так давно вернулась она из Уорхема и видит, что кто-то перебил в ее доме все стекла. Все до единого! Ее соседка была на работе или еще где, поэтому никто ничего не слышал. Она была в истерике, вызвала полицию. Мой зять служит в местном отделении полиции; сам-то он, правда, не выезжал на место происшествия, врать не стану, но коллеги ему все подробно рассказали. Стекла разбили камнями, и камни эти были обернуты в листки бумаги, и тут уж ей пришлось показать полиции, что на них написано. Ну а не покажи она им эти бумажки — как бы ей помогли?

— И что там было? На листках?

— О-о! Сплошь угрозы. Составленные из букв, вырезанных из газет… ну, знаете, как показывают по телевизору. — Она выдержала паузу, дабы придать больший вес своим словам, и шумно втянула воздух. — Убирайся вон, Ребекка Фишер. Это на одной бумажке было написано. А на другой: Мы знаем, что ты сделала. На остальных трех — одно и то же: Это наше последнее предупреждение. Дыма-то без огня не бывает, — вдохновенно тарахтела Морин, — однако ж полиция так думать не может, им надо все точно выяснить. Они пытались докопаться до истины, сделали все, что могли, да без толку. Ни на одном из листков не нашли отпечатков пальцев, никто ничего не видел. Это ж вам не Пиккадилли-Серкус, место безлюдное.

— И что дальше?

— А ничего. Стекла она вставила, но никогда больше не обращалась в полицию и никогда ни с кем из нас не обсуждала того, что произошло. Но вы можете себе представить, каково ей было. Даже будь она поразговорчивей, с ней мало кто захотел бы связываться после этого. Короче, она ни с кем ни единым словом не обмолвилась. Мы только глядь — а ее дом уже объявлен на продажу. И шести недель не прошло, как ее и след простыл.

— Выходит, те, кто это сделал, так и не оставили ее в покое, — задумчиво произнесла я. — Они снова угрожали ей, а она уже не верила, что полиция способна ее защитить.

— Сдрейфила и дала деру. Сообразила, что оправдаться ей нечем, — вынесла безапелляционный приговор Морин. — И вот что я вам скажу, милочка, — такие, как она, не стоят сочувствия добрых людей. Кто-то пронюхал, что она за птица и что натворила, — оно и к лучшему. Пусть катится отсюда, здесь ей не место. Помнится, я читала об этом в газетах, сразу как замуж вышла. Жуткая история. И плевать мне на то, что соцработники говорят. Тут двух мнений быть не может: коли уж злодей — так он завсегда злодей.

Искра сомнения вспыхнула у меня в сознании.

— Когда это все случилось?

— А вы будто не знаете? — Впервые с начала разговора на лице Морин появилось смущение. — Ой, простите, милочка. Я-то думала, вы должны знать.

— Знать — о чем?

— Все это было перед самым вашим приездом, — чуть ли не шепотом отозвалась Морин. — Вы ж ее дом купили. Вы как раз и купили дом Ребекки Фишер.

6

Выйдя из магазина, я почти потеряла ориентацию в пространстве, с трудом понимала, где нахожусь, никого и ничего не замечала. Леденящий шок медленно отступал, в голове царил форменный кавардак, все мысли — только о том, что я узнала от Морин.

Вспомнился невольно подслушанный разговор девочки Джулии и ее дружка о том же самом человеке, я тогда проявила к их словам лишь поверхностный интерес. А новые сведения настолько ошеломляли, что голова кружилась. Словно я заглянула в видоискатель камеры, и она в долю секунды приблизила объект на сотни футов — от общей панорамы деревни с высоты птичьего полета до крупного плана дома № 4 на Плаумэн-лейн. Я чувствовала себя беззащитной: стена расстояния и времени рухнула. Ведь Ребекка Фишер жила здесь, совсем недавно. В нашем доме.

В моем воображении возникла кипа вырезок из старых газет — пожелтевшие страницы, на которых почти ничего нельзя разобрать. Но ужас заявлял о себе крупными, недвусмысленными словами — УБИЙСТВО, ЗЛОДЕЯНИЕ, ЧУДОВИЩЕ, — во всеуслышание кричал о том, что мое сознание отказывалось воспринимать. Та самая рука, что орудовала ножом более тридцати лет назад, открывала посудный шкаф в нашей кухне. Поворачивала краны в нашей ванной. Доставала платья из шифоньера, где сейчас висят наши с Карлом вещи. А женщина, чья рука держала смертоносный нож, вспоминала свое прошлое, вновь и вновь прокручивая в памяти события тридцатилетней давности…

От мысли, что мы встречались с ней, я вновь впала в состояние шока. В марте месяце она сама показывала нам дом. На вид лет под пятьдесят, назвалась мисс Хьюз.

В уверенности, что эти факты никогда мне не понадобятся, я будто бы вышвырнула их в мусорную корзину для ненужных воспоминаний, а теперь поймала себя на том, что усиленно стараюсь выудить их оттуда, сожалея, что не сберегла. Я пыталась припомнить облик женщины, речь которой казалась торопливой и нервозной, а каждое слово и каждые жест соответствовали тому, что ранее сообщил нам агент по недвижимости, — ей, мол, необходимо как можно быстрее продать дом, поэтому она согласна сделать значительную уступку в цене. В памяти всплыло ее лицо, невыразительное, расплывчатое, и я мысленно совместила его с другим лицом, на зернистом черно-белом газетном снимке, — то лицо было безмятежным, ангельским, печально известным всей стране.

Прошедшие тридцать три года ее не украсили: светлые тонкие волосы поредели, глаза с мелкой сеткой красных прожилок потухли, когда-то изящная фигурка стала тощей и костлявой. Но это была Ребекка Фишер — никаких сомнений.

Как только в поле зрения возник наш белый дом, мое внимание сосредоточилось только на нем, и все мысли были только о нем. Этот старый дом, все комнаты с низкими потолками были пропитаны затхлым духом истории, жизней и событий, связанных с ним в течение долгого времени. С холодной, крепнущей в моем сознании уверенностью я четко поняла еще кое-что: убийца выросла и поселилась здесь, а потом бежала в страхе за свою жизнь.



Входная дверь медленно, со скрипом закрылась за мной. Прихожая показалась еще холоднее, чем обычно, и, как всегда, полна теней — еще более зловещих, напомнивших о той, которая тоже их видела, которая входила сюда, как только что вошла я, и которая, возможно…

Хватит! Одернув себя, я пошла на кухню ставить чайник. Но мысли упорно возвращались к той трагедии, о которой я когда-то читала, не предполагая, что она хоть как-то затронет мою жизнь. Я помнила, что девочка, которую Ребекка Фишер зверски убила, была ее лучшей подругой. Как же ее звали, ту девочку? Эмма? Элейн? Что-то вроде этого. Сейчас мне казалось совершенно непростительным, что я почти не обратила внимания на то событие; тогда это была всего лишь статья о давнем преступлении, которую напечатали, дабы заполнить брешь в дневных новостях, — телевизионщики в подобных ситуациях крутят старые комедийные сериалы. Возможно, что-то помешало мне дочитать публикацию до конца. Например, телефонный звонок прервал чтение на середине, я отложила газету, а поговорив по телефону, напрочь забыла о ее существовании.

Но ведь она жила здесь, не выходило у меня из головы. Чайник закипал, а я, не находя себе места, направилась в гостиную, по-прежнему с голыми стенами. Дубовые балки по всей длине потолка абсолютно не сочетались с нашими вещами, и все, что мы привезли с собой из Рединга, выглядело в гостиной убого и неуместно. Купленная нами мебель предназначалась для комнат меньшего размера, там она производила бы впечатление модной, современной, создающей эффект свободного пространства. Сейчас я впервые заметила, как уродливо смотрится она здесь — словно наскоро разбитый лагерь в пустом доме, словно мы остановились лишь ненадолго и вот-вот отправимся дальше, прихватив с собой тюки с пожитками.

Меня охватило то самое тревожное чувство, над которым я смеялась всего несколько часов назад. Бесконечными ударами молота имя Ребекки Фишер звучало в моем мозгу, в том его уголке, где будто сигнальная красная лампочка осветила ее образ. Я поняла, что почти ничего не знаю о прежней хозяйке этого дома, нервной даме, которая слишком уж пристально следила за нами, сопровождая при осмотре дома. А она убийца, эта женщина.

Окно расположенной наверху комнаты для гостей, так же как и окно ванной, выходило в сад, и здесь остро ощущался сырой запах старины. Гостевая спальня была самой неуютной комнатой в доме, сюда снесли — именно снесли, а не обставили ее — несколько предметов мебели: узкую односпальную кровать, расшатанный прикроватный столик. В стенном шкафу полно места для хранения вещей, но шкаф стоял пустой. Перед окном помещался собранный нами компьютерный стол с компьютером, на нем я написала свой единственный роман, а теперь использовала только для электронной переписки с Петрой. Рядом с компьютером — принтер и старый факс Карла, к которому он не притрагивался по крайней мере год.

Как обычно, компьютер загружался целую вечность. Я с терпеливым непониманием дикаря, наблюдающего за магическими манипуляциями знахаря, следила за бесконечно сменяющимися на экране непонятными операциями. Когда компьютер наконец загрузился, я зашла в Google и в строке поиска набрала «Ребекка Фишер». Нажала ввод и стала ждать.


www.eastlancashireonline.co.uk
ТИСФОРД:
ДОМ, ПОЛНЫЙ НЕОЖИДАННОСТЕЙ
Уильям Ходж
Доведись вам в разговоре с жителем Соединенного Королевства упомянуть город Тисфорд в графстве Западный Ланкашир, ваш собеседник, будь то он или она, вероятнее всего, сразу свяжет этот город с единственным, но страшным событием 1969 года, произошедшим там, — это, конечно же, дело скандально известной Ребекки Фишер. Очень жаль, что даже сегодня этот город вызывает у общества крайне неприятное чувство. За прошедшие тридцать три года Тисфорд стал другим, и мнение о нем большинства людей абсолютно неверно.
Что и говорить, в тот бесславный период Тисфорд, согласно публикациям крупнейших национальных газет, был унылым, прозябающим в нищете городком. В первой половине двадцатого века лишь добывающая промышленность обеспечивала работой трудоспособное большинство жителей. Однако по прошествии некоторого времени эта отрасль оказалась в состоянии упадка, последняя угольная шахта Тисфорда закрылась в 1967 году, после чего безработица и обнищание населения приняли угрожающий характер. К 1969 году единственным крупным предприятием в городе оставалась текстильная фабрика, принадлежащая Деннису Фишеру — приемному отцу Ребекки Фишер. Мать Эленор Корбетт работала на этой же фабрике с 1965 года, в чем не было никакого совпадения и не было ничего удивительного, вопреки утверждениям журналистов. Будучи вдовой и единственной кормилицей семи дочерей, миссис Корбетт не имела возможности выбирать работу.
Нарастающее обнищание жителей Тисфорда привело к росту числа мелких преступлений, по преимуществу квартирных краж и проституции, однако ситуация в городе была далеко не столь криминальной, как описывалось в газетных статьях. У живущих здесь людей отношения были по преимуществу добрососедскими, семьи были большими и сплоченными, что гарантировало безопасность старикам и детям. Даже с ростом уровня нищеты бедные семьи не испытывали страха перед соседями, и только очень немногие держали двери своих домов на запоре в дневное время. Эта особенность городских нравов проявилась при массовом послевоенном строительстве примыкающих друг к другу жилых домов, расположенных у железнодорожного вокзала и сохранившихся по сей день (те, кто знаком с делом Ребекки Фишер, возможно, помнят, что Эленор Корбетт и сама выросла в таком квартале).
Однако сегодня любой гость Тисфорда сразу замечает произошедшие там разительные перемены. Текстильная фабрика была закрыта более двадцати лет назад, земля перешла в руки новых владельцев; в промышленной зоне на городских окраинах разместилось несколько центров телефонного обслуживания и предприятие по производству электротоваров. Серьезные обновления бросаются в глаза при взгляде на новые жилые массивы, выросшие вокруг города за последние двадцать лет. Сегодня, в 2003 году, типичный социальный статус жителя Тисфорда — отнюдь не безработный шахтер, а офисный или банковский служащий, живущий в большом удобном доме и делающий покупки в «Сейнзбериз». Вместо грязных закопченных пабов появились пабы «Рэт энд Пэррет»,[15] а пройдясь по городу пешком, вы поразитесь, как резко изменился его прошлый нищенский облик.
Трагедия 1969 года, несомненно, могла произойти в любом ином месте Британии. И потому невозможно не сожалеть о том, что эта трагедия легла такой черной тенью на память людей. Увы, Ребекка Фишер по-прежнему остается самой знаменитой горожанкой Тисфорда, и весьма вероятно, что память о содеянном ею еще долгое время будет сказываться на восприятии людьми этого города.



www.guardianonline.com
БЕСПРИСТРАСТНО
Преступление, с 1969 года являющееся вехой в судебной практике, содержит массу примеров, поучительных с точки зрения природы реабилитации.
Изабелл Мансфилд
Воскресенье, 20 апреля 2002 года

Словосочетание «засекреченная личность» вызывает четкую ассоциацию с творчеством Джона Гришэма:[16] сразу же вспоминаются истории об осведомителях мафии в Соединенных Штатах, вожаках-предателях, променявших информацию на пожизненную гарантию безопасности. Внешне это выглядит сомнительным и даже аморальным, вызывает отвращение в благонамеренном обществе. И еще большее удивление вызывает тот факт, что подобное произошло в нашей стране более двадцати лет назад и что исход дела — к почти явному разочарованию таблоидов — оказался вполне успешным.
Когда сенсационное дело Ребекки Фишер попало в 1969 году на первые полосы всех газет и стало основным пунктом в сводках новостей, вспышка ненависти в обществе к главному фигуранту была пугающей и поистине беспрецедентной. Объяснялось это, несомненно, не только положением и статусом семьи Фишер, но возрастом преступницы и сутью ее преступления: избитая фраза зло в чистом виде с легкостью слетает с языка, когда среди смягчающих вину обстоятельств нет ни финансовых, ни социальных лишений. Тем не менее и за годы, проведенные ею в заключении, ярость толпы по отношению к Ребекке не стала меньше. Необходимо было обеспечить безопасность Ребекки Фишер после освобождения, и с этой целью Эдвард Кларк — впоследствии министр внутренних дел — пошел на беспрецедентный в судебной практике шаг, обеспечивающий ей пожизненную анонимность, объяснив это тем, что «в данном деле изначально имели место уникальные обстоятельства».
Естественно, все подробности этой процедуры и по сей день остаются в глубокой тайне, а сложность и запутанность связанных с нею мероприятий наводят на мысли о голливудских триллерах. Все документы — от метрики до страховки — были заменены, а все действующие лица данного процесса дали подписку о неразглашении тайны. Факты, однако, и младенцу понятны. В связи с примерным поведением (любое правонарушение в стенах тюрьмы сразу же отменило бы судебное постановление об освобождении) Ребекка Фишер вышла на свободу и живет теперь под другим именем.
А если бы скандально известная молодая женщина, выйдя из тюрьмы под собственным именем, сразу столкнулась с враждой и ненавистью — разве это сделало бы честь нашему правосудию? Для любого здравомыслящего человека ответ на этот вопрос совершенно ясен. Вот поэтому-то я и верю, что решение Кларка — прецедент в судебной практике — придает новую глубину и значимость понятию реабилитации, способствует возвращению преступника на путь истинный. Как показывает дело Фишер, существует реальная и жизнеспособная альтернатива негласной позиции толпы «Горбатого могила исправит».



www.truecrimebypost.com
ЖАЖДА УБИВАТЬ
Линда Пирси. Шокирующие невыдуманные истории некоторых самых невероятных британских убийц, среди которых доктор Криппен, Деннис Нильсен и Ребекка Фишер. Оформить покупку онлайн можно здесь.


7

Карл вернулся домой с работы около половины восьмого.

— Привет, Анни! — крикнул он с порога. — Вкусно пахнет, что на ужин?

— Филе лосося, тушенное в молоке. Еще и со спаржей! — ответила я, выходя из кухни и приветствуя его улыбкой. — Решила приготовить что-нибудь необычное. Ради праздника.

Он смотрел на меня, слегка сдвинув брови: серьезный взгляд, деловой костюм — он все еще пребывал в рабочем настроении.

— В каком смысле?

— Произошло нечто особенное, сама еще не могу в это поверить. — Головокружение не оставляло меня в течение всего дня; какая-то странная невесомость, отрыв от реальности, словно я только что откаталась на самой большой и быстрой в мире карусели. — Ко мне вернулось вдохновение! У меня появился сюжет для второго романа.

Несколько секунд Карл колебался с ответом. Я поняла, что он старается показать мне свою радость, но на деле не осознает всего значения моей новости, а в душе даже посмеивается надо мной.

— Ясно. Тебе, конечно, трудно меня понять, но поверь, это фантастическое чувство. Я просто не могу выразить словами, насколько здорово снова обрести вдохновение! Я ведь думала, что оно уже никогда ко мне не придет. Но главное — ты и вообразить себе не можешь, с чего все началось. Просто ирония судьбы. Этот жуткий случай должен был бы повергнуть меня в ужас, а я… Клянусь, я чувствую себя грифом-стервятником, мне просто стыдно за себя…

Я выпалила все это на одном дыхании, с лихорадочной быстротой и почти истерическим восторгом; я и сама это слышала и видела по настороженной реакции мужа.

— Давай-ка помедленней. Медленней, — повторил он с нажимом. — О каком жутком случае речь?

— Ну… — От радости и волнения я дергалась как кукла на веревочках, движения были судорожными, словно меня било током. Наконец села, чтобы успокоиться, и, собрав волю в кулак, заговорила чуть медленнее и разборчивее: — Я была в здешнем «супермаркете». Говорила с хозяйкой. Ребекка Фишер действительно здесь жила! Представляешь, Карл?! Это она показывала нам дом!

Карл насторожился, взгляд светился сомнением. Возмущенная такой реакцией, я принялась убеждать его с фанатичным упрямством:

— Это правда! Она мне все в деталях описала, и она знает, о чем говорит. Эта тетка из тех деревенских кумушек, которые в курсе всего на свете. Ребекка поселилась здесь, а потом кому-то стало известно, кто она такая, и этот кто-то начал выживать ее отсюда. Она получала анонимные письма, ей выбили все стекла в доме. Вот почему она так поспешно и съехала; вот почему этот дом достался нам, считай, за бесценок.

Не сводя глаз с Карла, я облегченно вздохнула: он начинал проникаться моими словами.

— А как она узнала обо всем этом? — Недоверчивая подозрительность исчезла из его тона. — Ну, тетка из магазина?

— Ее зять служит в управлении полиции Уорхема. Ребекка Фишер обратилась к ним после того, как ей выбили стекла. По всей вероятности, они ничем не могли ей помочь, и вскоре она выставила дом на продажу. Между прочим, она ведь здорово нервничала, тебе не показалось?

— Ну разве что самую малость. Но что в этом удивительного? — с отсутствующим видом отозвался Карл, и я могла поклясться, что мыслями он где-то очень далеко. — Лично меня не волнует, что она жила здесь, и вообще вся эта история не волнует — ты ж меня знаешь, я не впечатлительная натура. Но тебя-то подобные россказни должны были напугать до смерти. И вдруг на тебе — новый прилив вдохновения?

— В чем-то ты прав, из магазина я прибежала домой в страхе. Решила выяснить поподробнее все, что касается этого дела, разузнать, что представляла собой Ребекка Фишер. Зашла в Google, покопалась на сайтах. В основном там сведения мне уже известные, но кое-что заставило по-настоящему призадуматься — об окружении, в котором она выросла, плюс история с ее пожизненной анонимностью. Словом… как бы сказать… искра моего воображения вспыхнула! Я понимаю, история жуткая, но не могу отделаться от мысли, что из нее выйдет потрясающий сюжет для триллера.

Даже сейчас чувство вины яростно, но без надежды на победу боролось во мне с эйфорией. Во время короткой паузы мне почудилось осуждение в глазах Карла, и я поспешила выдвинуть доводы в свою защиту:

— Я не намерена использовать трагедию человека в собственных интересах. Это будет серьезная книга. Захватывающая, но серьезная. И я не собираюсь опираться целиком и полностью на реальное дело, лишь в общих чертах. — Я очень старалась говорить спокойно и рассудительно, но скоро уже опять тараторила, глотая звуки: — Да я весь день ни о чем другом думать не могла, а потом даже набросала кое-что. Итак. Вот тебе основная идея. Женщина выходит из тюрьмы с абсолютно новыми документами, на другое имя, поселяется в забытом богом месте; все принимают на веру то, кем она, по ее словам, является. Она находит работу, выходит замуж, но кто она такая на самом деле, не знает даже муж, а она и не помышляет о том, чтобы ему открыться, поскольку очень сильно его любит и боится, что, узнав правду, он бросит ее. Ну так вот, время идет, ей уже пятьдесят, она живет совершенно другой жизнью, она счастлива, у нее есть семья. И тут в деревне появляется некто, знавший ее по тюрьме. Ее начинают шантажировать… — Я выдохлась. Дальше в голове не было ничего, кроме пустоты, — вроде как чистый экран монитора с подмигивающим наверху курсором. — Вот пока и все. Что ты об этом думаешь? — С замиранием сердца я смотрела на Карла.

— Вот это да, — протянул он. — Похоже, для тебя это действительно находка, Анни. Думаю, стоящая выйдет книга.

Гигантская волна облегчения захлестнула меня. Боже, как я боялась неуклюже-вежливого неприятия на лице мужа, как это было бы страшно — преподнести ему бесценную, на мой взгляд, идею и обнаружить, что он счел ее никчемной.

— Надеюсь, так и будет, — кивнула я. — И вот еще что — мне хочется написать историю от первого лица, с точки зрения героини, Ребекки Фишер. Разумеется, в книге не будет Ребекки Фишер, а будет только…

— …ее судьба. Само собой. — Карл улыбнулся. — Задачка не из простых, верно? Я не писатель, но отлично понимаю, что ты никогда не оказалась бы в компании отъявленных убийц.

— Еще чего. Хотя уже начинаю об этом жалеть. Будь у меня криминальные наклонности, я бы точно знала, как сделать свою героиню живой. Правда, мы собственными глазами видели Ребекку Фишер, но та встреча мало чем поможет. — Вдохновение подстегивало меня, мысли избороздили морщинами лоб. — Придется искать другой способ вникнуть поглубже в проблему. Я уже заказала в Интернете книгу о Ребекке Фишер. Попробую поспрашивать жителей деревни, выясню, как к ней относились, попытаюсь узнать, какой она им виделась. Кто-нибудь из местных должен был если не дружить, то хотя бы общаться с ней по-соседски.

— Что ж, желаю удачи. Очень продуктивный у тебя сегодня выдался день, как я погляжу. И я очень рад, что у тебя наконец появилась новая идея. Замечательная идея! — Полную энтузиазма тираду он неожиданно заключил словами: — Считай меня тупоголовым мещанином, но хватит о высоком, я голодный как волк. Хочешь, я сам добавлю спаржу в наше праздничное блюдо?

За ужином Карл за обе щеки уплетал мою стряпню, у меня же аппетит пропал начисто, а голова напоминала взболтанную жестянку кока-колы — мысли так и бурлили. Разговор зашел о скором дне рождения его брата, Карл поинтересовался моими соображениями о достойном подарке, потом рассказал о ком-то из новых сослуживцев. Однако мысль о романе буквально прожигала дырку в моем мозгу, так что разговоры на любые другие темы я пропускала мимо ушей, хотя и делала все возможное, чтобы не выдать себя ни взглядом, ни словом. Мы столько времени отдали обсуждению моей новой идеи, что сегодня вечером я просто не имела права к этому возвращаться. Кроме того, в глубине души я чувствовала, что Карл не до конца понимает, как много значит для меня будущая книга.

К полуночи Карл уже похрапывал негромко и ритмично, а я лежала рядом с чугунной от мыслей головой. В какой-то момент я осознала, что не была до конца откровенной с Карлом, — не потому, что хотела ввести его в заблуждение, а потому, что сама боялась взглянуть правде в глаза. Описывая ему свою ошеломляющую, ни с чем не сравнимую радость обретения вдохновения, я интуитивно понимала, что со мной еще кое-что происходит: почти суеверный ужас, охвативший меня по дороге из магазина, медленно, но неуклонно обретал очарование.

Восторг рождения новой идеи. Тревога, связанная с источником ее появления. Когда начали вырисовываться первые смутные черты персонажей и сюжетных линий, оба эти чувства слились во мраке и сплавились в нечто единое, чему я не могла найти названия, — саднящее, шаткое, неуловимое.



Проснулась я раньше обычного. Карл еще крепко спал, часы на тумбочке у кровати показывали шесть с минутами. Обычно у меня и мысли не возникало подниматься в такую рань, но сегодня я не смогла побороть искушение выскочить из постели.

Не потревожив Карла, я вышла из спальни и тихонько спустилась вниз по лестнице. Окна по всему дому были зашторены, отчего все вокруг казалось унылым и безжизненным, холодным и серым, как остывший пепел. Раздвинув шторы на окне в кухне, я с удовольствием подставила лицо потоку солнечных лучей — пусть неяркий, неуверенный и нежаркий, но это был солнечный свет.

Некоторое время я стояла у окна, глядя на сад и частокол деревьев позади него. Что-то было гипнотическое в панораме, возникшей внезапно, будто из ниоткуда. Вглядываясь вдаль, я чувствовала себя так, словно я одна в доме. Я не привыкла к рассветному солнцу — все вокруг казалось призрачным. Мне подумалось, что и Ребекка Фишер, возможно, приходила сюда на рассвете, когда начала получать анонимные угрозы, стояла на этом самом месте, не зная, что предпринять, не находя, как и я, покоя во сне. Я вспомнила о собачьем ошейнике, забытом в шкафчике; вспомнила, что в марте, когда она водила нас по дому, мы не заметили ничего, что указывало бы на животное в доме. Воображение нарисовало картинку: собака лежит в углу у двери, безучастно наблюдая за хозяйкой, а та вспоминает, за что ее так ненавидят…

Поежившись от утренней прохлады, я оторвала взгляд от пейзажа, сварила себе крепкий кофе, закурила и устроилась за столом, положив перед собой большой блокнот и шариковую ручку. Намеренно отмахнувшись от витавших, казалось, вокруг меня воспоминаний и образов, я сосредоточилась на фактах. Трагедия, ужас — все то, что может быть сплетено в художественный замысел.

Сделать это оказалось проще, чем я предполагала, — основной сюжет романа, пришедший мне в голову вчера, был развит и дополнен с почти пугающей меня быстротой. По мере того как я наспех заносила в блокнот пометки к начальному этапу повествования, новые подробности уже вырисовывались в воображении. Девочка-убийца, создавшая себе под прикрытием вымышленного имени совершенно новую, счастливую респектабельную жизнь и репутацию столпа деревенского общества. Ее обходительная соседка, на деле мстительная шантажистка, — в прошлом офицер полиции, узнавшая на пенсии, почем фунт лиха. Случайная встреча в местном магазине и моментальное узнавание…

Мой неразборчивый почерк не поддается расшифровке. Со временем он переродился в мелкие, разные по высоте закорючки — такое впечатление, будто кто-то диктует мне текст со скоростью несколько тысяч слов в час, а я, не владея стенографией, пытаюсь не пропустить не единого. Я продолжала лихорадочно строчить свои каракули, когда за спиной раздался голос Карла:

— Анни? Какого черта ты тут делаешь?

Я обернулась, испуганно вздрогнув, словно он застукал меня за постыдным или преступным деянием. В халате, взъерошенный со сна, Карл стоял в дверном проеме.

— Э-э-э… Решила кое-что написать. Точнее, кое-какие наброски сделать. До настоящей работы над романом еще очень далеко, — с фальшивой небрежностью произнесла я, будто меня привело сюда желание перехватить чего-нибудь, а не чувство нестерпимого голода. Зря старалась, судя по лицу Карла.

— Я и не подозревал, что ты способна встать в такую рань без особой необходимости, — заметил он, настороженно глядя на меня. — Еще только без десяти семь. И давно ты здесь?

Больше чем три четверти часа, мысленно прикинула я. С ума сойти, как пролетело время.

— Минут десять или около того, — быстро соврала я. — А вообще не знаю. Так вдруг захотелось кое-что набросать…

— Вот это, я понимаю, самоотдача. — Карл улыбнулся, и по его глазам я поняла, что он все же причисляет меня скорее к очаровательно непостижимым «артистическим натурам», нежели к уныло-враждебным «сумасбродам». — А я проснулся пару минут назад и никак не мог сообразить, куда ты подевалась. Надеюсь, я не слишком вторгся в творческий процесс?

— Не волнуйся, я запросто продолжу с того места, на котором прервалась. — С этими словами я захлопнула и закрыла на засов тяжелую дверь, за которой бились в поисках выхода мысли. — Кофе?

— Спасибо, нет. Сперва побреюсь и приму душ. Оставляю тебя наедине с работой — только не очень усердствуй.

Прислушиваясь к его шагам на втором этаже, я попыталась вернуться к перипетиям сюжета, но впустую. Карл наконец отбыл на службу, я разочарованно ощутила, что поток мыслей и идей превратился в тоненькую струйку, которая вот-вот совсем иссякнет. И поняла: виноват этот дом. В отсутствие Карла дом действовал на меня угнетающе, сбивал с толку, напоминал, как мало я знаю о главной героине будущей книги. Нервная женщина средних лет, хозяйка собаки, ошейник которой она забыла при переезде. Женщина с потухшими, в красных прожилках глазами и жидкими седыми прядями, небрежно стянутыми на затылке канцелярской резинкой. Женщина, чьи личные качества, думы и переживания — загадка для меня. Незнакомка…

Ход моих мыслей прервался скрипом двери, ведущей во двор. Обернувшись, я увидела соседского кота. Сокс застыл на пороге с учтиво-властным видом герцога, дожидающегося, когда его проведут в ложу «Савоя». Рыжее создание насмешило меня; улыбаясь, я встала из-за стола.

— Привет, мальчик. В чем дело? Лиз на работе? Ну заходи, угощу тебя молочком.

Я налила молока в блюдце и вернулась за стол. Приятно иметь живую душу рядом. Пусть бы Сокс навещал меня днем — Карл начинает чихать только при непосредственном контакте с кошкой или собакой. Прежде чем приступить к молоку, Сокс бросил на меня взгляд — скорее взгляд узнавания, чем благодарности. Вылакав угощение, покрутил головой, стряхивая капли с усов, и улегся в самый центр широкого квадрата солнечного света на кафельном полу — то ли позагорать собрался, то ли вздремнуть.

Внимание гостю явно не требовалось, и, машинально закурив, я снова углубилась в записи. Увы, недавние дурные предчувствия меня не обманули. С каждой страницы блокнота на меня таращилась пустота, делая общую схему сюжета безрадостно плоской.

Спустя некоторое время меня вновь напугал звук со стороны двери во двор — на этот раз отрывистое, игривое постукивание пальцами. Приподнявшись на стуле, я увидела в окно голову Лиз с торчащими из пучка каштановыми прядями. Неряшливость в облике, как правило, мила моему сердцу, поскольку указывает на ранимость натуры, но в случае с Лиз определенно свидетельствовала об обратном: женщина слишком занята, практична и уверена в себе, чтобы заботиться о внешнем виде сверх чистоплотности. Ее обветренное лицо лишь подтверждало это: Лиз явно не пользовалась никакой косметикой — и не желала пользоваться.

— Добрый день, моя милая, — весело приветствовала она меня, входя в кухню. — Простите, что отрываю вас от дел, я хотела спросить, не видели ли вы… О, да вот он. Я только что вернулась из библиотеки, а его нигде нет. Надеюсь, он вам не мешает.

— Вовсе нет, — поспешила успокоить я соседку. — Мне даже нравится, что он рядом.

— Понимаю, моя милая, но если он вам надоест, шуганите без всяких церемоний. Вечно рыщет в поисках еды, вроде дома не кормят, обжора маленький! — Она улыбалась, с нежностью глядя на Сокса, затем ее взгляд переместился на стол, на исчерканную каракулями страницу блокнота, на пепельницу. — О-о! Надеюсь, я не оторвала вас от работы? Письмо кому-то пишете?

Я вспомнила, что тогда, в нашу первую встречу, не сказала ей о своих литературных делах, да и сейчас, по-моему, момент был неподходящий. Ну ни малейшего желания у меня не было делиться мыслями и получить в ответ осторожно-подозрительный взгляд, — все, что я знала об этой даме, говорило, что она посчитала бы мои литературные занятия дурновкусием, если не явным психическим отклонением.

— Да-да, — кивнула я, — письмо подруге из Рединга. Стараюсь не рвать связи.

— И правильно. Я всегда считала, что разговор по телефону и письмо — не одно и то же, хотя в нынешнее время многие и находят телефонное общение более удобным. А вот моя мама часто повторяла, что телефонный разговор на память не сохранишь.

Короткая, неловкая пауза, которой мне хватило, чтобы еще кое-что понять про Лиз: она не из приятных неожиданных гостей. Я ощущала ее скрытый, но очевидный интерес к деталям моего быта и очень старалась не думать о том неодобрении, что она прятала за дружеской улыбкой. Пепельница с окурками, похоже, явилась самым явным свидетельством моей распущенности. Оставалось только радоваться, что рядом не оказался ополовиненный бокал вина.

— Пойду, пожалуй, Анна, — сказала она. — Надеюсь, до скорой встречи.

Наклонившись, она подхватила Сокса — руки оказались на удивление маленькими и изящными, без следов деревенского труда. Блеснули на солнце два кольца — широкая золотая полоска обручального и перстень с квадратным изумрудом в обрамлении бриллиантов. Неся большого рыжего кота к двери, Лиз вдруг обернулась, словно что-то внезапно вспомнив:

— Ах да, моя милая! Не хотите ли заглянуть ко мне через полчасика? Две мои подруги придут выпить чаю и поболтать. Хелен вы видели в день приезда, а вторую зовут Мьюриэл. Думаю, вам будет приятно встретиться с ними. Не хочу быть назойливой, но вам, должно быть, очень одиноко?

Удивительно, сколько изменений может произойти менее чем за сутки. Вчера в это время я была бы счастлива просто встретиться с новыми людьми, завести знакомства. Сегодня причиной моего энтузиазма было нечто совсем другое. Кто-нибудь из подруг Лиз, возможно, общался с Ребеккой Фишер.

— С удовольствием, — отозвалась я. — Большое спасибо за приглашение. До встречи.

8

— Ну а где же вы раньше жили, Анна? — поинтересовалась Мьюриэл.

Мы вчетвером сидели на кухне Лиз, за столом с морковным пирогом и чаем «Эрл Грей». Будучи по крайней мере на пятнадцать лет моложе самой молодой из присутствующих дам, я испытывала слишком хорошо знакомое мне чувство — неловкость человека, явно выпадающего из компании. В интересе, проявляемом ко мне собеседницами, в моих вежливых ответах и улыбках ощущались наигранное почтение и натянутость. Наша встреча походила на визит к очень дальней родственнице, причем после многолетнего перерыва.

— В Рединге, — послушно ответила я. — Мы довольно долго там прожили.

— Говорят, там очень мило. Моя старшая дочь, между прочим, живет недалеко оттуда, в Бейзингстоке. — Мьюриэл оказалась до смешного типичной вдовой-неврастеничкой лет пятидесяти с хвостиком, что живет себе тихо и уединенно; речь ее была очень быстрой, а голос высоким и писклявым, с мягкой модуляцией в конце каждой фразы, выражающей неуверенность в сказанном и боязнь не угодить слушающему. — Я однажды навещала ее там, почти два года назад… как летит время, верно? Честно говоря, я там каждую минуту дрожала от страха, даже когда мой зять был дома. Столько преступлений в округе — просто ужас!

— Как, впрочем, и везде. Такие уж времена настали. — Реплика Хелен была рассчитана исключительно на Лиз и Мьюриэл. — То ли дело в годы нашей молодости.

До сих пор она едва ли полслова произнесла. Ее голос звучал спокойно, ровно и веско — полная противоположность голосу Мьюриэл. При нашей первой встрече я не заметила, что Хелен хороша собой, — ее манера держаться и одеваться уничтожили малейший намек на привлекательность. Жестко накрахмаленная, наглухо застегнутая под самый подбородок блуза, стянутые в узел светлые волосы, холодное приветствие, движения в одинаковой степени лишены и грации, и неуклюжести, — да она, похоже, и не поняла бы разницы. Рассмотрев ее сегодня внимательнее, я поразилась красоте ее фигуры и черт лица. Хелен была крупной, но без капельки жира, просто немножко за пределами среднего телосложения.

— Мы слыхом не слыхивали о преступлениях, — продолжала Хелен, — когда я была девочкой.

— Ну, преступления, осмелюсь возразить, случались испокон веков, — дружески поправила ее Лиз. — Даже в самых прекрасных местах. Стыд и позор человечеству.

Подобно манне с небес на меня неожиданно свалился шанс обсудить самую жгучую на этот час тему — достаточно было плавно повернуть разговор в нужное русло, без скрежета и скрипа тормозов.

— И это место не исключение, — как можно небрежнее вступила я в разговор. — Знаете, буквально вчера я слышала, что до нас с мужем в соседней половине этого дома жила Ребекка Фишер.

За время недолгого молчания три дамы быстро переглянулись, а меня вновь изумило карикатурное различие между крохотной, изящной и нервной Мьюриэл и основательной, монументальной Хелен. Лиз же балансировала между ними, надзирала за обеими. Возможно, это объяснялось тем, что она была в родных стенах, но все, что отдаляло меня от нее, сейчас виделось с особой ясностью. От души наслаждающаяся своим личным мирком, Лиз никогда и не понимала, что значит быть на обочине жизни.

— Хм… думаю, моя милая, рано или поздно вы должны были узнать об этом, — сказала она, будто вытягивая из себя слова силой. — Полагаю, узнали в магазине от Морин? Вот уж завзятая сплетница.

— От нее, — подтвердила я. — И признаться, сюрприз был не из приятных.

Троица несколько секунд смотрела на меня; на лице каждой в той или иной мере отражалась неуверенность. Молчание нарушила Лиз:

— Мне очень жаль, моя милая. Надо было, наверное, мне самой рассказать. Но я… подумала, что вам и ни к чему знать. Решила — еще расстроитесь, хотя и не из-за чего.

— Я и не собираюсь расстраиваться. И не боюсь — а чего, собственно, бояться?

Мне вспомнилось, как я чувствовала себя вчера, вернувшись из магазина. Едва входная дверь захлопнулась за мной, я будто в транс впала, а чтобы нейтрализовать жуткие образы, оказалось достаточно бесхитростного прагматизма Карла.

— Что за суеверия? Какая разница — кто жил в этом доме и что здесь произошло.

— У вас железные нервы, Анна, — испуганно пролепетала Мьюриэл. — Узнай я что-нибудь такое о своем доме — меня бы там на следующий же день не было! Только так, и не иначе. Ой, это был такой ужас, когда все происходило!.. Лично я неделями глаз не смыкала!

— Даже не думайте, что она способна вам навредить. Сейчас не то время. — Безучастие в голосе Хелен сменилось укором. — Однако то, что ей так просто позволили уехать отсюда, — возмутительно! Хорошо хоть, она получила, что ей причиталось, ну или почти все. Вам, как я полагаю, и об этом известно?

Ко мне она обращалась отрывисто и резко. Внутренне ежась, как вызывающий подозрения свидетель, подвергнутый перекрестному допросу, я вкратце сообщила узнанные от Морин Эванс сведения: анонимные записки, разбитые стекла, поспешный отъезд. Закончив, по выражению трех лиц поняла, что мой рассказ был исчерпывающим. Глядя на Мьюриэл и Лиз, я мысленно гадала, что они скажут и чем попытаются утешить, не прибегая к явной лжи.

— То, что произошло, — поистине ужасно, — наконец неуверенно произнесла Мьюриэл. — Я все думаю: а вдруг она не была тем, кем ее считали те, кто так жестоко обошелся с ней? Ведь это могла быть и ужасная ошибка, а? Кто даст гарантию?

— Не смеши народ, Мьюриэл. Стали бы они — кто бы они ни были — ввязываться в такие дела, не зная наверняка? — категорично отрезала Хелен. — Что лично до меня, так я рада, что она убралась отсюда. Господи, благодарю тебя за милость твою, даже в малом.

Я лихорадочно соображала, о чем бы еще спросить дам, прежде чем разговор перейдет на другие темы.

— А кто-нибудь из вас с ней общался, пока она жила здесь?

— Видите ли, она и прожила-то здесь не более двух месяцев, — ответила Лиз, и я удивленно уставилась на нее. — Все произошло вскоре после ее приезда сюда, никому из нас, можно сказать, не представилась возможность узнать ее получше. Хотя я однажды пригласила ее на чашку чая.

Уголком глаза я уловила, как дрогнуло лицо Мьюриэл — та определенно вспомнила сей жуткий факт из прошлого, — но все мое внимание было сосредоточено на Лиз с ее неожиданными и крайне важными для меня сведениями о главном персонаже задуманной книги.

— И какой она вам показалась?

— М-м-м… Застенчивая такая. А в остальном — как все. Признаться, мне она на душу не легла, но это я сейчас понимаю, а тогда абсолютно ничего не имела против нее. — Выражение лица Лиз, сидевшей за столом напротив меня, было задумчивым. — Не думаю, чтобы она успела подружиться с кем-нибудь из наших деревенских до того, как все это началось.

— А ветеринар? Что ты о нем думаешь, Лиз? — робко вставила Мьюриэл. — Ну, этот самый, мистер Уиллер?

— Бог мой, вот о ком я совсем забыла. У нее ведь была маленькая собачка, терьер или что-то вроде. Я и видела-то песика раз или два, она не выпускала его из дома. Сразу после переезда она приводила собачку к мистеру Уиллеру, так они и познакомились. Он довольно часто сюда приезжал. Я сразу его узнавала — как-никак единственный практикующий в Уорхеме ветеринар. Задерживался он надолго, и я невольно решила, что между ними что-то есть.

— Еще б не было. — Если Лиз просто констатировала факт, то в голосе Хелен звучал неслыханный дотоле металл. — Я не раз видела их прогуливающимися по деревне. Позор, иначе не назовешь, — и года ведь не прошло, как он развелся! Лично я не удивилась бы, если она была причастна к разводу. Насколько известно, их связь продолжалась несколько месяцев до ее переезда!

Я редко испытывала такую неловкость при контакте с незнакомыми людьми, как при общении с Хелен, но изумление пересилило неловкость, и я выпалила с такой откровенностью, как будто передо мной сидела Петра:

— Вы не могли наверняка знать об этом! По мне, так в их отношениях нет ничего плохого. А действительно, что в них ужасного?

— Нынешние молодые люди далеки от наших моральных стандартов. — В ее голосе не было и намека на иронию; на губах играла тонкая, холодная, безрадостная улыбка. — Да проживи он в разводе хоть сто лет, дело-то в другом: его избранницей была Ребекка Фишер! Что за мужчина согласится иметь хоть что-нибудь общее с подобной женщиной?

Я ничего не ответила, лишь заставила себя кивнуть с серьезным видом, а про себя сделала окончательный вывод: нет, никогда нам с ней не понять друг друга. Что бы мы ни обсуждали, мнения всегда будут противоположными. К счастью, снова заговорила Лиз, и у меня появился предлог отвести взгляд от Хелен.

— Ладно, что было, то прошло. Кому еще чаю?

Туманный образ Ребекки Фишер словно уплыл за горизонт и растворился — разговор, как и следовало ожидать, перешел на людей и местные события не столь противоречивые. Я старательно слушала, вежливо кивала, но мысли мои были далеко. Вспомнив ошейник в заклепках, найденный в кухонном шкафу, я вдруг озадачилась вопросом: любила ли Ребекка всяких животных или только собак; обожала своего четвероногого питомца или была для него не более чем заботливой, но сдержанной хозяйкой? Три голоса продолжали звучать со всех сторон, а я, не найдя ни ключа, ни путеводной нити, ощущала себя подобной старому компьютеру, не справляющемуся с массой данных, отчего на мониторе мелькают в непонятной последовательности ничего не значащие символы.



Когда я вернулась домой, часы показывали половину третьего. В застоявшемся воздухе витал слабый запах табачного дыма, а тишина казалась еще более тяжелой, чем раньше. Я открыла окно и включила радио, но мыслями по-прежнему была с Лиз, Хелен и Мьюриэл — мне пришло в голову, что, рассказывая многое, в действительности они не рассказали ничего.

«Невероятно, — думала я, — как все три женщины, абсолютно несхожие, оказались одинаково слепы». Ведь они же видели Ребекку Фишер, жили рядом с ней, а Лиз даже щебетала с ней за чашкой чая. Вспомнив об этой соседской встрече, я поймала себя на том, что почти отчетливо вижу в своем сознании это чаепитие. Просторная, вся в безделушках и фотографиях кухня, на столе имбирное печенье, милая болтовня о том, насколько труден переезд в новый дом, и что представляет собой эта деревня, и как изменился мир… Даже зная то, что и Лиз теперь знала, я сильно сомневалась, что моя соседка, мысленно оглядываясь назад, упрекает себя, что не расспросила более подробно, не присмотрелась более внимательно. И уж конечно, я не рассчитывала, что Лиз хотя бы время от времени прокручивает эти воспоминания в своей памяти, дабы сохранить мелкие детали, которые так легко улетучиваются. Ребекка Фишер была злом в чистом виде, а потом стала абсолютно нормальной — вот и все. Просто как дважды два четыре; оспаривать стал бы разве что идиот.

Но ведь она живой человек. В ней еще очень, очень много всего. Наверняка. Мысль об этом не выходила из головы. Все вокруг меня насмешливо намекало на существование реальной женщины, в прошлом очаровательной девочки… которая зверски зарезала свою лучшую подругу. Правда о ее жизни скрыта от меня, и это непереносимо. Ведь замысел моего нового романа целиком и полностью основывался на личности главной героини, и только Ребекка Фишер могла оживить этот образ. Однако еще одна мысль назойливо зудела на задворках сознания… Став хозяйкой этого дома, я жаждала узнать его прошлое. Какие комнаты любила прежняя хозяйка, какие потайные уголки предпочитала?

Внезапно, словно что-то толкнуло меня, я ринулась в гостиную к телефонному столику с «Желтыми страницами». По словам Лиз, в Уорхеме всего один практикующий ветеринар. Я набрала номер, заранее не придумав, что скажу. В трубке раздались гудки, и мое сердце учащенно забилось.

— Уорхемская ветеринарная клиника. Чем могу вам помочь?

Женский голос, приятный и слегка нетерпеливый — откуда-то из глубины помещения доносился звонок другого телефона.

— Здравствуйте, — как можно увереннее произнесла я. — Мистера Уиллера будьте любезны.

— В данный момент он занят. Могу я быть полезной?

Проклятие! Та же история повторится и завтра, и на следующей неделе… Ничего не оставалось, как только сказать правду.

— Возможно… — сказала я. — Боюсь, вам покажется странной моя просьба, но дело в том, что в настоящее время я собираю материал для романа. Один мой роман уже опубликован, называется «Сгустившаяся тьма». Меня зовут Анна Джеффриз. — Не обращая внимания на молчание на другом конце провода, я спешно продолжала, с профессиональным напором (откуда только что взялось?): — Хотелось бы побеседовать лично с мистером Уиллером. Я не отниму у него много времени, от силы минут пятнадцать. В любой удобный для него день. Буду очень признательна.

— По-моему, особых проблем не будет… — Ну надо же, в голосе барышни зазвучало почти благоговейное удивление, будто я приглашала ветеринара на пробы в «Мирамакс».[17] — Оставьте номер вашего телефона, я передам его доктору, как только он освободится. Не сомневаюсь, он будет очень рад вам помочь.

Продиктовав номер, я вернулась на кухню, закурила и схватила блокнот. Теперь, когда передо мной забрезжил четкий путь к задуманному роману, записи вызвали тот самый утренний душевный подъем.

Я и часа не занималась разбором заметок, когда из прихожей донесся телефонный звонок. Отбросив в сторону ручку, я поспешила к аппарату.

— Алло?

— Это Анна Джеффриз? — раздался в ответ ровный мужской голос. Одинаково приятный и бесстрастный, это был голос человека, которому вы можете доверить судьбу ваших домашних любимцев с уверенностью, что он будет заботиться о них так же, как и о своих собственных.