— Тебе, наверное, показалось. Так о чем же мне попросить вселенную?

— Не знаю. О настоящей любви?

— Твою мать! Тебе первым делом нужны деньги, мне — любовь, хотя вообще-то от собственных денег я бы тоже не отказалась, ну и вдобавок ко всему мне бы хотелось лучше справляться с работой в саду. Чего же еще можно желать кроме денег, любви и творческих способностей?

— Мира во всем мире?

— Если бы у всех были деньги, любовь и творческие способности, не было бы необходимости просить о мире во всем мире. Так, ладно. Да, я хочу любви. Я хочу Марка. Слушай, а что будет, если эта книга попадет в руки Бобу и он попросит у космоса, чтобы я любила его больше, чем Марка?

— Наверное, настанет конец света, — предположила я.

Часы показывали восемь. Молний я больше не видела, а Кристофер так до сих пор и не пришел. Мобильного телефона у него не было, и я хотела уже звонить его отцу, но передумала. Вместо этого я сидела и некоторое время изучала схему вязания тапочек. Потом набрала три петли, с которых надо было начинать боковую часть тапочки, и провязала один ряд. На это у меня ушла примерно минута. В следующем ряду нужно было прибавить одну петлю, и мне пришлось сходить наверх за книжкой «Учимся вязать», чтобы внимательно рассмотреть рисунок и разобраться, как это делается. Потом я сварила себе кофе и попыталась прибавить петлю. У меня ничего не получилось, я все распустила и начала набирать петли заново. Прекрасная серебристо-голубая шерсть уже становилась потрепанной и неопрятной. Я отрезала испорченный конец нити и начала все сначала.

Как же это было похоже на мой чертов роман! Все, что я когда-либо для него придумывала, сначала казалось отличной идеей, но потом мне в голову приходила другая «отличная идея», и от прежней приходилось отказываться. И как, интересно, я собиралась ввернуть в роман все эти эзотерические книги? Ну хорошо, работа над статьей действительно может пойти на пользу моей героине — ей будет чем заняться, придется выйти из дома, пообщаться с людьми, — но как передать с помощью формата блокнота, что она собирается что-то написать, а не просто так читает всякую чепуху? И как изменится жизнь героини после того, как она прочтет все эти книги? Она придет к выводу, что наука сильнее иррационального или же наоборот? А какой-нибудь третий вариант тут возможен? Я вздохнула и снова распустила то, что успела связать. Кристофера все не было, а я проголодалась.

Я совершила налет на банку с мелочью, надеясь, что там завалялась пара фунтов: тогда я смогла бы купить себе на обед рыбу с картошкой вместо того, чтобы грызть бутерброд из черствого хлеба с фасолью. Но в банке обнаружились только однопенсовые и двухпенсовые монетки, и тащить все их в рыбный ларек мне было стыдно. Если сейчас придет Кристофер и спросит, как он это любит делать, что у нас сегодня на обед, я, пожалуй, взорвусь от злости! А почему бы ему самому хоть раз не подумать о том, что мы будем есть? В конце концов я пообедала хлебом с фасолью, запив его очень крепким кофе. Все то время, пока я ела, передо мной на столе лежал открытый «Второй Мир». Мне было ужасно любопытно прочесть новую книгу Ньюмана, тем более что на обложке у нее был отзыв Ви. Может, все-таки это она прислала мне предыдущую книгу? Чтобы узнать, мне придется с ней связаться, но как же это сделать?

Беша обедала вместе со мной. Каждый вечер я клала ей в миску сухой корм и небольшую порцию собачьих консервов. Она мигом проглатывала консервы, а потом вытаскивала передними зубами один-единственный кусочек сухого корма — печеньку размером с маленькую гальку, относила ее в коридор, подбрасывала в воздух, каталась на ней и только после этого съедала — хрум-хрум! — с таким звуком, каким озвучивают на радио чьи-то шаги по гравию. Затем она возвращалась, брала следующий кусочек — и так продолжалось целую вечность. Иногда она эту печеньку «закапывала», конечно, не по-настоящему, ведь земли у нас дома не было, но она инстинктивно проделывала те простейшие движения, которые обозначали «закапывание». Завершался этот ритуал тем, что Беша подталкивала воображаемую землю носом и накрывала печеньку слоем почвы. Она делала это очень старательно, и в глазах у нее появлялось такое задумчивое выражение, будто она представляла себя героиней в какой-нибудь собачьей истории.

Пока мы с Бешей ели, чайки за окном кричали свое «эк-эк» и одинокий ветер медленно кружился в вальсе, спускаясь по ступенькам Браун-Хилл, а потом летел дальше, через весь город, пока не достигал наконец реки, где его ожидали партнеры по танцу — корабли, и тогда он замирал от восторга, и в воздухе раздавался легкий звон.

«Второй Мир» состоял из двух частей. В первой части, которая называлась «Основные положения Второго Мира», кратко рассказывалось о том, что после конца времен все мы будем возрождаться снова и снова и попадать в мир, созданный точкой Омега, которая, в свою очередь, образовалась из Энергии. Вторая часть под заглавием «Путешествие Героя», похоже, была многим обязана Джозефу Кэмпбеллу и Карлу Юнгу. Ньюман ссылался то на одного, то на другого. В одном месте он написал так: «То, что Юнг называл „коллективным бессознательным“, я называю точкой Омега, хотя, конечно, у меня есть возможность использовать теорию Фрэнка Типлера, чтобы выдвигать новые гипотезы относительно сознательной бесконечной субстанции, из которой возникают архетипы. Внутри точки Омега все мы — плагиаторы, мы все распознаем основополагающие архетипы и используем их в своих драматических историях и снах — неважно, вымышленных или нет. Возможно ли такое, что точка Омега сама придумала все основные сюжеты, чтобы показать нам, как надо жить и как жить не надо? И когда на одной из многочисленных Дорог Приключения нам встречается Мудрый Старец, что если за его обличьем скрывается она, точка Омега?»

Доводы Ньюмана были мне знакомы. Жизнь — это чертовски сложный квест, говорил он, а вы — герой этого квеста. Цель жизни — пройти квест до конца. А чтобы это сделать, необходимо разобраться, что именно вам нужно отыскать где-нибудь в далекой пещере, вооружиться, отправиться в путь, найти пещеру и добыть ту самую вещь. Любое препятствие на вашем пути — это чудовище. Как все просто! Никому и в голову не придет, что пещера может обернуться зубастым влагалищем или что ты провалишь все дело из-за каких-то там смеющихся птиц! Так или иначе, Ньюман не объяснял (и даже не признавался в том, что никакого объяснения у него не было) свой главный парадокс. Он не писал, как разобраться в том, герой ты или чудовище. Ведь кто-то должен быть чудовищем, иначе непонятно, почему остальные — герои. Вместо того чтобы решать эту проблему, Ньюман посвятил много времени критике греческой трагедии, которую он называл «порочной», и модернизма, который представлялся ему «жалким». Самым удивительным было его прочтение «Царя Эдипа». Эдип у него не был символом проклятия, которое накладывают на человека знание и желание, но являлся, в терминах Ньюмана, провалившимся проектом, прерванным квестом с надписью «игра окончена». Чтобы конец получился по-настоящему счастливым, Эдипу следовало умереть, родиться заново и начать с чистого листа. Вот только обидно было бы обнаружить, что это ты — чудовище, и вступить в борьбу с самим собой: монстру все же лучше находиться где-то вовне, чтобы ты мог его убить и двигаться дальше до тех пор, пока не отыщешь сокровище и принцессу и не достигнешь просветления, и уж тогда добро пожаловать на Путь к Совершенству. Его непонимание трагедии было настолько глубоко, что мне захотелось немедленно написать кому-нибудь возмущенное письмо. Но кому можно было об этом написать? Только Роуэну. Я вздохнула.

А не бросить ли мне писательскую профессию — вот на какую мысль навела меня книга Ньюмана. Большая часть из того, что он говорил о стандартной повествовательной структуре квеста, комедии и рыцарского романа, была правдой: даже дзен-роман, который я читала для «Орб букс», был пронизан жаждой перемен и стремлением героев жить лучшей жизнью. Сначала главные персонажи мечтают вырваться со своего острова, но потом понимают, что, оставшись там, смогут достичь просветления и отбросить все желания, — и парадоксальным образом начинают хотеть именно этого. Любое повествование — это рассказ о том, что люди стремятся изменить свою жизнь к лучшему, но затем все их мечты разбиваются: либо главный герой сам все портит раз и навсегда, либо перемены на некоторое время откладываются из-за родителей главного героя, ну или кого-нибудь еще, кто их заменяет. Единственное, что требуется от вас, говорила я писателям, приезжавшим на мои семинары, — поймать одну из этих нитей, завязать ее в узел, расположить в центре повествования и потом добавить уже столько других нитей, сколько душе угодно, так чтобы в конце концов сплетенная из них ткань выглядела цельной. Когда я говорила это, я думала о свитерах в технике фер-айл,[32] которые когда-то вязала Либби, и даже показывала писателям-призракам фотографии этих вязаных узоров, чтобы они лучше уяснили мою мысль. Мои ученики вечно смеялись над свитерами и кофтами с гигантскими снежинками и оленями, и все мы чувствовали себя одной большой семьей.

Закрыв книгу, я снова сварила себе кофе и съела еще один мандарин. Сверху внутри у него был мини-мандаринчик: будто большой мандарин произвел на свет свое подобие, пока рос на дереве. Где же Кристофер? Наверное, все-таки надо было давно позвонить его отцу. У чайника лежала та самая банковская ведомость с незаработанными авторскими отчислениями. Я терпеть не могла подобные письма: в них ничего невозможно было понять, и денег там тоже не было. Иногда в таких письмах говорилось, что три экземпляра моей книги продалось в ЮАР и еще одиннадцать — в Канаде. Ух ты! Будто мне и без того не из-за чего было раскиснуть. Но в конце концов я все-таки распечатала конверт: я всегда это делала, надеясь убедиться по крайней мере в том, что хотя бы одна из моих книг не принесла издательству убытков. Когда я достала из конверта лист бумаги, мне сразу же стало ясно, что это никакая не ведомость с незаработанными авторскими отчислениями. В руках я держала уведомление о перечислении денег из моего литературного агентства. «Арлекин энтертейнмент», значилось в верхней части листа. «Ј28000, комиссия агентству Ј2800. Итого переведено на счет: Ј25200».

— Что за херня? — прошептала я.

Если это было правдой — а это не могло быть правдой, — то получалось, что я могла пойти на улицу и съесть там рыбу с картошкой, могла купить себе столько мандаринов, сколько душе угодно, могла в субботу захватить с собой к Либби букет цветов и бутылку вина, могла купить себе какой-нибудь одежды, могла починить машину, да бог знает сколько всего могла! Если это было правдой, то мне больше не стоило волноваться по поводу билетов в Лондон на мартовское заседание редколлегии. А еще можно было купить себе новую ручку. Положить денег на телефон. Снова подключить почтовый аккаунт. Заплатить за квартиру на несколько месяцев вперед и, может быть, наконец-то начать хоть иногда высыпаться. Можно было свозить мать и Тэза куда-нибудь отдохнуть. Им приходилось постоянно перезакладывать дом, чтобы помогать Тоби, и, хотя иногда Тэз зарабатывал неплохие деньги продажей своих картин, бывали месяцы, когда он сидел без гроша. Можно было все-таки слетать в Грецию и даже купить себе перед этим купальник. А еще наконец-то можно было сесть за роман и, ни на что не отвлекаясь, спокойно его дописать. Может, мне бы даже удалось снять себе небольшой кабинет, чтобы днем работать там, а не в библиотеке. Но, вероятнее всего, это были пустые мечты. Никаких денег, вероятнее всего, не было. Хотя вообще-то я ведь и в самом деле встречалась с Фред, и она наобещала мне золотые горы — просто я ей тогда не поверила.

В тот год, когда началась Национальная лотерея, я была в Брайтоне — писала там дипломную работу. По выходным я обычно ездила в Лондон, чтобы бесплатно обедать у матери, да и к тому же зимой там было теплее. Тэз говорил, что лотерея — это пустая трата времени и налог на оптимизм, но мы с матерью обе купили себе билеты первого тиража. Перед этим мы потратили почти целый день на то, чтобы спланировать, как мы распорядимся миллионами, которые наверняка выиграет одна из нас. Мы представляли себе огромные дома с бассейнами, путешествия и все, что принято себе в таких случаях представлять. Но еще приятнее было рассуждать о том, что часть выигранных денег мы раздадим. Мать говорила, что откроет женский приют с дизайнерской мебелью и кучей дорогой косметики. А я говорила, что найду студентку, которая, как и я, пишет диплом, но не имеет ни карьерных перспектив, ни денег, ни собственного жилища, и отдам ей сто тысяч фунтов. К тому моменту когда я перебралась в Дартмут, я уже много лет не приобретала лотерейных билетов, но не уставала удивляться, почему люди бросаются их скупать именно под конец розыгрыша, дожидаясь джекпота. Конечно, если ты и так миллионер, то особой разницы между пятью миллионами и одним для тебя нет. Однако, по-моему, во всех остальных случаях миллион — сумма более чем достойная. Но почему же тогда я сама ни разу не купила билет?

Я поднялась к себе в кабинет и зашла на сайт банка, ни на секунду не позволяя себе поверить в то, что это могло быть правдой. Но это все-таки было правдой: в графе «бизнес-счет» значилось Ј22340 — видимо, до перевода денег я ушла на этом счету в минус, но теперь долг был покрыт. Я перевела немного средств на личный счет, чтобы погасить долг и на нем, ну и чтобы иметь кое-какие карманные деньги. Когда с этим было покончено, на бизнес-счете лежало пятнадцать тысяч и еще около пяти — на личном. У меня еще никогда в жизни не было такого количества денег. Я оплатила через «ПэйПал» почтовые услуги своего провайдера, а затем положила небольшую сумму на телефон и смогла наконец получить сообщения от моего агента о том, что деньги поступили и их переводят мне на счет. Он писал, что волнуется, потому что я так и не ответила на его письма о предложении написать очередную книгу, и спрашивал, не сержусь ли я на него за то, что он сам подписал за меня контракт. Еще он интересовался, не стоит ли нам встретиться и обсудить наши нынешние и будущие проекты.

Я собралась было написать ему ответ, но тут снизу кто-то начал скрестись, сердито и настойчиво. Беша часто нечаянно закрывалась в ванной и потом скребла когтями дверь, чтобы я пришла и выпустила ее. Но когда я подошла к ванной, дверь оказалась открытой: Беши там не было. Я спустилась на первый этаж и обнаружила ее спящей на диване, а скребущиеся звуки стихли.

Рэй Брэдбери

Генрих девятый

— Вот он!

Два человека подались вперед. Вертолет вместе с сидящими в нем людьми наклонился. Линия берега стремительно приближалась.

— Нет. Только камень с пятнами мха.

Летчик поднял голову. Это был сигнал, что вертолет идет вверх, разворачивается и быстро улетает. Меловые утесы Дувра исчезли. Они неслись над зелеными лужайками, подаваясь вперед и назад, гигантская стрекоза, пожелавшая обозреть подданных зимы, уже посеребривших свои торчащие травинки.

— Стоп! Здесь! Снижаемся!

Вертолет пошел вниз. Стала видна трава. Второй человек с ворчаньем толкнул в сторону прозрачный верх вертолета и, словно его самого требовалось смазать, осторожно спустился на землю. Он побежал. От ветра у него тотчас перехватило дыхание, замедлив бег, он с усилием выкрикнул:

— Гарри!

Его крик заставил бесформенную кучу впереди на склоне приподняться и пуститься наутек.

— Я ничего не сделал!

— Это не полиция, Гарри! Это я! Сэм Уэллес!

Старик впереди побежал медленнее, потом остановился, застыв на круче над морем, придерживая длинную бороду обеими руками в перчатках.

Сэмюэл Уэллес, задыхаясь, с трудом подтащился и встал сзади, но не дотронулся до Гарри, опасаясь, что тот обратится в бегство.

— Гарри, дурень набитый. Сколько недель я гоняюсь за тобой. Боялся, не найду.

— А я боялся, найдешь.

Гарри, глаза которого были плотно закрыты, теперь открыл их, со страхом взглянув на свою бороду, перчатки, а потом и на своего друга Сэмюэла. Так они и стояли здесь, два совсем седых старика, закоченев от холода, в декабрьский день на голом каменистом склоне. Они так давно знали друг друга, столько лет, что понимали друг друга с полувзгляда. И потому их уста и глаза были схожи. Они могли быть умудренными годами братьями. Разве что в человеке, только что отделившемся от вертолета, было нечто слегка необычное. Под его темной одеждой угадывалась явно неуместная здесь пестрая гавайская спортивная рубашка. Гарри старался не глядеть на нее.

В этот момент, как бы то ни было, глаза обоих увлажнились.

— Гарри, я прилетел предупредить тебя.

— Не стоит. Почему ты думаешь, что я прячусь? Сегодня последний день?

— Да. Последний.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Они стояли и думали об этом.

Завтра Рождество. А сегодня днем в канун Рождества уходят последние корабли. И Англия, одинокая каменная скала в необозримой морской стихии, станет мраморным монументом самой себе, где только дождь будет оставлять свои следы, а мгла окутывать своей пеленой. Завтра только чайки будут владеть островом. И мириады бабочек-данаид устремят в июне свой порхающий полет к морю.


Если моему терьеру дают кусок черного сухаря в момент, когда он не голоден (я слыхал и о других подобных примерах), то он сначала швыряет его и треплет, точно это крыса или другая добыча; потом он несколько раз катается по сухарю, как по падали, и наконец съедает его. Похоже на то, что ему нужно придать куску воображаемый вкус; чтобы добиться этого, собака действует по привычке так, как будто сухарь — живое существо или имеет запах падали, хотя она лучше нас знает, что это не так.
Чарльз Дарвин, «Выражение эмоций у человека и животных»


Гарри, неотрывно глядя на линию прибоя, сказал:

Около десяти часов вечера раздался телефонный звонок. Это был Джош.

— Что, к заходу солнца все набитые дурни отчалят отсюда?

— Ты не могла бы приехать к папе? — попросил он. — Кристофер тут, и он не в себе.

— Похоже, дела обстоят так.

Так вот где он.

— Страшные дела. А ты, Сэмюел, прилетел умыкнуть меня?

— Что случилось? — спросила я. — Почему он не в себе?

— Полагаю, что-то вроде этого.

— Милли переселяется к папе. Ты можешь приехать?

— Полагаешь? О Господи, Сэм, неужели ты не узнал меня за пятьдесят лет? Разве ты не мог догадаться, что я хотел бы остаться последним человеком во всей Британии, хотя нет, ей больше подходит называться Великобританией.

— Да, конечно. Увидимся.

Последний человек в Великобритании, думал Гарри, Господи, внемли! Он звонит. Это большой колокол Лондона доносится все время сквозь моросящие дожди до того странного дня и часа, когда последний, самый последний, кроме одного, обитатель покинет этот отеческий холм, эту тронутую умиранием зелень в море холодного света. Последний! Последний.

— Сэмюел, слушай. Моя могила готова. Я не хочу оставлять ее.

Я заправила машину, купила две бутылки антифриза и, вылив одну из них в радиатор, поехала по полосам в Тотнес. Мои руки, совсем не похожие на большие мужественные ручищи, нарисованные на бутылке с антифризом, пахли автомобильным двигателем. Ночью по полосам вообще можно ехать очень быстро, потому что там кромешная темнота, и огни встречных машин видны за много миль. Правда, следует остерегаться ночных животных и пешеходов с фонариками. Но в тот раз я не разгонялась. Я ехала с такой скоростью, с какой обычно езжу днем. Стояла прекрасная ночь, чистое черное небо было усеяно тысячами звезд. Конечно, все звезды, которые я видела, давным-давно умерли, если только мы не жили во Втором Мире. А в таком случае какими бы они были сейчас? Снова живыми? Придуманными кем-то? Фоном для героических путешествий давно умерших людей? Впрочем, в ту ночь не так уж и много я размышляла о звездах. По ночам на полосы из-за деревьев с обочины выскакивали барсуки. Я подумала: интересно, каково это — оказаться в семье барсуков? Если бы сейчас у меня сломалась машина и я заползла к ним в нору, они бы меня приняли? Очень может быть, что в конечном итоге Кристофер и его семья забудут, что ждали меня. Но я, конечно, туда приеду и уж как-нибудь все улажу. Кристофер будет рад, что я пришла ему на помощь, он увидит в этом драматическое проявление моей любви, а потом я расскажу ему про деньги и про то, что теперь мы можем перебраться на ферму, и тогда он обрадуется еще больше. Вдруг я почувствовала, что мне катастрофически не хватает воздуха: пришлось даже съехать на обочину и остановить машину. Я выключила фары и несколько секунд просидела в полной темноте. И тут мне стало ясно: я не буду говорить ему про деньги. Скажу, что получила немного, самую малость. А остальное содержимое своего счета оставлю в секрете. Никакой фермы не будет.

— Кто положит тебя в нее?

— Я сам, когда придет время.

Отец Кристофера Питер жил в Тотнесе в просторной квартире над принадлежавшим ему вегетарианским кафе. Джош все еще обитал на отцовском чердаке, в безупречно квадратной комнате, с бесконечными стеллажами, где стояли тщательно подобранные по высоте книги, ударной установкой и идеально чистым письменным столом, на котором лежал один лишь белоснежный ноутбук. Остальная квартира занимала два этажа, на обоих — покрытые лаком и застеленные коврами деревянные полы, и еще очень много всего — украшения на стенах, растения, скульптуры, а теперь, приехав, я обнаружила тут еще и арфу, очевидно принадлежавшую Милли: она возвышалась посреди похожей на пещеру бордовой гостиной.

— Кто засыплет тебя землей?

Дома был только Питер. Он провел меня внутрь через кафе и теперь стоял рядом с арфой, растерянно запустив пятерню в копну своих кудрявых седых волос. Он уже поблагодарил меня за визит, а теперь спрашивал, рассказал ли мне Джош, что тут произошло.

— Ну, прах покроется прахом. А ветер поможет. О Господи! — вырвалось у него против воли. Он был изумлен, почувствовав, как слезы льются из его моргающих глаз. «Что мы здесь делаем? К чему все это прощание? Почему последние корабли в Ла-Манше, а последние самолеты улетели? Куда подевались люди, Сэм? Что случилось? Что случилось, Сэм?»

— Только в общих чертах, — ответила я. — А где Кристофер?

— Ну, — сказал Сэм Уэллес тихо, — все просто, Гарри. Климат здесь плохой. И всегда был таким. Никто не решался говорить об этом, поскольку тут ничего не поделаешь. Но теперь Англии конец. Будущее принадлежит… — Они одновременно посмотрели в сторону Юга.

— Они уже в больнице. Джош повез Кристофера на машине.

— Проклятым Канарским островам?

— В больнице?

— Самоа.

— Кристофер поранил руку. По-моему, довольно серьезно.

— Как же?..

— Бразильскому побережью?

— Ударил кулаком по стене.

— Не забывай о Калифорнии, Гарри.

Питер отвел глаза и коснулся арфы.

Оба чуть улыбнулись.

— Милли тоже уехала.

— Калифорния. Все эти шуточки. Ничего себе веселенькое местечко. И все же, ведь живет же сейчас миллион англичан между Сакраменто и Лос-Анджелесом?

Я уже ничего не понимала.

— И еще миллион во Флориде.

— Тоже в больницу?

— И два миллиона на другом конце света, в Австралии и Новой Зеландии, лишь за последние четыре года.

— Нет. Просто уехала. Не знаю куда.

Называя цифры, они согласно кивали головами.

— Но ведь она вернется?

— Я не знаю.

— Знаешь, Сэм, человек говорит одно, а солнце другое. И человек поступает согласно тому, что его шкура велит его крови. А та в конце концов указывает: на Юг. Она твердит об этом уже две тысячи лет. Но мы предпочитали ничего не слышать. Человек, впервые загоревший на солнце, подобен влюбленному вновь, знает он о том или нет. В результате он обосновывается под каким-нибудь чужим роскошным небом и, обращаясь к слепящему свету, молит:

Он пожал плечами, и, казалось, все его тело вдруг обмякло, будто на пол опустили мешок, из которого только что вытряхнули все содержимое. Прошло еще несколько секунд, прежде чем он сказал:

«Побалуй меня, о Бог, побалуй немножко».

— Тебе, наверное, стоит тоже поехать к ним в больницу?

Сэмюэл с восхищением покачал головой. «Продолжай в том же духе, и я не умыкну тебя».

— Наверное, да. Вы тут справитесь?

— Нет, солнце могло избаловать тебя, Сэмюэл, но вовсе не меня. Хотел бы, чтобы так было. Правда в том, что одному здесь совсем не весело. А что, может, останешься, Сэм, будет старая компания, ты и я, как когда-то в детстве, ну?

— Думаю, это надолго: в травматологии всегда очереди. В прошлый раз, когда я возил туда Джоша с его ногой, мы пробыли там часа три. Я забыл спросить, есть ли у них мелочь для автомата. Джош всегда очень много пьет, когда волнуется.

Он по-дружески крепко поддел Генри под локоть.

Питер еще некоторое время рассказывал, как долго можно простоять в очереди на рентген и как они с Джошем еле дождались рентгена в прошлый раз, строил предположения, будет ли ночью очередь короче, чем днем, и еще говорил, что Кристофер теперь не сможет работать из-за сломанной руки. Все это время он держал руку на арфе и однажды провел пальцем по одной из струн — так нежно, что она не издала ни звука.

— Господи, ты заставляешь меня думать, будто я предаю короля и отечество.

— Что же все-таки произошло? — спросила я, когда он наконец замолчал.

— Нет. Никого ты не предаешь, ведь тут никого нет. Когда мы были совсем мальчишками, кто мог подумать, что в один прекрасный день обещание вечного лета разбросает англичан по всему свету?

— Наверное, мальчики сами тебе расскажут. Кристофер расскажет. Я нисколько не удивлен, но очень устал от всего этого и уже не в силах что-либо понять.

— Я всегда был мерзляком, Гарри. Слишком много лет напяливал на себя слишком много одежек, а в ведерке оставалось лишь чуть-чуть угля. Слишком много лет первого июня на небе не показывалось даже голубой полоски, первого июля не было и намека на запах сена и вообще на сухой день, а зима начиналась первого августа. И так год за годом. Я не могу больше выносить этого, Гарри, просто не могу.

— Он в последнее время какой-то несчастный… — поделилась я.

— Да тебе и не нужно. Вы достойны, все вы заслужили этот долгий покой на Ямайке, в Порт-о-Пренсе и Пасадене. Дай мне руку. Снова обменяемся крепким рукопожатием! Это величайший момент в истории. Ты и я! Мы переживаем его!

— Он все время какой-то несчастный, — махнул рукой Питер. — И всегда таким был, даже когда его мать еще была жива. Она звала его Иа-Иа. Наверняка он тебе об этом не рассказывал. Может, у всех в семье есть свой Иа-Иа. Однажды, когда…

— Да, с Божьей помощью.

Но Питер не закончил фразу, он снова вздохнул и еще раз коснулся арфы.

— Теперь послушай, Сэм. Когда вы приедете и обоснуетесь на Сицилии, в Сиднее или в Нейвл-Ориндж, Калифорния, расскажи об этом газетчикам. Они могут упомянуть о тебе в газете. А учебники истории? Разве не должно там быть полстранички о тебе и обо мне, о последнем уехавшем и последнем оставшемся? Сэм, Сэм, у меня сердце разрывается на части! Но крепись! Будь тверд! Это наша последняя встреча.

— Пойдем достанем из кассы немного мелочи, — сказал он. — Возьмешь с собой.

Тяжело дыша, со слезами на глазах они оторвались друг от друга.

— Теперь, Гарри, не проводишь ли меня до машины?

Мы спустились в кафе, где пахло хорошим кофе и выпечкой из цельносмолотой муки. Рядом с кассой была доска информации, на которой рекламировались обычные для Тотнеса вещи, а также висели объявления о сдаче жилья и поиске соседа. На стене был еще какой-то плакат, приглашавший на лекцию, которая должна была состояться через несколько недель. Лекция называлась «Как преуспеть во Втором Мире?». А выступающим значился некто Келси Ньюман. Что? Келси Ньюман приедет в Тотнес? У меня появилось такое чувство, будто меня преследуют. Я зажмурилась и снова открыла глаза: плакат висел на прежнем месте. Я перестала смотреть на него и сосредоточилась на Питере, который вынул из кассы пять однофунтовых и несколько пятидесятипенсовых монет и пересыпал их мне в ладонь. Еще несколько часов назад это показалось бы мне целым состоянием. Теперь же это была просто мелочь для автомата.

— Нет. Боюсь этой штуковины. В такой мрачный день мысль о солнце может заставить меня вскочить в вертолет и улететь вместе с тобой.

— Мег, — Питер посмотрел мне в глаза. — Можно, я попрошу тебя кое-что передать от меня Кристоферу?

— Разве это плохо?

— Конечно.

— Плохо! Как же, Сэм, ведь я должен охранять наш берег от вторжения. Норманны, викинги, саксы. В грядущие годы я обойду весь остров, буду нести караульную службу, начиная от Дувра, затем к северу, огибая рифы и возвращаясь назад через Фолкстон.

— Я…

— Уж не Гитлер ли вторгнется, приятель?

Повисла долгая пауза, во время которой Питер смотрел в окно. Мимо прошла женщина, одетая в длинную черную юбку и серую вязаную шаль. Когда она скрылась из виду, он снова взглянул на меня.

— Он и его железные призраки вполне могут.

— А впрочем, нет, не надо ничего передавать.

— А как ты будешь воевать с ним, Гарри?

— Меня не затруднит, — заверила я его.

— Ты думаешь, я один? Нет. По пути на берегу я могу встретить Цезаря. Он любил эти места и потому проложил одну или две дороги. По ним я и пойду, прихватив лишь призраки отборных завоевателей, чтобы их убоялись недостойные. Ведь от меня будет зависеть, призвать или не призвать их, что выбрать, а что презреть в проклятой истории этой страны?

— Нет-нет. Я хотел передать ему, что сожалею о случившемся и надеюсь, что рука у него уже не болит, но, честно говоря, я ни о чем не сожалею и надеюсь, что рука у него отвалится. Так, ладно, я ничего не говорил. Прошу тебя, не бери в голову.

— Да. Да.

И последний англичанин повернулся лицом к северу, потом к западу, потом к югу.

Питер всегда был таким мягким и так беспокоился за своих сыновей! Я никогда еще не слышала от него ничего подобного.

— И когда я увижу, что все в порядке, от замка здесь до маяка там, услышу орудийную пальбу в заводи Ферта, когда обойду всю Шотландию с видавшей виды убогой волынкой, то каждый раз в канун Нового года, Сэм, буду спускаться вниз по Темзе и там до конца дней моих, да-да, это я, ночной дозорный Лондона, стану обходить старинные церковные колокольни, повторяя про себя вызванивание колоколов. Об апельсинах и лимонах поют колокола церкви Сент-Клемент. Не знаю, не знаю, подпевает колокол на Ле-Боу. Звонкий голос церкви Сент-Маргарет. Гудение колокола собора Сент-Пол. Сэм, я заставлю веревки колоколов плясать для тебя, и, надеюсь, холодный ветер, став теплым на юге, коснется седых волосков в твоих загорелых ушах.

— Я понимаю, — сказала я. — На вашем месте я бы тоже не стала ни о чем сожалеть.

— Я буду вслушиваться, Гарри.

Он нахмурился.

— Так слушай же дальше! Я буду заседать в палате лордов и палате общин и вести дебаты, где-то тратя попусту время, а где-то и нет. Буду вспоминать там, как горстка людей осчастливила чуть ли не все человечество, чего не бывало во веки веков. А еще буду слушать старые шлягеры и всякие там литературные предания. А за несколько секунд до Нового года я взберусь наверх и вместе с мышкой на Биг-Бене услышу, как он возвещает Новый год.

— Правда?

И конечно, когда-нибудь не упущу случая посидеть на Скуиском камне.

— Да. Сожаление — это последнее чувство, которое у меня бы возникло. Я очень надеюсь, что Милли скоро вернется.

— Ты не посмеешь!

Мы посмотрели друг на друга, и, думаю, он понял, что я говорю искренне.

— Не посмею? Во всяком случае, положу на то место, где он был, пока его не переправили на юг, в Саммерс-Бэй. И вручу себе что-нибудь вроде скипетра, замерзшую змею, погребенную под снегом где-нибудь в декабрьском саду. И водружу на голову бумажную корону. И назовусь свояком Ричарда, Генриха, изгоем, доводящимся родней Елизаветам, Первой и Второй. Один в безжизненной пустыне Вестминстера, где и Киплинг не вымолвит словечка и история лежит под ногами, одряхлевший, а может, и свихнувшийся, разве я, монарх и подданный, не могу сподобиться провозгласить себя королем этих туманных островов?

— Что преступного в возрасте? — спросил он. — Если женщина намного моложе мужчины, все начинают говорить, что он с ней только ради секса, а она с ним ради денег. Возраст покупает красоту. Но я не богат, а Милли не красавица. — Он едва заметно покраснел. — Для меня она, конечно, красавица, но таких, как она, не фотографируют для журналов.

— Можешь, и кто тебя осудит?

Он вздохнул и продолжил.

Сэмюэл Уэллс снова стиснул его в объятиях. Затем оторвался от него и почти побежал к ожидавшему его вертолету. Полуобернувшись назад, он крикнул:

— Может, тебе удастся заставить его перестать называть ее «двадцатипятилетней официанткой»? Тем более что ей двадцать восемь, и она окончила консерваторию. Милли работает в кафе только для того, чтобы помогать мне, черт возьми. И еще, передай ему, пожалуйста, чтобы он больше сюда не приезжал. Мне его сегодня хватило с лихвой.

— Боже правый! Мне только сейчас пришло в голову. Ведь тебя же зовут Гарри. Какое королевское имя!

Он снова остановился и тяжело вздохнул.

— Неплохое.

— Прости, что я уезжаю.

— Нет, этого, конечно, говорить нельзя. Я сам как-нибудь с ним поговорю. Мне очень неловко, Мег, столько тебе наговорил. Непростительно.

— Солнце простит всех, Сэмюел. Езжайте туда, где оно.

— Все в порядке, честное слово, — заверила я его. — Я знаю, что Кристофер — не самый простой на свете человек. Просто я думала, что все дело во мне.

— Но простит ли Англия?

— Англия там, где ее народ. Со мной остается ее прах. С тобой, Сэм, отправляется ее молодая кровь и плоть с красивой загорелой кожей. Уходи!

— Храни тебя Бог.

— Дело не в тебе. Он всегда был таким.

— И тебя тоже, тебя и твою желтую спортивную рубашку!

Я обнаружила Джоша сидящим на скамейке перед входом в травматическое отделение торбейской больницы. На нем были бледно-голубые брюки-клеш, черная футболка и серая кофта на молнии: казалось, ему дали роль студента в больничной драме об опасности наркотиков, скейтбординга или сектантства. Волосы у него были такой же длины, как у меня, но завязаны сзади в хвостик. Я села с ним рядом и стала чистить себе мандарин. Протянула половину Джошу, но он помотал головой.

Ветер дул со страшной силой, и, хотя оба просто надрывались от крика, никто из них больше ничего не слышал. Они помахали друг другу, и Сэмюэл втащил себя в эту машину, которая загребала воздух и улетела, похожая на большой белый летний цветок.

— Ну что? — спросила я.

И последний англичанин остался один, задыхаясь от рыданий, громко жалуясь самому себе:

— Он там. Все никак не остынет.

— Гарри! Ты ненавидишь перемены? Ты против прогресса? Ты же видишь, разве не так, в чем причина всего этого? Эти корабли, и реактивные лайнеры, и обещание погоды, подтолкнувшее людей к отъезду? Я понимаю, — говорил он, — я понимаю. Как могли они противиться, если после бесконечного ожидания оказались в преддверии вечного августа? Да, да!

— Мда.

Он рыдал, скрежетал зубами и привстал над обрывом, чтобы погрозить кулаками вслед удаляющемуся в небе вертолету.

— Я сказал, что пойду дождусь тебя, а то вдруг ты не разберешься, куда идти. Можем посидеть здесь подольше, если хочешь, — пусть думает, что ты еще не приехала. Папа рассказал, что случилось?

— Предатели! Вернитесь!

— Толком нет. Только сказал, что он ударил кулаком по стене.

Не можете же вы покинуть старую Англию, не можете отринуть Пипа и всю эту галиматью, Железного Герцога и Трафальгар, Хорсгардс под дождем, Лондонский пожар 1666 года, самолеты-снаряды и сигналы воздушной тревоги во второй мировой войне, новорожденного короля Эдуарда Второго на дворцовом балконе, траурный кортеж на похоронах Черчилля, который все еще на улице, дружище, все еще на улице! И Цезарь пока не направился в сенат, и таинства, которые сегодняшней ночью совершаются в Стоунхендже. Отринуть все это, это, это?!

— Он иногда такой придурок. — Джош посмотрел себе под ноги. — Просто в голове не укладывается.

Стоя на коленях над обрывом, Гарри Смит рыдал в одиночестве, последний король Англии.

— Что там с переездом Милли?

Вертолет уже улетел, влекомый полуденными островами, где лето поет свою сладостную песню голосами птиц.

Старик обернулся, чтобы обозреть окрестности, и подумал: ведь здесь все так же, как и сто тысяч лет назад. Великое безмолвие и великая девственная природа, а теперь еще и опустевшие мертвые города и король Генрих, старик Гарри, Девятый.

Он почти вслепую пошарил в траве и нашел свою затерявшуюся сумку с книгами и кусочки шоколада в мешке и поднял свою Библию и Шекспира, а кроме того, захватанного Джонсона и словоохотливого Диккенса, Драйдена, Попа и вышел на дорогу, огибавшую всю Англию.

— Папа хочет освободить старую комнату Кристофера и сделать в доме ремонт. Кристофер в этой комнате почти не бывает: последний раз он ею пользовался, когда ты жила с нами. Там до сих пор плакаты с чемпионата Европы 1996 года и кассеты Oasis, сама помнишь. Папе в голову пришла гениальная идея устроить в этой комнате кабинет для Милли, чтобы она могла писать там свою книгу о музыке. Странно, что он не подумал о том, как Кристофер взбесится из-за своих «фресок». Когда сегодня он вдруг явился без предупреждения, Милли готовила обед, и папа спросил, не останется ли он с нами поесть. После обеда разговор коснулся комнаты, и тут его понесло. Думаю, я догадываюсь почему. Папа поступил не слишком тактично, выбрав именно эту комнату.

Завтра Рождество. Он желал благополучия миру. Люди, живущие в нем, уже одарили себя солнцем, и так они поступили везде. Швеция необитаема. Норвегия опустела. Никто больше не живет в холодных краях Господа Бога. Все греются у континентальных очагов в самых прекрасных его владениях, при теплом ветре, под ласковым небом. Нет больше отчаянной борьбы за выживание. Люди, обретшие новую жизнь в южных пределах, подобно Христу, в такой день, например, как завтрашний, поистине вновь припадают к вечным и младенческим яслям…

Сегодня вечером в какой-нибудь церкви испросит он прощения за то, что назвал их предателями.

Мать Кристофера еще до его рождения расписала для него стену. Она нарисовала лес и — где-то вдалеке на вершине холма — заколдованный замок с ведущей к нему тропинкой. На переднем плане стоял единорог, его голова склонилась, будто он ждал, чтобы его погладили. Несколько лет тому назад, перед тем как перебраться в наш теперешний дом, мы с Кристофером несколько недель жили у Питера и Джоша. Мы спали вместе на старенькой кровати Кристофера, тесной и бугристой, хотя Питер предлагал нам гостевую комнату. Каждый вечер я раздевалась, стоя перед расписанной стеной, и представляла себе, каково это — быть беременной и родить ребенка, мечтая и надеясь не только за себя одну, но и за него. Сама я никогда не испытывала сильного желания иметь детей и все смотрела на разрисованную стену, тщетно пытаясь это желание в себе услышать. Впрочем, если бы я даже его ощутила, смысла бы в этом никакого не было. Кристофер тоже не хотел детей, да и сексом мы почти не занимались — даже тогда.

— Еще одно напоследок, Гарри. Голубое.

— Голубое? — спросил он себя.

— Я как-то спросила его про стену, — сказала я Джошу. — Но он почти ничего не рассказал. Видимо, для него это одна из тем, которые вообще нельзя упоминать, и предполагалось, что я об этом знаю.

— Где-нибудь там, на дороге, найди голубой мелок. Разве англичане не разрисовывали себя когда-то такими?

— Из-за этой стены столько всего приключалось, — вздохнул Джош. — Когда Кристофер был подростком, он решил, что она слишком детская и заклеил ее плакатами. Помню, мне тогда хотелось перебраться к нему в комнату, чтобы стена стала моей, но он такой — «нет, она моя», а сам всю ее заклеил. Он снял плакаты, когда вернулся сюда после маминой смерти. Только плакаты — все остальное он оставил в комнате как было. Мне, конечно, эта стена тоже очень нравится, но ведь нельзя все время жить вчерашним днем. Бедному папе, наверное, просто хочется сдвинуться с места. Ведь такие вещи нельзя хранить вечно. Если бы мы продали квартиру или если бы она сгорела, стены бы в любом случае не стало. Так, может, лучше оставить воспоминания в покое? Папа предложил сфотографировать стену, сделать для Кристофера большой постер и вставить его в рамку.

— Голубые люди, да, с головы до ног!

— Ясно. Ну теперь я понимаю, почему он так взбесился.

— Наш конец в нашем начале, а?

Он плотно натянул свой картуз. Дул холодный ветер. Он почувствовал, как первые колючие снежинки коснулись его губ.

— Он поднялся в свою бывшую комнату, вроде бы совершенно спокойно, и вдруг оттуда раздался такой грохот, что мы все побежали наверх — и обнаружили, что он швыряет вещи, сдирает плакаты и вообще разносит все к чертям. Под конец он ударил кулаком по стене — прямо рядом с единорогом, — и мне показалось, что неспроста он ударил именно по этому месту, но кого интересует мое мнение. Потом он посмотрел на Милли и сказал «а ты мне никакая не мама, ясно?», будто она имела какое-то отношение к стене и всему такому. После этого он вышел из комнаты. Вот тогда я тебе и позвонил. А потом обнаружил его в пабе: рука вся в крови, и какой-то парень пытается выставить его на улицу, боясь заразиться СПИДом. Ужас. Я не выношу крови, ты же знаешь. Когда его как следует перебинтовали, я взял папину машину и привез его сюда на рентген. А тут как в страшном сне. На всех стенах висят часы и сплошной кавардак.

— О, замечательный мальчик! — сказал он, высовываясь из воображаемого окна в золотое Рождественское утро, старик, рожденный заново и задыхающийся от радости. — Изумительный ребенок! А не знаешь ли ты, продали они уже большую индюшку, что висела в окне курятной лавки?

— Я даже не знала, что он собирался сегодня к вам, — сказала я.

— Она и сейчас там висит, — ответил мальчик.

— Мы тоже не знали. Он всегда появляется просто так, без предупреждения. Обычно в обед.

— Так сбегай и купи ее, да возвращайся с приказчиком. Получишь от меня шиллинг. А обернешься в пять минут, дам полкроны.

— Ты сам-то как, ничего?

И мальчик отправился в путь.

— Я нормально. А вот папа — нет.

И, застегнув куртку, захватив книги, старик Гарри Эбинизер Скрудж Юлий Цезарь Пиквик Пип, вкупе с еще полутысячей других, зашагал по зимней дороге. Дорога была долгой и прекрасной. Волны с орудийным грохотом обрушивались на берег. Ветер задул в свою волынку на севере. Десять минут спустя, когда он, напевая, скрылся за холмом, казалось, вся английская земля затаилась в ожидании новых людей, которые в один уже недалекий теперь день в истории могут ступить…

— Да, я знаю. Он сказал, что Милли ушла.

— Она вернется. Но им надо запретить Кристоферу приходить до тех пор, пока он не наведет порядок у себя в голове. Милли очень хорошая. Она не заслуживает всего этого.

— У него неудачная неделя. Его опять не приняли на работу.

— Да у него всегда неудачные недели.

Питер сказал мне примерно то же самое. Но действительно ли это так? Я точно знала, что у Кристофера бывали довольно долгие периоды, когда его ничего не беспокоило. Я попыталась вспомнить, когда такой период был в последний раз. Возможно, незадолго до прошлого Рождества. Мы решили сделать всем подарки своими руками и провели очень приятные выходные: я шила маленькие прямоугольные мешочки, а Кристофер набивал их лавандой через самодельную воронку, и воронка то и дело разваливалась. Теперь я вдруг вспомнила, что у него тогда что-то случилось со зрением. Вот почему разваливалась воронка. Очков он никогда не носил, но в тот раз сказал, что все предметы вокруг расплываются у него перед глазами. Визит к окулисту был нам не по карману, но я прикинула, что если взять чуть больше денег из рождественского фонда и некоторое время жить на девять фунтов в день вместо десяти, то можно спокойно сходить к врачу. Я промыла ему глаза и ничего не сказала, когда вечером он швырнул пульт от телевизора через всю комнату, потому что не увидел на нем кнопок. Я подумала, что, когда у него все пройдет, наша жизнь снова наладится и что, если бы глаза его не беспокоили, мы бы провели идеальный уикенд. Возможно, Джош прав. Возможно, с Кристофером всегда что-нибудь было не так. Но в то же время я всегда думала, что если исправить это его «не так», то все станет прекрасно.

Я посмотрела на небо. Звезд там больше не было — лишь оранжевая дымка Торбея.

— Кстати, — сказал Джош. — Ты видела книгу, которую я тебе оставил?

— Какую книгу?

— Келси Ньюмана. «Искусство жить вечно». Я дал ее Кристоферу, чтобы он тебе передал.

— А! — воскликнула я. — Теперь все понятно!

— Что понятно? — не понял Джош.

— Да я случайно написала на нее рецензию. Перепутала с другой книгой.

— Перепутала с другой книгой? — Джош недоуменно поднял брови.

Я рассмеялась.

— Ага! Подумала, что мне прислал ее редактор газеты, и просто взяла и отрецензировала ее, как какой-нибудь робот!