Через несколько минут прошел проводник. Потом вернулся и Милев.

— Асен, вы что-то все-таки напутали. Ваше “лицо” не знает болгарского. У него международный билет до Стамбула. Проводник не хочет его проверять вторично. Ему неудобно. Он его запомнил — единственный пассажир-иностранец в этом купе.

— Гм, — произнес Ковачев.

— А не упустил ли Петев настоящего Богоева в Пловдиве? — спросил Милев.

— Да ну… не может быть. Богоев сидит в купе. Я хорошо помню его физиономию. А тот… который сошел в Пловдиве, Петев его упустил?

— Да, — ответил Милев, — Он взял единственное такси и исчез. А Петев пошел в городское управление давать телефонограмму.

На станции Свиленград

Как только поезд подошел к станции Свиленград, Ковачев, Милев и Пешо перешли в соседние вагоны и оттуда спустились на платформу. Среди немногочисленных пассажиров, сошедших с поезда, Богоева не было. Они зашли в помещение пограничной службы, представились дежурному офицеру, и он показал им паспорта пассажиров.

— В спальном вагоне едут две семьи из Западной Германии, три ирландца, один турок. В вагоне второго класса — один серб, один австриец и две девушки-чешки. Болгар нет, — сказал он.

— Посмотри, Милев, — обратился Ковачев к своему коллеге. — Разве это не одно лицо?

Рядом с фотографией Богоева он положил паспорт австрийского гражданина Дитмара Фогеля, торгового представителя из Вены.

Милев перелистал паспорт.

— “Въехал 12.08.63. Драгоман”, — проговорил он машинально.

— А сейчас мы ему поставим: “Выехал 14.08.63. Свиленград”, — добавил пограничный офицер.

— Нет, вы ему не поставите “выехал”, — решительно вмешался Ковачев. — Он не переедет границы.

— А на каком основании? — спросил пограничник. — Транзит в порядке.

* * *

Следствие по делу о попытке перехода границы Валентином Христовым Богоевым закончилось быстро. В Свиленграде он устроил ужасный скандал, хорошо разыграв роль европейца, возмущенного “варварскими порядками коммунистов”. И все на чистом немецком языке. Но по пути в Софию немного пообмяк. А когда ему для опознания устроили очную ставку с начальником отдела, в котором он работал, он вдруг перешел на болгарский язык и уже без уверток рассказал все, что интересовало органы государственной безопасности.

Завербованный прошлым летом “гостями” в Варне, он регулярно передавал иностранной разведке сведения, к которым имел доступ в плановой комиссии. Его намерением было покинуть Болгарию, зажить в “свободном мире”…

В начале августа ему поручили выкрасть важный документ со сведениями по добыче редких металлов. Обещали сразу же после этого организовать бегство из Болгарии.

Ему удалось выкрасть документ. Он воспользовался отсутствием начальника секретной службы, который был в отпуске.

“Вознаграждение” последовало быстро.

В воскресенье, 11 августа, он встретился на центральном вокзале с резидентом, который им руководил, и узнал от него, что в Болгарии будет проездом Дитмар Фогель, с которым Богоев поменяется ролями.

Тотчас по приезде в Софию Фогель сообщил ему по телефону место встречи. Фогель не знал, что попал по телефону к Стоянову, а Богоев и не подозревал, что о свидании в кафе “Прага” ему сообщил сотрудник министерства госбезопасности. Так или иначе встреча состоялась. В кафе Богоев только заприметил Фогеля. Он узнал его по слуховому аппарату для глухих и по трем ручкам в верхнем кармане пиджака. Фогель же узнал Богоева по серому костюму и журналу, который он листал, сидя за столиком.

Командировка в Русе была нужна Богоеву только для того, чтобы оттянуть на известное время розыски. От резидента он получил распоряжение купить себе билет второго класса до Димитровграда, который он должен был положить в карман плаща вместе с паспортом. Чемодан и сумка были ему переданы для Фогеля еще на вокзале, в воскресенье. Они были закрыты, и Богоев их не открывал.

Как было условлено с резидентом, Богоев отыскал Фогеля в вагоне, следующем непосредственно за вагоном первого класса. Сел в то же купе, рядом с Фогелем. Во время пути они не разговаривали. Но Богоев заметил, что у Фогеля точно такой же плащ, как и у него. Он знал, что у Фогеля в кармане находится билет до Стамбула и австрийский паспорт на имя Дитмара Фогеля, но с его, Богоева, фотографией.

На станции Пловдив, неожиданно для самого Богоева, Фогель надел его плащ, его шляпу, взял чемодан и сумку и сошел в последнюю минуту перед отправлением поезда.

Снова в кабинете полковника Панова

Перевалило за полночь. Полковник Панов утомленно потянулся, захлопнул папку и сказал:

— Все. Птичка в клетке. Ведь Фогель по-немецки значит птица?

— Пока только одна птичка, — отозвался Ковачев. — А другая порхает сейчас где-то.

— Ну, — сказал Панов, — поймаем и остальных.

Перевод с болгарского О. Киселевой

Дж. Б. Пристли

ГЕНДЕЛЬ И ГАНГСТЕРЫ

В лондонском Сити можно подчас услышать бесконечные пустые споры. Но спор, который в тот день затеяли два джентльмена, был уж совсем несуразный и смехотворный. Начнем с того, что они вообще не были знакомы и вдобавок вели спор в кабине лифта, застрявшей между этажами огромного здания неподалеку от Чип-сайда2.

Лифт работал без лифтера, и пассажиры сами нажимали кнопки. На последнем этаже, перед тем как лифту пойти вниз, в кабину вошел тощий, долговязый человек. Он представлял провинциальную компанию, известную под названием “Ладденстоллская кооперация”, и только что закончил свои дела в оптовой фирме “Гроссман и Дженкинс”, которая торговала тканями для сорочек. Лифт пошел вниз, но на следующем этаже остановился, и в кабину вошел второй пассажир — его почтительно провожал до дверей лифта сам управляющий компании “Юнайтед тропикал продактс”. Второй пассажир не отличался ни худобой, ни высоким ростом. Это был пожилой, но еще не старый джентльмен с полным, гладко выбритым лицом и наружностью, говорившей о сидячем образе жизни и о том, что он богат и что он американец: поглядишь на такого — и кажется, будто его бог знает сколько продержали в холодильнике. Он вошел в лифт, кивнул на прощание управляющему “Юнайтед тропикал продактс”, который закрыл за ним дверь, а затем, даже не взглянув на своего высокого тощего спутника, нажал кнопку первого этажа.

Лифт спустился на несколько метров, остановился на секунду, прошел еще метр-другой и застрял где-то между этажами. Американец сурово взглянул на кнопку первого этажа и нажал на нее вторично. Лиф г. не двигался.

— Вы как следует нажимаете? — спросил высокий с заметным йоркширским акцентом.

— Как следует, — последовал сухой ответ. Высокий на редкость длинным гибким пальцем надавил ту же кнопку, но тоже безуспешно.

— Убедились? — спросил с нескрываемой иронией американец своим низким, резковатым голосом.

— Убедился, — ответил второй пассажир, нимало не смущаясь. — Теперь вижу — где-нибудь заело. Может, попробуем немного подняться, а потом он пойдет вниз?

Американец кивнул и нажал кнопку верхнего этажа. Но лифт и не подумал двинуться с места. Снизу донесся чей-то голос, и пассажиры прижались носами к стеклянным дверцам и окликнули говорившего — тот не отозвался. Через минуту они услышали другой голос, более громкий и авторитетный, который обращался уже к ним.

— Налаживаем! — гремел голос. — Придется чуть-чуть обождать. Ничего не делайте, пока я вам не скажу. Вы меня слышите?

Они прокричали, что слышат.

— Порядок, — ответил голос. — Скоро починим. Американец и высокий джентльмен переглянулись.

— Хорош порядок, — заметил американец, недовольно выпятив нижнюю губу и став слегка похожим на огромного бледного младенца. — По-моему, это как раз непорядок.

— И вправду досадно получается, — согласился Гюркшнрец, которого звали Хебблтуэйт. Его, по-видимому, ничуть не раздражала эта задержка, и он поддакнул собеседнику из чистого дружелюбия. — Лифт старый, что поделаешь.

— Устаревшая система. Давно пора сменить. Подъемник совсем допотопный. Вы, англичане, во всем привержены старине. — Американец насмешливо поджал губу. — Хорошо, что хоть это не нью-йоркский Крайслер-билдинг3.

— Я сразу понял, что вы американец.

— И не ошиблись. — Он помолчал минуту, а затем с корректностью, присущей людям его типа, добавил: — Моя фамилия Онгар, сэр.

— А я — Том Хебблтуэйт.

— Рад познакомиться, мистер Хебблтуэйт, — сказал мистер Онгар с улыбкой.

Затем, точно вспомнив, что он лицо важное и значительное (а это легко можно было заметить), нахмурился, достал записную книжку, нахмурился еще больше и принялся разглядывать какие-то записи. Он углубился в свои заметки, а мистер Хебблтуэйт тем временем набил и раскурил трубку и теперь попыхивал ею с самым безмятежным видом. Последовало короткое молчание, а потом мистер Онгар, продолжая просматривать список намеченных встреч или что-то еще, стал тихонько насвистывать.

Мистер Хебблтуэйт прислушался и вдруг весело объявил:

— Хотите, я вам сейчас скажу, что вы насвистываете? — Мистер Онгар поднял глаза от записной книжки.

— Разве я свистел?

— Свистели, и я скажу вам что — а ведь, пожалуй, никто бы здесь не смог вам этого сказать, хотя в этом здании народу как сельдей в бочке.

— Что же я насвистывал?

— Мелодию из “Иуды Маккавея” Генделя, — торжествующе ответил мистер Хебблтуэйт.

Мистер Онгар сказал, что насвистывал это, сам того не замечая, но мотив, верно, засел у него в голове, и он просвистел еще несколько тактов. Неожиданно его широкое бледное лицо просияло.

— Знаете, вы правы, мистер… э… Хебблтуэйт! — вскричал он. — Это мелодия из “Иуды Маккавея”. Скажи мне кто-нибудь, что ее так легко узнают в лондонском Сити, я ни за что бы не поверил. Так вы знаете Генделя! Прекрасно! На мой взгляд, Гендель — величайший из всех музыкантов мира. Да, сэр, величайший! И вы хорошо знаете его оратории?

— Я-то? Еще бы! — отвечай мистер Хебблтуэйт. — Я ведь уже сколько лет состою в Ладденстоллском обществе любителей хорового пения, а кто у нас поет, знает Генделя назубок. Мы всего Генделя вдоль и поперек выучили.

— Превосходно! — одобрил мистер Онгар с улыбкой.

— Только надо вам сказать, — продолжал мистер Хебблтуэйт миролюбиво, но весьма назидательно, — вы фальшивите. Потому я с вами и заговорил об этом.

Мистер Онгар обиделся.

— Чем я могу гордиться, — проговорил он с важностью, — так это своим слухом, особенно когда речь идет о Генделе. Если этот мотив насвистывал я, то могу с вами спорить, что именно так он и звучит.

— Да я и двух пенсов за это не поставлю! — воскликнул йоркширец. — Вы фальшивите. И я вам скажу где.

Без лишних слов он приятным баритоном негромко запел свой вариант мелодии, отбивая при этом такт. Его собеседник покачал головой.

— Неверно. Не спорю, слушать вас приятно. Но это вовсе не из “Иуды Маккавея”. Не знаю, что я тогда насвистывал — я о чем-то другом думал, — но сейчас я вам просвищу этот мотив, и вы сразу поймете, где ошиблись.

Мистер Онгар с великой торжественностью собрал в трубочку свои пухлые губы и засвистел, похлопывая слушателя по плечу в такт.

Теперь мистер Хебблтуэйт покачал головой, причем весьма энергично. И вот эти два энтузиаста, повисшие в клетке между небом и землей, принялись жарко спорить, и вряд ли они отдавали себе отчет, где находятся.

Они наперебой старались поразить друг друга своей эрудицией. И так как оба не отличались скромностью, увлеклись настолько, что позабыли обо всем на свете.

— Говорю вам, — твердил мистер Хебблтуэйт, наклонившись к мистеру Онгару и похлопывая его по плечу. — Общество любителей хорового пения в Ладденстолле — пусть город наш и невелик — почище любого другого хора, а “Маккавея” мы уже исполняли трижды, и я его выучил от корки до корки и запомнил не хуже собственной фамилии.

— Вы еще не все обо мне знаете, — говорил в ответ мистер Онгар. — Перед вами Джеймс Старк Онгар, глава компании “Онгар тропикал продактс”. Только никому ни слова, я не хочу, чтобы здесь поднялся шум из-за моего приезда. Теперь, когда вам известно, кто я такой, скажу и другое: последние десять лет я выделяю немало средств на организацию фестивалей Генделя — величайших музыкальных фестивалей нашего века…

— А когда старик Джо Клоу — это наш хормейстер — велит тебе что-нибудь выучить, у него хочешь не хочешь, а выучишь. Без дураков. Когда мы исполняем ораторию, то поем не кое-как — мол, выйдет так выйдет, а нет — не надо. Мы разучиваем вещь на совесть, знаем се как свои пять пальцев. А исполняли у нас “Маккавея” не один, а целых три раза.

— …И еще вот что: у меня лучшее в мире собрание рукописей Генделя и его писем — лучшее не в Америке, а в мире. Вы беседуете с человеком, который отдает почти весь свой досуг и многие тысячи долларов музыке Генделя, с человеком, в чей дом поговорить о Генделе приезжают крупнейшие дирижеры. И уж если я насвистываю какую-нибудь мелодию Генделя, то она так и звучит.

Увлеченные своим разговором, они не заметили, как очутились на первом этаже, где швейцар и механик в спецовке открыли им дверцы лифта и пустились в пространные объяснения насчет поломки. Но Онгар и Хебблтуэйт только отмахнулись от них. Продолжая спорить, они вышли па улицу. Американца ждал большой наемный “роллс-ройс”. И туг у мистера Онгара возникло одно предложение.

— Послушайте, мистер Хебблтуэйт, — сказал он тоном человека, не привыкшего к возражениям. — Вы человек занятой. Я тоже — вы даже не представляете насколько. И все-таки это нужно проверить. У меня в номере лежит партитура “Иуды Маккавея” — только позавчера купил, партитура восемнадцатого века, огромный фолиант. Поедемте ко мне и проверим. Я не могу взяться за дела, не доказав вам, что вы ошиблись. Согласны?

— Лучше и не придумаешь, — ответил мистер Хебблтуэйт. — Прочтем эту мелодию, и, если я ошибся, можете обругать меня последними словами. Но уж будьте уверены, впросак я не попаду.

И они поехали в отель, один из самых роскошных отелей, о которых мистер Хебблтуэйт только слышал, но никогда не бывал. Зелено-золотое убранство и великолепие гостиницы произвели на него должное впечатление.

— А номер вам, наверно, обходится в копеечку, черт побери! — заметил он, когда лифт остановился и они вошли в апартаменты мистера Онгара.

— Кажется, это ваш лучший отель, — равнодушно заметил мистер Онгар. — Вполне удобно. И номер не слишком большой.

— И верно, не слишком, — иронически отозвался йоркширец. — Можно сказать, уютный уголок. Вроде небольшого городка. Конечно, недолго и заблудиться, да ведь проплутаешь-то всего каких-нибудь полчаса. Мистер Онгар провел гостя в зелено-золотую гостиную.

— Садитесь, мистер Хебблтуэйт, — пригласил он, и в голосе его тоже послышалась ирония. — Устраивайтесь поудобнее, сейчас я вам докажу, что это вы фальшивите. Вот партитура.

Он подошел к столу и взял с него большой переплетенный в телячью кожу том. И тут ему пришлось на время отвлечься от “Иуды Маккавея”, ибо как раз в ту минуту произошло нечто весьма неожиданное.

— Так-так-так! — воскликнул чей-то неприятный голос с оскорбительной издевкой.

В дверях, ведущих, по всей вероятности, в спальню, появились двое молодых людей; один из них прошел к двери в коридор, которую только что затворил мистер Хебблтуэйт, и занял перед нею сторожевой пост. Другой внезапно пролаял: “Руки вверх!” — и вытащил грозного вида пистолет. Мистер Онгар и Хебблтуэйт поступили, как им было велено, а молодой человек быстро и с отменной сноровкой ощупал их карманы и к своему удовлетворению убедился, что у этих двух джентльменов нет привычки носить при себе огнестрельное оружие.

Мистер Хебблтуэйт испытывал такое чувство, будто он персонаж какого-то фильма. Он не раз видел подобных молодчиков на экране ладденстоллского кинотеатра “Плаза”, куда в свободные вечера частенько водил миссис Хебблтуэйт. Его забавляли голливудские детективы, но он всегда считал, что в жизни такого не бывает. Теперь ему пришлось отказаться от этого убеждения. Молодые люди не позволяли усомниться в своей реальности, хотя и казались сошедшими с экрана. На них были яркие полосатые костюмы, умопомрачительные галстуки и сверкающие ботинки, и, по-видимому, они очень гордились столь роскошным нарядом. Они слегка походили на двух зловещих павлинов. Их надутое самодовольство не вязалось с их молодостью. Да и физиономии у них были потрепанные.

Из двух молодцов стоявший у двери производил менее отталкивающее впечатление, хотя был по внешности настоящим громилой. Второй же — пониже и с пистолетом — являл собою зрелище поистине мерзкое. Курчавые черные волосы, лицо бледное, почти зеленоватое, холодные маленькие глазки, кривой жестокий рот. Чем дольше смотрел на него мистер Хебблтуэйт, тем охотнее готов был простить Голливуду самые отчаянные трюки, которыми изобилуют детективные кинодрамы.

— Так-так-так… — снова затянул сей джентльмен, искривив рот еще больше. — Не ждали меня здесь встретить, мистер Джеймс Старк Онгар?

Он был недалек от истины. Онгар, казалось, и в самом деле не ждал.

— Ничего не понимаю. Кто вы такие?

Второй у двери хрипло захохотал.

— Да просто двое парней, тоже вот путешествуем, мистер Онгар, — сообщил он в явном восторге от собственного остроумия.

— Я сам займусь ими, Сэм, — сказал молодой человек пониже и почернее, бросая на сообщника предостерегающий взгляд.

Затем он подошел вплотную к мистеру Онгару и уставился на него с издевательской ухмылкой.

— Я открою вам один маленький секрет, мистер Онгар. И преподнесу вам большой сюрприз. Я — Чарли Банетти.

Мистер Онгар чуть не подпрыгнул.

— Банетти! — ахнул он. — Что вам здесь надо?

— Что же, разве нам нельзя прокатиться? — спросил мистер Банетти. осклабившись. И, встав в позу, он продолжал театральным тоном: — Вы меня не знаете, так ведь? Но вы обо мне слышали, так ведь? Ну а я о вас знаю все. Знаю, что решили очищать большой бизнес от гангстеров. И заправляет всем этим сам мистер Джеймс Старк Онгар. Но с Чарли Банетти так запросто не расправишься, заруби это себе на носу, старый болван. Я взял да и прикатил тем же пароходом, что и ты, — устроил тебе сюрприз Мы здесь тоже кое-что почистим, и я сам этим займусь.

— Хорошо сказано! — восхитился охранявший двери Сэм. Он от всей души наслаждался происходящим.

— Ни с места! — приказал мистер Банетти.

— Послушайте-ка, — обратился к нему мистер Хебблтуэйт, решив, что больше нельзя оставаться в стороне. — Может, вы все-таки уберете эту штуку?

Мистер Банетти едва удостоил его презрительного взгляда.

— Он, знаете, может выстрелить, — серьезно продолжал мистер Хебблтуэйт. — А у нас в стране, если не умеешь с этими штуками обращаться, недолго и на виселицу попасть.

Мистер Банетти скорчил язвительную гримасу, по-страшнее всех прежних. Она была так ужасна и свирепа, что, наверное, от нее заныли мышцы. Он холодно уставился на мистера Хебблтуэйта своими маленькими глазками.

— Вешают, вот как! Да тебя-то кто спрашивал? Молчал — и помалкивай дальше.

С этими словами он придвинулся к мистеру Хебблтуэйту и с издевкой одним пальцем выдернул из жилета его галстук.

— Кончай шутить, приятель, не то я тебя так двину, что ты вообще позабудешь, в какой ты стране.

Он ткнул мистера Хэбблтуэйта пистолетным дулом в живот.

— Марш в спальню! — приказал он. — Поворачивайся живей!

Мистер Хебблтуэйт очутился в спальне, и дверь за ним захлопнулась. Он давно уже не испытывал такого бешенства. Методы мистера Банетти привели его в ярость. Особенно шуточка с галстуком. Ни один житель Ладденстолла не потерпел бы такого с собой обращения, не позволил бы какому-то наглому проходимцу, да еще из Америки, безнаказанно себя оскорблять. Мистер Хебблтуэйт оглядел комнату, но, как пи был прелестен этот роскошный зелено-золотой уголок, его вид не доставил йоркширцу ни малейшею удовольствия. Окно спальни выходило во внутренний дворик, выложенный белыми плитками. Пожарной лестницы поблизости не было. Конечно, в комнате имелось с избытком всяких звонков и кнопок, и мистер Хебблтуэйт пробовал нажимать одну за другой, но, как видно, он недооценил мистера Банетти. Все звонки были приведены в негодность, и спальня оказалась отрезанной от всего мира.

Вторая дверь из спальни вела в поистине царскую ванную, ускользнуть из которой можно было разве через сточные трубы.

Мистер Хебблтуэйт огляделся и выработал план действий. С виду узник казался теперь спокойным, но в душе по-прежиему бушевал. Ладденстоллец, без сомнения, заметил бы этот гнев.

Мистер Хебблтуэйт начал действовать. Он нацарапал что-то на листке бумаги, захватил из ванной кусок мыла, сунул его в карман и забарабанил в дверь гостиной. По-видимому, стук рассердил мистера Банетти, ибо скоро он распахнул дверь и спросил, чертыхаясь, в чем дело.

— Выпустите меня отсюда, — попросил мистер Хебблтуэйт.

— Ах вот как! — вскричал мистер Банетти в лучших голливудских традициях. — Выпустить его! Что придумал! Ну, слушай, дубина стоеросовая, сиди там и не рыпайся — тогда тебя никто не тронет. Иначе держись. Скажи спасибо, что в тебе сразу видно деревенщину, а у меня правило: с деревней не связываться, потому и неохота вышибать из тебя дух. Не лезь сюда, пожалеешь.

— Ладно, только ведь как получается, — примирительно начал мистер Хебблтуэйт. — Я пришел сюда с мистером Онгаром, мы поспорили с ним и решили выяснить, кто прав, а для этого надо заглянуть в одни поты, они у него здесь лежат. Давайте мы с ним разберемся, и дело с концом, а тогда вы занимайтесь чем хотите. Времени у вас это почти не отнимет, и с мистером Онгаром вы легче поладите, когда у него такая забота с плеч спадет.

— И думаешь, мы тебя после этого выпустим? — с сарказмом спросил мистер Банетти. — Мы что, по-твоему, малые дети? Не беспокойся. Посидишь здесь сколько надо.

— Да ничего я не думаю, — искренне признался мистер Хебблтуэйт. — Просто хочу уладить этот спор. А потом я вернусь сюда, если вам так охота.

— Вернешься, будь уверен, — мрачно заявил мистер Банетти и бросил через плечо: — А он не врет, Онгар?

— Не врет, — уныло ответил мистер Онгар. — Мы спорили об одной партитуре и пришли сюда выяснить, кто из нас прав.

— Видите ли, — смиренно продолжал мистер Хебблтуэйт, обращаясь к гангстеру, — я записал мелодию здесь на листке бумаги, как я ее помню. Я только загляну в партитуру — и все, а потом, если у меня верно, отдам бумажку мистеру Онгару, а если не прав — выброшу ее, и дело с концом. Ну что тут такого? А мистер Онгар успокоится, когда мы с ним уладим свой спор, и будет вас слушать повнимательней.

— Нас он будет слушать внимательно. Сдается мне. так он никого в жизни не слушал, — отвечал мистер Банетти, растягивая слова, и затем пренебрежительно добавил: — Ладно, глядите.

Мистер Хебблтуэйт подошел к столу, раскрыл толстую партитуру в телячьей коже, потом посмотрел на бумажку, которую достал из кармана.

— Ну, кто бы поверил, черт возьми! — воскликнул он с огорченным видом. — Вы были правы, мистер Онгар, а не я. Выброшу я эту чепуху, не то вы прочтете и только надо мной посмеетесь.

И он подошел к открытому окну и вышвырнул в него бумажку. Снизу донесся стук, словно бумажка внезапно обрела вес и обо что-то ударилась.

— Видите, — кротко молвил мистер Хебблтуэйт, приближаясь с раскрытой партитурой в руке к мистеру Банетти, — не знаю, любите ли вы музыку, но вот эта мелодия… — И он протянул мистеру Банетти партитуру.

Гангстер невольно взглянул па поты, и тут мистера Хебблтуэйта, простака, сменил человек молниеносных действий — значит, можно носить очки и служить в кооперативном обществе и все же, когда надо, проявлять отменную находчивость; не зря, видно, сержант уэст-йоркского полка Хебблтуэйт отличился в боях на Сомме и был награжден медалью. В мгновение ока мистер Банетти лишился пистолета и отлетел назад — так его стукнули увесистым старинным фолиантом.

— Держите, — мистер Хебблтуэйт швырнул пистолет мистеру Онгару. — И не спускайте глаз со второго.

Затем мистер Хебблтуэйт снял очки и обратился к мистеру Банетти, который с трудом приходил в себя.

— Вот что, парень, — начал он строго, — слушай меня внимательно. Надо кое в чем разобраться. А вы, мистер Онгар, не вмешивайтесь. Следите за вторым. Ну-ка, милок, посмотрим, кто кого.

Гангстер был не из робкого десятка и, понаторев в бесчисленных передрягах, умел пускать в ход кулаки. Однако при всей своей молодости он явно уступал мистеру Хебблтуэйту как противник в боксе — ночные кутежи и пристрастие к выпивке давали себя знать. Кроме того, и у мистера Хебблтуэйта тоже было позади немало жизненных переделок, он тоже умел, если надо, постоять за себя, и вес у него был больше и руки подлиннее… Схватка длилась не более пяти минут, но мистеру Банетти досталось изрядно.

— А теперь, парень, я взгляну на твой галстук! — прогремел мистер Хебблтуэйт.

Гангстер вновь отлетел назад, а мистер Хебблтуэйт бросился на него и так дернул за ни в чем не повинную ленточку, что шелк лопнул и часть галстука осталась у йоркширца в руке. Честь Ладденстолла была спасена.

Тем временем Сэм, невзирая на пистолет мистера Онгара, решил, очевидно, что хватит сидеть сложа пуки. Но на его беду дело приняло неожиданный оборот: дверь позади Сэма внезапно отворилась, и, прежде чем он решился на отчаянный шаг, а его хозяин приплел в себя, на пороге появилось четверо — заместитель управляющего, два швейцара и великан полицейский. Следуя традициям старомодного острова, где поныне царит узость во взглядах на люден вроде мистера Банетти, полицейский обошелся весьма недружелюбно с приезжими особами и не замедлил препроводить их куда надо.

— И все же я в толк не возьму, — заметил мистер Хебблтуэйт, когда все уладилось, — что им здесь понадобилось?

Он с удовольствием попыхивал ароматной сигарой необычайной длины. Мистер Онгар вынул изо рта такую же.

— Мне думается, это новый вид гангстеризма, — медленно проговорил он. — Банетти знал, что я возглавляю борьбу с гангстерами. Мы пытаемся очистить от них деловые сферы. Если бы он вынудил меня здесь, в Лондоне, подписать чек, то получил бы изрядный куш и вдобавок поставил меня в глупейшее положение. Чек у него был заготовлен, оставалось поставить мою подпись. Они бы связали нас, получили в банке деньги — и поминай как звали. Вечером они были бы уже не здесь, а где-нибудь в Париже или Берлине. Я очень признателен вам, мистер Хебблтуэйт, что вы опрокинули их планы.

— Да, этого малого погубило, что он дернул меня за галстук, — задумчиво отозвался мистер Хебблтуэйт.

— А как получилось, что сюда явились швейцары и полицейский? — спросил мистер Онгар. — Вы покричали кому-нибудь из спальни?

Йоркширец усмехнулся.

— А и вправду ловко вышло, хотя, признаться, я не очень рассчитывал на успех. Когда мы сюда пришли, я выглянул в окно и заметил внизу застекленную веранду. Я написал записочку, что, мол, в этой комнате творится неладное, и выкинул ее в окно. Я обернул в нее кусок мыла, и она прилипла. Я решил так: либо этим куском пробьет стекло, либо кто-нибудь услышит, как стукнуло. Так оно и вышло. А из спальни кидать было бессмысленно — там пустой двор, записку бы никто не заметил. Мистер Онгар воздал должное хитроумной операции и торжественно воззрился на собеседника.

— Мистер Хебблтуэйт, — начал он таким тоном, словно предлагал тост в его честь на званом обеде, — вы именно тот человек, который нам нужен в “Тропикал продактс”. Назовите свои условия.

— Сколько раз я слышал такое же вот в кино! — закричал в восторге мистер Хебблтуэйт. — И всегда думал: ерунда, так не бывает. И надо же, черт возьми, чтоб такое случилось со мной. Спасибо большое, мистер Онгар, только я не могу к вам перейти. Я именно тот человек, который нужен Ладденстоллской кооперации. Что таить, не мешало бы получать жалованье побольше, но лучше вы им об этом просто напишите.

— Я очень вам обязан, — сказал американец, начиная, по-видимому, целую речь.

Мистер Хебблтуэйт прервал его:

— Вы, я вижу, хотите как-то меня отблагодарить и не знаете как. Вы еще у нас задержитесь? Ладно. Обещайте мне приехать на концерт ладденстоллского хора, когда мы будем исполнять “Мессию”, услышите настоящего Генделя, и, если наше пение придется вам по душе, раскошельтесь, внесите в пашу казну кругленькую сумму. Нам это не помешает.

— Непременно, — подхватил мистер Онгар. — Я не замедлю это сделать.

И вдруг он ехидно улыбнулся.

— Однако не забудьте, что сфальшивили вы, а не я, когда свистели “Маккавея”.

Мистер Хебблтуэйт так и подскочил.

— Ну нет, черт побери! Даже не думайте. Я сказал это лишь для того, чтобы бросить в окно записку. Взгляните, — продолжал он, поднимая с пола партитуру. — Напойте еще раз — и посмотрим, кто прав.

Оба разом засвистели, и тут мы с ними и расстанемся.

Перевод с английского Н. Явно

Анджей Збых

СЛИШКОМ МНОГО КЛОУНОВ

1

Парень осторожно присел на краешек стула. Коричневая тенниска, разорванная на плече, грязные джинсы. Бинт толстым слоем закрывает лоб и подбородок. Когда он вошел и поздоровался, голос его показался инспектору знакомым. И эти покрасневшие, припухшие глаза Ольшак как будто уже видел.

— Вы, кажется, хотели что-то сообщить? — сказал инспектор. — Мне принесли содержимое ваших карманов. Итак, слушаю.

На столе лежали удостоверение личности, военный билет, пропуск в бассейн и несколько мятых денежных купюр. Ольшак отодвинул все в сторону, оставив только ту бумажку, которая его интересовала. Обрывок бумажной салфетки с полустершимися карандашными каракулями: “Солдатская, 22, девятый этаж”. Удивительное совпадение! Впрочем, совпадение ли? Именно на девятом этаже этого дома жил Конрад Сельчик. Ольшак с большим удовольствием спросил бы напрямик, чей это адрес, но сначала необходимо выслушать, что скажет сам парень.

— Меня зовут Войцех Козловский, — начал было тот, но, увидев клочок салфетки на столе, невольно сделал движение рукой, как будто хотел притянуть его к себе; ладонь застыла на полпути.

— Курите? — Инспектор протянул ему сигареты. Козловский жадно затянулся.

— Вы чудом избежали смерти, — Ольшак повторил слова поручика Малека.

“Увидишь парня, который родился в рубашке, — сказал Малек. — Звонили из “Скорой помощи”: он уже пришел в себя, хочет говорить именно с тобой. Вот его документы и все, что было в карманах”. Поручик положил на стол бумаги. Инспектор хотел было возразить, что у него нет времени, что пусть Малек сам допросит этого парня, но на глаза ему попался обрывок салфетки с адресом.

Малек рассказал следующее.

…Толпа валила на пригородный перрон, когда подошел варшавский экспресс. Началась давка, так как с варшавского многие пересаживаются на щецинский, и люди бегут сломя голову. Когда по вокзальному радио объявили, что щецинский поезд пришел без опоздания, тут и закричал этот парень. Хотя трудно поверить, что в таком шуме можно было услышать чей-нибудь крик. Парень упал прямо под колеса маневрировавшего на соседних путях паровоза. Очевидцы думали, что от него осталась кровавая каша, но, когда дым рассеялся, увидели, что парень лежит между рельсами, вжавшись лицом в землю. Или у него удивительная реакция, или он просто счастливчик. Приехали “скорая помощь” и милиция, хотя последней там нечего было делать. Однако милицейская машина еще не успела отъехать, как объявился свидетель с варшавского экспресса, который утверждал, что парня столкнул с перрона мужчина в сером габардиновом пальто. Хотя свидетель и не исключал несчастного случая, так как Козловский шел по краю платформы, где спешащие люди энергичнее, чем следует, работают локтями, тем не менее милиция решила проверить это заявление.

Пострадавший пробыл в больнице два дня, но легкие царапины не представляли опасности, и врачи разрешили ему поговорить с инспектором Ольшаком. И вот он протягивает руку к измятой бумажке и отдергивает ее, как бы испугавшись, что инспектор заметит это движение. Ему ведь ничего не угрожает, его ни в чем не подозревают, он сам явился к Ольшаку. Откуда же этот испуг в глазах?..

— Почему вы хотели говорить именно со мной? — спросил Ольшак.

— Так ведь мы с вами знакомы, пан инспектор, — сказал Козловский. — Вы не помните?

Инспектор все еще не мог вспомнить, где он видел эти глаза. Как будто недавно, но, пожалуй, не в связи с делом Сельчика. Ольшак не любил действовать наобум, однако на этот раз решился.

— Вы знали Конрада Сельчика?

На мгновение парень смешался, на лице его опять отразился испуг. Значит, это имя ему знакомо.

— Я не знаю, о ком вы говорите, — ответил он наконец. У него были длинные нервные пальцы, и инспектор видел, что они дрожат.

— Вернее, это имя мне что-то напоминает, — поправился Козловский. — Где-то я его слышал, но не помню где. А почему вы спрашиваете?

Парень боялся, это Ольшак видел прекрасно.

— Что же случилось на вокзале? — Инспектор переменил тему, зная, что к прежней он еще успеет вернуться.

— Я упал с платформы, — ответил Козловский. — Потом потерял сознание.

— Вы знаете, кто вас столкнул?

Опять минутное замешательство.

— Может, кто и столкнул. Была такая толчея… — И вдруг он выпалил: — Я ведь просил свиданья не из-за этого, я хотел признаться…

— В чем?

— В совершенном преступлении, — официально закончил фразу Козловский.

— Совесть вас замучила?

— Может быть, и совесть. Просто я не могу иначе.

Ольшак посмотрел на него внимательно. За последние десять лет не раз к нему вот так же приходили и признавались в своей вине. Это были разные люди, и держались они по-разному. Однако не часто случалось, чтобы кто-нибудь хватался за признание, как утопающий за соломинку.

— Продолжайте.

Козловский внезапно успокоился, заговорил сухо и монотонно. Было заметно, что он успел приготовиться к исповеди. Он признался, что десятого мая, то есть четыре месяца назад, проник в частный магазин Антония Спавача на Варминской улице. Потом сообщил подробности. В магазин вела дверь со двора, которая запиралась на засов и висячий замок. Двор никем не охранялся. С замком он справился легко, просто подобрал ключ, а засов выломал “фомкой”. Из магазина вынес товар на сумму — Козловский на минуту задумался — около двадцати пяти тысяч злотых. Заграничные кофты, немного бижутерии, дамские сумочки, всякие синтетические мелочи.

Заполняя протокол допроса, инспектор подумал, что это дело, должно быть, вела районная прокуратура, так как он не помнил такой кражи.

— Что вы сделали с похищенными вещами?

Снова замешательство.

— Продал, пан инспектор… разным, ну, на толкучке…

— Вы работаете?

Инспектора больше интересовал сам Козловский, нежели подробности грабежа четырехмесячной давности.

— Время от времени. Два года назад меня выгнали из политехнического института, немного работал в частной мастерской у Махулевича, сейчас у Боленги… Выпускаем брошки…

— Живете с родителями?

— Нет, живу тут у одной… Это не моя девушка, пан инспектор. Она разведенная, я только снимаю у нее комнату.

— Значит, утверждаете, что ограбили магазин Антония Спавача? Совершали еще какие-нибудь преступления?

— Нет, пан инспектор, клянусь богом, больше за мной ничего такого…

— Повторяю вопрос, — голос Ольшака звучал теперь официально и холодно. — Почему вы решили признаться?

— Совесть замучила, — повторил как эхо Козловский слова инспектора.

— А не страх? — Ольшак сказал это так тихо, что Козловский мог и не услышать, однако он услышал и отвел глаза.

Ольшак склонился над бумагами.

— Подпишите.

Козловский с трудом встал и поставил свою фамилию внизу листа.

— А теперь вы свободны, — сказал Ольшак. — Если, конечно, ничего больше не хотите мне сказать.

Именно такой реакции и ожидал инспектор. Козловский опустился в кресло, лицо его было мертвенно-бледным.

— Что? — прошептал он. — Я свободен? Но почему?

— Вы свободны, — повторил инспектор. — Мы сами найдем вас. Ведь вы не намерены скрыться?

— Я… скрыться? — Козловский продолжал сидеть.

— Возьмите свои документы. — Ольшак отодвинул в сторону обрывок салфетки. Сделал он это демонстративно, может, даже чересчур демонстративно.

— Я совершил преступление! — Козловский почти кричал. — Меня нужно посадить в тюрьму.

— Это решаем мы. Признание еще не служит доказательством вины. Мы проведем следствие.

— Какое еще следствие?! Я украл и хочу понести наказание. Или вы не понимаете? — взорвался парень. Он закрыл лицо ладонями. Бинт, очевидно, не очень старательно наложенный, сполз ему на глаза.

— Хватит! — гаркнул Ольшак. — Успокойся!

Козловский осторожно поправил бинт и посмотрел на инспектора как обиженный ребенок. Ольшак вдруг вспомнил, где он его видел, и сердце подпрыгнуло к горлу.

— Говори, чего ты боишься?!

— Я не боюсь, — прошептал парень. — Только посадите меня.

— Говори правду или отправляйся домой.

— Я сказал правду, — бормотал Козловский. — Я украл… Вы понимаете, я сам признаюсь…

Еще мгновение, и он бы расплакался. Ольшак поднял двумя пальцами клочок бумаги и громко прочитал записку. Затем, помолчав, добавил:

— Милиция, мой милый, это такое учреждение, которое многое знает. Или ты думаешь, нам о тебе ничего не известно? Это твой адрес?

— Нет, — прошептал парень.

— Не стоит врать, правда? А чей?

— Одной девушки, пан инспектор. Я познакомился с ней в кафе, и она записала, где живет…

— Как зовут девушку?

Козловский задумался. Пауза была слишком длительной для того, чтобы ответ показался правдоподобным.

— А где ты познакомился с Конрадом Сельчиком? — спросил Ольшак.

— Я только фамилию слышал. А может, читал в газете. Да, наверное, это тот самый, который покончил жизнь самоубийством.

— На этой бумажке, — раздельно сказал Ольшак, — записан адрес Сельчика. А ты говоришь, что не знал его.

— Я не был с ним знаком, пан инспектор, честное слово, может быть, когда и встречались, а может, что-то слышал…

Ольшак встал и наклонился к Козловскому.

— Он бросился с балкона накануне происшествия с тобой. Или ты тоже хотел покончить счеты с жизнью? Все вранье сначала до конца. Ты знаешь, что за ложные показания тебя могут привлечь к ответственности? Подумай: тебе лучше самому сказать правду, чем услышать ее от меня.

Парень взглянул исподлобья, поправил бинт, потом нашарил в кармане платок и высморкался. Ольшак вернулся к столу.

— Вы задержаны на сорок восемь часов, — сказал он официально. — Вашу дальнейшую судьбу решит прокурор.

Спрятав обрывок салфетки в ящик стола, инспектор приказал увести Козловского.

Почему он его задержал? С Ольшаком часто случалось, что он действовал импульсивно и не всегда мог аргументировать свои решения. Начальник уголовного отдела майор Керч, который был моложе Ольшака, по крайней мере, лет на десять, решил бы не задумываясь: “Выпустить, проверить, присмотреться”. А теперь он, безусловно, спросит: “Опять интуиция, капитан Ольшак?” Про себя же подумает: “Стареет инспектор!” И вернется к делу о краже в ювелирном магазине, расследование которой тянется уже второй месяц без заметных результатов.

А чем занимается в это время хорошо сработавшаяся группа капитана Ольшака, в которую входят такие способные люди, как поручик Кулич и старший сержант Марыся Клея? Эта группа выясняет причины самоубийства магистра экономики Конрада Сельчика. Почему Ольшак не закрывает дело? Опять какие-то осложнения? А есть ли они на самом деле? Человек выбросился с девятого этажа дома на Солдатской улице, оставив записку. Графологи утверждают, что она написана рукой Сельчика. “Прошу никого не винить. Умираю, так как это наилучший выход”. Вроде бы все ясно…

— Чего ты хочешь? — спросил его на днях Керч. Они перешли на “ты” года два назад, когда Ольшак нашел убийцу таксиста Гжеляка. Это был его самый большой успех.

— Хочу, — сказал Ольшак, хотя знал, что не сможет переубедить начальника уголовного отдела, — хочу выяснить несколько существенных деталей…

Инспектор посмотрел на мятый обрывок салфетки, найденный у Козловского, и расправил его на столе.

2

Ольшак сидел напротив майора Керча, читавшего следственные документы, и старался припомнить все странные, как он считал, подробности, связанные со смертью Конрада Сельчика.

Итак, 4 сентября, то есть три дня назад, в 1.15 ночи с балкона нового дома на Солдатской улице выбросился магистр экономики Конрад Сельчик тридцати трех лет, холостяк. Милиция, вызванная по телефону дворником, прибыла через двенадцать минут. Около трупа находилась невеста Сельчика Иоланта Каштель. Девушка была в полуобморочном состоянии, ее с трудом удалось оторвать от тела. Когда через несколько минут приехал поднятый с постели Ольшак, несколько жильцов дома вышли во двор, однако подойти близко никто из них не решился, ибо зрелище было действительно не из приятных. Бывают разные смерти, многое приходилось видеть Ольшаку, но такое… Дом заселили недавно, строители не разобрали еще подсобных помещений, где хранились всякие инструменты и материалы. Сельчик, упав с девятого этажа, ударился головой о пологую крышу инструменталки и потом уже рухнул на бетонные плиты двора, недалеко от песочницы. Удар был сильным — ботинок с ноги самоубийцы отлетел почти на двадцать метров. Милиция составила акт, сфотографировала труп и отправила его в морг. Врач “Скорой помощи” занялся Иолантой Каштель, а следователи поднялись на девятый этаж.

Сельчик жил в однокомнатной квартире под номером 34, дверь была закрыта изнутри на задвижку и цепочку: цепочку пришлось распилить ножовкой, задвижку подняли без труда. Обычная однокомнатная квартира: комната — восемнадцать квадратных метров, ванная, кухня. В глаза сразу бросился необыкновенный порядок, царящий в помещении. Очевидно, Сельчик был педантичен буквально до последней минуты. В комнате стояли тахта под пестрым покрывалом, стеллажи с книгами, расставленными по разделам и алфавиту, стол, два кресла и стул, все как будто минуту назад вычищенное и протертое. На столе — ничего, кроме последнего письма самоубийцы и старательно вымытой пепельницы, никаких, абсолютно никаких предметов, которые бы находились не на своем месте. Посуда в шкафчике, аккуратно развешанные полотенца в ванной, туалетные мелочи на подзеркальнике.

Тот же самый идеальный порядок инспектор Ольшак застал, когда пришел сюда на следующее утро. Только белый порошок покрывал мебель, стол, трубку телефона, с которых оперативная группа снимала отпечатки пальцев. Собственно, для такого очевидного случая это была простая формальность. Но ведь еще вчера, прежде чем он получил результаты дактилоскопии и прежде чем начались допросы, Ольшак сказал, что сам берется за расследование.

Как всегда, он поддался первому впечатлению: эта удивительная чистота в квартире, этот порядок поразили его. Инспектор не мог представить себе человека, который сначала старательно убрал комнату, а потом выбросился с девятого этажа.

Ольшак сел в глубокое кресло и принялся за осмотр ящиков стола. В среднем лежала рукопись неоконченной докторской диссертации. Первый раздел содержал рассуждения, которые покойный кандидат в доктора назвал “Типичные ошибки, или Магия статистики”. Рукопись пестрела научными терминами, но можно было понять: Сельчик хотел показать, что в поле зрения экономики порой не попадают отброшенные как статистически незначительные, интересные факты о работе мелких предприятий, в то время как выяснение этих нетипичностей может иметь в отдельных случаях решающее значение. Одним словом, покойного интересовали нетипичные факты и случаи, которые обычно в статистических таблицах фигурируют в рубрике “И другие”. Ольшак подумал, что в этом что-то есть, и выдвинул следующий ящик… Он нашел две — три открытки с поздравлениями, письма от бывших друзей-студентов, не содержащие ничего существенного, письма от какой-то родственницы из Варшавы и несколько старых фотографий. На одних были изображены, по всей вероятности, родители Сельчика и он сам в студенческие времена. На других — веселые компании на улицах, на пляжах, в море. И ни одной фотографии, ни одной открытки от девушки — это сразу бросалось в глаза. Как будто самоубийца перед смертью уничтожил все, что говорило бы о его личной жизни. Была еще здесь старательно перевязанная папка с документами: диплом, несколько свидетельств о наградах и премиях, копия договора с ГТИ — Государственной торговой инспекцией, где Сельчик работал. Мало, страшно мало. Ольшак перевидал на своем веку столы многих людей и знал, сколько бумаг, мелочей и безделушек накапливает человек за свою жизнь.

Позже, когда инспектор осмотрел рабочий стол Сельчика в ГТИ, он обнаружил то же самое. Папки со служебными бумагами, которыми Сельчик занимался в последнее время, черновые записи отчетов ревизий. Из них явствовало, что Сельчик добросовестно и серьезно относился к своей работе, никому не давал поблажек, и можно было даже считать, что принимал во внимание самые незначительные мелочи. В обоих столах — и дома, и на работе — все как бы специально было приготовлено для постороннего. Ольшак не мог себе представить человека, который в любую минуту может открыть ящик стола и сказать: “Смотрите!” Но с Сельчиком обстояло именно так.

В домашней библиотеке книги по философии, экономике, истории и политике. Ни одной повести, ни одного журнала. Корзина для бумаг совершенно пуста. В степном шкафу висят два костюма, на нижней полке — три пары черных полуботинок (только черные, одного и того же фасона). Ни много ни мало, именно столько, сколько должен иметь молодой мужчина со средним достатком.

Инспектор прохаживался по квартире, стараясь обнаружить хоть что-нибудь такое, что выделялось бы на фоне этого почти музейного порядка. Напрасно. И только когда Ольшак уже собрался уходить, он вдруг почувствовал какое-то смутное беспокойство, словно в этой квартире не хватало чего-то действительно очень важного. Ольшак остановился посреди комнаты, в которой царила абсолютная тишина, даже с улицы не доносилось ни звука. Он взглянул на свои часы и вдруг догадался. Да, да, в квартире Сельчика не было часов! Можно, конечно, не иметь будильника, но у магистра экономики должны быть хотя бы наручные часы!

Это была первая деталь из тех, которые позднее так усложнили следствие.

Ольшак вышел на балкон. Собственно, это была узкая лоджия, идущая вдоль всего этажа и разделенная кирпичными перегородками. Трудно было предположить, что кто-то, держась за перегородку, мог перейти с одной лоджии на другую. Хотя, если в стену вбить крюк…

Размышления эти были чисто теоретические и неизвестно почему приходили в голову инспектора. Ведь Сельчик оставил записку: “Прошу никого не винить”, а графологи установили, что эти слова собственноручно вывел на бумаге бывший магистр.

Лоджия была такой же чистой и прибранной, как и квартира. Может, именно поэтому Ольшак сразу заметил на блестящем каменном полу окурок. “Французская сигарета”, — отметил про себя инспектор. Он поднял окурок, завернул его в бумажку и спрятал в карман. Очевидно, Сельчик стоял здесь ночью с последней сигаретой. Неужели он курил “Галуаз”, которые продаются по тридцать злотых за пачку в гостиницах “Орбиса”4? Нужно проверить. Итак, Сельчик выкурил эту сигарету, затоптал ее каблуком и кинулся вниз, написав предварительно записку, которая ничего не объясняет. В конце концов люди не кончают с собой без всякого повода, а если такое и случается, он, инспектор Ольшак, не может этого понять.

Допросы свидетелей он вел вместе с Куличем. Проходили они несколько хаотично, без всякого плана, ибо такового еще и не было, а мелкие, как говорится, зацепки появились гораздо позже.

Первой допрашивали Иоланту Каштель. Она только что возвратилась из морга. Девушка поставила у стены чемоданчик с вещами Сельчика и закурила.

— Почему он сделал это, пан инспектор?

Она была очень интересной, эта Иоланта Каштель. О таких говорят: “Яркая блондинка”. Неизвестно почему Ольшак отметил это про себя. Похоже, у нее сильный характер.

— Я видела его, — продолжала Каштель. — Меня просили опознать. Он лежал на досках, а я смотрела на его пальцы… У него были очень длинные пальцы.

Она раздавила окурок в пепельнице, встала и подошла к окну.

— Чем я могу быть вам полезна, пан инспектор?

Рассказывала она быстро и охотно. Ольшаку было знакомо такое состояние: она еще долго будет говорить о Сельчике. Каждый факт, еще вчера несущественный и пустяковый, станет теперь важным и значительным.

— Я познакомилась с ним четыре года назад, — сказала она. — Не так уж давно, а мне кажется, что прошла целая вечность. Я работала тогда еще машинисткой в управлении мастерских по ремонту электроприборов, и только три месяца назад меня перевели на должность секретарши директора. Я стала девушкой Конрада. Мы хотели пожениться. Конрад тщательно подсчитал — он всегда все тщательно подсчитывал, — что свадьба состоится в этом году. Он должен был защитить докторскую и попробовать перебраться в Варшаву. Кроме того, мы откладывали деньги на квартиру.

— Но ведь Сельчик недавно получил однокомнатную.

— Он хотел большую, — сказала Иоланта. — Я ведь снимаю комнату. Два месяца назад я выиграла по лотерее — “сирену”. Сначала мы хотели продать ее, но так приятно было ездить по воскресеньям за город.

— У вас есть машина? — удивился Ольшак.

В конце концов это было единственным их развлечением.

Конрад много работал, объясняла девушка. Она даже обижалась на него, ведь нужно же время от времен): развлечься, посмотреть на людей. Однако Сельчик был тщеславен, хотел занимать высокую должность. Он принадлежал к тем людям, которые любят лезть “наверх”, но в течение последних пяти лет он ни на шаг не продвинулся по службе, и это его страшно угнетало.