Допплер идет по лесу с дроздом в руке. Ему как-то не по себе. «Что-то не так, — свербит в голове, — чего-то не хватает». Постепенно до него доходит, что рядом нет Бонго*. Он не видел его уже несколько дней. «Куда ж Бонго подевался? — недоумевает Допплер. — И что я делаю посреди леса с дохлой птицей в руке? И разве хорошо подбрасывать дохлых птиц под чужие двери? Вдруг этот ее сосед мой тайный доброжелатель?»

 …Конан из клана Канах, милостью всех богов и демонов вольный человек, до прошлой весны полагавшийся государственной управой Зингарской монархии «королевским корсаром с патентом его величества», отмечал Солнцестояние за тысячи лиг от Золотого Побережья, в немыслимой глухомани, гордо именовавшейся герцогством Райдор.

От этих вопросов не отмахнешься.

 Однако, Конану в Райдоре нравилось. Было в здешней простоте нечто, напоминавшее тридцатишестилетнему, много повидавшему бродяге, его раннюю юность, шум ветра в пушистых кронах киммерийских сосен, запах козлиного молока и теплые, сильные руки отца.

А всему виной Май Бритт. И ее коварные наркотики*. Из-за которых Допплер теперь еле соображает. Все представляется ему далеким и туманным. Его серое вещество подавлено встречей с незнакомым химическим веществом и не знает пока, как реагировать на этот вызов судьбы.

 Если вы полагаете, что в «варварской» Киммерии не отмечают Середину лета, то весьма глубоко заблуждаетесь. Во-первых, Киммерия не более варварская страна, чем Нордхейм или та же самая Бритуния. Никто не спорит, народ в Киммерии обитает странноватый, необщительный, а мужчины одеваются непривычно на «цивилизованный» взгляд — взять хотя бы фейл-брекены, излюбленное облачение киммерийских горцев в виде намотанного на чресла длиннющего клетчатого пледа. Впрочем, у каждого народа свои причуды. Во-вторых, если в Киммерии нет короля, и существует всего одна дорога — торговый путь на Аквилонию — это еще не признак дикости и варварства. В-третьих, среди потомков многочисленных горских кланов вы встретите не только ярых почитателей Крома, но и митрианцев, и иштарийцев и даже людей, кладущих требы Белу-Обманщику: Киммерия отнюдь не является страной, напрочь отрезанной от большого мира, а проповедники известных культов частенько наведываются за горы, дабы обрести новых последователей из числа простодушных варваров.

Допплер попал под чужое тлетворное влияние.



 За двадцать с лишним лет путешествий по Хайбории, Конан Канах научился чтить всех богов, не исключая даже Сета Змеенога. Сета можно не любить, но уважать его — обязательно! Бог — это мощь, с которой смертному не совладать. Нет, разумеется, совладать (при очень большом желании) можно и со Змееногом, однако не мечом, не копьем и не кинжалом, а силой собственного разума: известно, что люди частенько бывают хитрее и пронырливее своих незримых покровителей, растерявших за долгие тысячелетия жизни за Гранью Мира часть изначальных способностей.

* насчет Бонго.

 Бел-Обманщик, единственный, кроме Иштар, бог, живущий среди людей в телесном воплощении, однажды говорил Конану, будто у прочих его сородичей из божественной братии «мозги жиром заплыли» и во многом оказался прав.

Бонго уже в полусотне километров от дома Май Бритт. В шведских лесах он отлично себя чувствует и случайно взял курс именно на север. Душа его поет, и это совершенно новое для Бонго состояние. Возможно, он радуется вновь обретенной свободе. Или его возбуждает чувство, что он дозрел до отцовства В любом случае ему будет неприятно, что мы копаемся в его ощущениях. Он ведь не может ничего сказать. А думает иначе, чем мы, люди. И в сущности, только сам способен разобраться в причинах своего душевного подъема. Одно очевидно — лосенок ликует. Радуется, что вот-вот все произойдет.

 Не надо удивляться: Конан, лет двадцать тому, действительно раззнакомился с Белом (точнее, с его аватарой-воплощением), каковой Бел отнесся к совсем юному тогда варвару с редкой снисходительностью и дружелюбием, будто почувствовал в молодом киммерийце верного почитателя и последователя. Конан вообще со многими интересными людьми и не-людьми знаком. Начиная от помянутого Бела и заканчивая принцессой Зингары Чабелой (королевская дочка, вообразите, даже умудрилась в варвара влюбиться!) или, например, знаменитой государыней Хаурана Тарамис, у которой Конан служил в дворцовой гвардии. Как сплетничали при дворе, киммериец не только ограждал госпожу от многоразличных опасностей, но и был своего рода «ночным королем». Наверняка это бесстыдные враки, а истину знают только сами Конан и королева Тарамис.



* насчет коварства наркотиков Май Бритт.

 Но вот сейчас, сегодня, в вечер перед праздником Солнца, Конан Канах сидел совершенно один в большой зале таверны «У трех мечей», пил замечательное темное пиво, скучал и ничуть не радовался грядущему торжеству. Предполагалось, что на Солнцестояние надо кутить всю ночь, радоваться жизни с друзьями и подругами, и вообще быть счастливым.

Новейшие исследования марихуаны пока подтверждают наличие взаимосвязи между курением гашиша в юности и психическими проблемами во взрослом возрасте. Чем раньше человек начинает курить каннабис и чем более рьяно он этим занимается, тем выше у него риск рано или поздно стать клиентом психушки. Утешает только, что речь, судя по всему, идет о незначительной группе людей, имеющих генетическую предрасположенность к этому в большей, чем все остальные, степени (см., например, «New Scientist» за 26.03.2005).

 Поскольку ни друзей, ни подруг у Конана в Райдорском герцогстве не имелось, варвар глушил себе бархатный ячменный напиток, и вяло размышлял, как бы развлечься. Ничего путного на ум пока не приходило.

Самые бесшабашные, естественно, уповают на то, что не принадлежат к этой небольшой группе, и шмалят почем зря; это их личное дело, конечно, но им все-таки не мешало бы помнить, что если едет крыша, то быстренько становится не до игр. Я сам (автор то есть) пока не страдаю психическими расстройствами, но я кое-что читал, видел, и моя интуиция подсказывает мне, что стоит, стоит поднапрячься, чтобы избежать этой напасти. Если психика перекосилась, ее уже не выправить. Но наш Допплер в юности не баловался гашишем. Он был слишком образцово-показательным для этого. И не делал вообще ничего из того, что обычно вытворяет молодежь, жаждущая вставить дряхлому миру по самое о-го-го. Умница Допплер с утра до вечера вел себя как пай-мальчик. Настолько экстремальный путь я бы тоже не посоветовал, честно сказать. Немного глупостей и разнузданности необходимы растущему организму. И тут важно найти золотую середину: когда и мозги набекрень не съезжают, но и тоска со скукой не заедают до того, чтобы захотелось послать к черту вообще все. Нужно рассчитать все тютелька в тютельку. Что поделаешь, жизнь трудна. И не спорьте. Исследования обезжиренного молока пока не подтверждают связи между объемом этого напитка, выпитым человеком в юности, и степенью его удовлетворенности жизнью во взрослом возрасте. Но неутомимые ученые продолжают свои труды, и нам еще многое предстоит узнать.





* * *

Постепенно лес редеет, сходит на нет, и Допплеру открывается аллея, засаженная огромными вековыми вязами, ведущая к парадному крыльцу усадьбы. Шагать к величественному господскому дому по насквозь просматриваемой аллее Допплеру неловко, поэтому он жмется к опушке леса до тех пор, пока не доходит до плотной стены деревьев, растущих так близко, что можно незамеченным перебегать от одного к следующему и отдыхать за ними, переводя дух, утомленный, естественно, эскападами последних четырех дней и ночей.



От крайнего вяза Допплер, пригнувшись, бежит через газон к дому, а там прижимается спиной к стене на манер солдат, штурмовиков и прочих исполнителей тайных миссий. Постояв несколько минут и убедившись, что его никто не обнаружил, осмелевший Допплер тихонько крадется дальше вдоль стены к массивной каменной лестнице, поднимающейся, надо думать, к парадному входу.

Райдор — не столько город, сколько огромная деревня, расположившаяся у подножия крутого холма, венчаемого герцогским замком. Сразу за деревянным тыном течет-бурлит река, носящая простенькое имя «Быстротечная» и поднимает кроны густой хвойный лес, тянущийся далеко на Полдень и Полночь.

Фон Борринг, разумеется, заметил Допплера, едва тот высунул нос из лесу. Любитель-орнитолог как раз навел на резкость бинокль, стоящий на штативе на кухонном рабочем столе, и медленно вел объектив вдоль границы своих владений в надежде увидеть хищную птицу, которая вроде бы мелькнула, и вот, сливая в раковину остатки остывшего чая и одновременно глядя в бинокль, фон Борринг углядел мужчину, на вид крайне утомленного, который нес в руке дрозда — похоже, синего каменного дрозда, почти молниеносно сообразил фон Борринг, и сердце его забилось учащенно: синий каменный дрозд мог бы стать не только украшением его списка виденных птиц, но и небольшой сенсацией, ибо это чрезвычайно робкое и пугливое создание крайне редко встречается за пределами Средиземноморья. Пока Допплер обходил усадьбу кругом, фон Борринг не выпускал его из виду. Он прихватил бинокль с собой в бывший бальный зал и отсюда уже спокойно рассмотрел дрозда в руках Допплера, а также стал свидетелем причудливых перебежек последнего и непонятных стояний за деревьями. Наконец этот изможденный загадочный незнакомец оказался практически под тем самым окном, у которого устроился с биноклем фон Борринг, и вдруг застыл в нерешительности.

Поселение, оберегаемое скромной крепостью необычной пятиугольной формы, населено от силы двумя тысячами людей, занимающихся ремеслами, торговлей и охотой — зверья в округе водится великое и непуганое множество, продажа мехов приносит казне герцогов исправный доход, а райдорские охотники славятся на всю Бритунию меткостью и выносливостью: попробуй-ка несколько дней гоняться по чащобам за редкостным серым медведем, чья шкура ценится почти как горностаевая, а затем умудрись прикончить огромную зверюгу с одного арбалетного выстрела, попав точнехонько в глазницу!

А дело в том, что Допплер стоит у лестницы и не может решить, то ли ему зашвырнуть птицу к двери и дать деру, то ли все-таки выполнить инструкцию в точности: отнести дрозда наверх, положить на коврик, позвонить в дверь и лишь тогда дать деру. «Если выбрать первый вариант, то еще закемаришь, ожидая, пока этот хозяин соизволит выглянуть за дверь, и все проспишь», — боится Допплер. Поэтому он опасливо поднимается по ступеням, кладет дрозда так, чтобы выходящий непременно наткнулся бы на него, и дергает за шнурок звонка. И при этом думает про себя, что звонок со шнурком — это такая древность, что остается только гадать, в каком, собственно, веке живет хозяин дома и не ждет ли он, часом, в гости Анну Каренину с приятельницами и любовниками, с лошадьми и санным поездом, ну и прочими русскими штучками.

Заодно можно припомнить, что герцоги Райдора держат несколько серебряных рудников на склонах Кезанкии и Граскааля, успешно торгуют отличным лесом, вывозят на Полдень редкие минералы, добываемые в горах, и вообще ведут жизнь непринужденную, а по дворянским меркам — весьма простецкую.

Говорят, будто не существует глухомани страшней Пограничного королевства, расположенного вроде бы как рядом с великолепной Немедией, но, одновременно, ужасно далеко. Неправда, есть такая глухомань! Называется она герцогством Райдор.

Когда соединенный со шнурком звонок наконец выдает трель, Допплер разворачивается и бросается вниз по лестнице, но поскольку чувства его притуплены, а тело слушается гораздо хуже обычного, то все заканчивается печально: Допплер оступается и подворачивает левую ногу. Рухнув на щебень у подножия лестницы, Допплер несколько долгих секунд так и лежит, беспомощно, изнемогая от боли, но потом вспоминает, что надо спрятаться, и (хотя меньше всего ему сейчас хочется шевелиться) все-таки подползает к нижней ступени и прижимается к ней так крепко, что совершенно, как ему кажется, сливается с лестницей и дорожкой. «Если хоть чуточку повезет, то он меня ни за что не заметит», — успевает подумать Допплер прежде, чем слышит, как дверь открывается и кто-то выходит на крыльцо. Допплеру видно лишь пару сантиметров нижней каменной ступени, но он предполагает, что этот «кто-то» уже подобрал дрозда и сейчас стоит и озирается по сторонам, перед тем как вернуться в дом. Допплер ждет, когда послышатся звуки шагов и хлопнет тяжелая деревянная дверь, и в какой-то момент ему кажется, что все это он слышит, но поскольку уверенности у него нет, он на всякий случай еще долго выжидает, прежде чем поднять голову и выглянуть наружу. К несчастью, фон Борринг никуда не ушел. Он подобрал дрозда и теперь стоит и смотрит на лестницу. Из чего Допплер делает вывод, что все это время он был не так уж незаметен. Чтобы как-то выкрутиться из дурацкого положения, Допплер поднимает руку и неуклюже машет в знак приветствия.

Чтобы добраться до сих чащобных пределов, путнику, направляющемуся с Полуденного Побережья в Бритунию, следует миновать Аргос, обойти Карпашские горы через Офир и Коринфию, проехать мимо восходных графств Немедии, затем выехать в коренную Бритунию, а далее через Пайрогию и Чарнину выйти на немощеный тракт. Двести лиг на Полночь от столицы, и вот, вашим ясным очам являет себя герцогов замок и россыпь деревянных бревенчатых домов, обнесенных высоким тыном.

Словом, Райдор находится на стыке Рубежей Пограничья, Гипербореи (впрочем, чтобы добраться до Халоги, вам следует пересечь абсолютно непроходимый в этих местах Граскаальский кряж) и Бритунии. Герцогство как бы заперто в углу двух сходящихся горных хребтов, а от главных областей королевства отделено густейшим лесом и пространствами торфяных болот, начинающихся в полусотне лигах полуденнее. Дыра дырой. Но люди в Райдоре живут хорошие, основательные и честные, как всегда и бывает в патриархальной провинции. Между прочим, в маленькой столице герцогства нет тюрьмы, а это о многом говорит.

Конан очутился в Райдоре не столько по собственной доброй воле, сколько по договоренности с начальником охраны купеческого каравана, шедшего сюда из Немедии — везли драгоценные ткани и золотые изделия к герцогскому двору. Известно, что за меру золота, редкого в Бритунии, райдорцы отдадут семь мер серебра — выгодный обмен.

Киммериец, с тяжким вздохом, принял предложение купцов: явное понижение в звании! Опуститься с высокой ступеньки королевского корсара Зингары, капитана военного карака, до презренного охранника при караване — мыслимое ли дело?! Однако, варвару пришлось уносить ноги с Полуденного побережья весьма спешно: ситуация не оставила выбора.

Скверно, когда на тебя охотятся как бывшие дружки-приятели по пиратскому ремеслу (а некоторые из них имеют оч-чень длинные руки!) так и зингарская управа тайной стражи (у этих месьоров руки ничуть не короче). В общем, принцесса Чабела была права, советуя киммерийцу вести себя потише и не портить отношения с королем. Сейчас грозный папочка зингарской прелестницы, старый, но цепкий Фердруго, настолько разгневался выходками своего буйного корсара, что и заступничество наследницы трона не помогло.

Конан смылся из Кордавы именно тогда, когда верные слуги монарха уже собирались взять киммерийца под стражу и водворить куда следует — за оскорбление величества, неприкрытый грабеж и вообще за то, что Конан Канах является самим собой: несговорчивость и прямолинейность киммерийца даже пред ликом монархов, давно стали легендой Побережья.

Таким образом, названный Конан Канах решил переждать бурю в укромном уголке подальше от Зингары, а путь-дорога как-то сама собой вывела варвара в Нумалию, где и подвернулся упомянутый караван. Решив, что уж где-где, а в Райдоре можно запросто скрыться от любого неприятеля, Конан получил авансом двадцать золотых ауреев и с тем благополучно прибыл в самую глухую провинцию Закатного материка.

Фон Борринг кивает в ответ.

Немедленно встал вопрос: что делать дальше? Варвар никогда не терпел бездействия и безденежья — двух самых страшных проклятий его жизни. Что такое двадцать золотых немедийских ауреев? По большому счету — сущие гроши! Конечно, в отдельном кошельке остались несколько офирских монет, прихваченных во время спешного бегства (сам Конан называл это «отступлением») из Кордавы, но и они однажды закончатся. Снова идти в охрану? Скукотища! Плюнуть на расстояние и рвануть в Аквилонию, где король Нумедидес и пуантенский герцог Троцеро собирали наемников со всего света ради противостояния пиктам на Черной реке? Неплохая идея, да вот ехать через всю Бритунию, Пограничье, Немедийские горы и Гандерланд в Боссонию долго: добраться получится не раньше, чем к середине осени. А по дороге надо кормиться самому, кормить коня и где-то иногда ночевать. По всем расчетам денег не хватит, если, само собой, не выйдет заработать в пути.

— Я не знаю, кто ты, — говорит фон Борринг, — но лучше бы тебе зайти в дом. Ты, кажется, устал. Поспи у меня.

Да, именно заработать. Конан давно понял, что он уже не мальчик из славного города Шадизара и промышлять вульгарным воровством в его возрасте просто неприлично — самого себя не уважать! Взрослый, сильный мужчина может и обязан честно заработать на себя и на путешествие собственным клинком или своей головой, благо Конан отлично умел обращаться с этими двумя, вроде бы несовместимыми, инструментами. Только как найти подходящую работу в Райдоре? Провинция настолько глухая и сонная, что даже у райдорских мух, как кажется, отросли бороды!

— Спасибо за предложение, — отвечает Допплер, поднимаясь на ноги.

Придется возвращаться в Пайрогию или в Нумалию Немедийскую и искать подходящий караван, направляющийся к Аквилонским рубежам: купцы возьмут на себя заботы об охраннике и попутчике.

Только бы не попался на дороге скупец или жулик — частенько бывало, что торговцы забывали о своих обязательствах и заверениях. Не каждый купец — обманщик, но с торговой братией киммериец предпочитал держать ухо востро. Всякое может случиться.

Но восхождение по лестнице оказывается ему не по силам, и фон Борринг спускается на несколько ступеней и протягивает ему руку. Поддерживаемый старым скаутом, Допплер, шатаясь, взбирается наверх и заходит в огромный дом. Старик протягивает ему стакан воды и провожает в бывшую родительскую спальню на втором этаже, где Допплер немедленно, как принято говорить о таких случаях, проваливается в сон без сновидений. Допплер ведь, в сущности, ничем не отличается от нас с вами. Если у него слипаются от усталости глаза, то сон его будет глубок. А если он вывихнул ногу, то она болит.

Это может прозвучать несколько странно, но Конан всегда полагал себя честным человеком. Если киммериец нанимался на работу — будь то вполне достойное занятие телохранителя при знатном господине (а лучше — при госпоже…) или презренная обязанность «грабителя на жаловании», он всегда выполнял свои обязанности с завидными рвением и тщательностью. Если хозяин точно выполнял условия сделки и не пытался сам обмануть варвара, Конан отвечал взаимным доверием и холодной преданностью: ты платишь мне хорошие деньги, а я взамен хорошо работаю. Не разочаруешься. Попробуешь надуть — что ж, тогда разговор будет другим.

* * *

Еще во времена бурного юношества, проведенных в славном Шадизаре — городе, отмеченном особым благословением Бела-Обманщика — Конан сам для себя определил непреложный закон: никогда не обманывать людей просто ради удовольствия или мимолетной выгоды.

В течение дня фон Борринг несколько раз заходит взглянуть на Допплера. Скаутская присяга обязывает его делать хотя бы одно доброе дело в день (пункт три скаутского закона гласит: «Долг скаута быть полезным людям и помогать им. Долг этот превыше всего, и это означает, что скаут ради его выполнения всегда готов пожертвовать своим благополучием или безопасностью. Если скаут не знает, как лучше поступить, ему следует спросить себя: „Что велит мне долг?“, то есть „Что будет лучше для других?“ — и действовать соответственно. Скаут всегда готов спасти человеку жизнь и помочь раненому. И он обязан совершать хотя бы один добрый поступок каждый день»).

Другие правила звучали таким образом: когда к тебе относятся хорошо, отвечай человеку тем же, и ты сохранишь со всеми добрые отношения. Если хочешь выйти из дела — скажи сразу, а не темни и не пытайся тайком сбежать, прихватив и свою, и чужую долю. Не обижай людей, не сделавших тебе ничего дурного. Однако, если на твоей дороге стоит законченный мерзавец — почитай за честь использовать свои сомнительные дарования хитроумного мошенника, к собственной выгоде и полному разорению противника. Не нападай первым без нужды. Защищай друзей, пусть даже временных.

На семьдесят шестом году своего скаутства фон Борринг по-прежнему верен этому Обещанию и хотел бы следовать ему в точности, но жизнь не всегда дает такую возможность. Например, все последние месяцы фон Борринг почти не покидал усадьбу, занимался садом, наблюдал за птицами, и особых случаев помочь ближнему ему не представлялось. В общем, норму он не выполнил, и недостача добрых дел близилась к сотне, как тут само провидение послало ему Допплера. С ним у фон Борринга появился шанс исполнить свой скаутский долг в полном объеме. Это отличный пример так называемой win-win situation — взаимовыгодных отношений, когда никто не оказывается в проигрыше. Выигрывают все. За исключением разве что Май Бритт. Но она, строго говоря, не член этого уравнения. Она скорее человеческий фактор, который, как известно, крайне редко принимается во внимание в математических задачах.

Проснувшись в пятом часу вечера, Допплер обнаружил, что нога его зафиксирована шиной из дощечек, сучков и прочего найденного фон Боррингом подручного материала, а сверху обложена ватой и затянута простыней. И пусть все это вызывает в памяти фронтовой лазарет времен крымской войны, зато нога в покое и больше не болит, а от стоящего на ночном столике подноса, закрытого серебряным колпаком, растекаются прекрасные запахи. Сам фон Борринг сидит на стуле у кровати и улыбается почти по-отечески, а потом открывает поднос, и на нем оказывается такой обед, при виде которого упомянутая Анна Каренина с приятельницами сто бы раз подумали, прежде чем кидаться под поезд.

Словом, этот неписаный кодекс являлся весьма оригинальным сплавом заученных с детства нехитрых уложений киммерийского горного клана и полученного в Шадизаре и других интересных городах материка обширного опыта. Пока кодекс вполне себя оправдывал: старательно придерживаясь установленных правил, Конан жил в полном согласии с совестью и в частичном — с законами.

— Ну-ка, садитесь, молодой человек, — говорит фон Борринг, подсовывая Допплеру под спину пару старинных толстых подушек. Потом он ставит ему на живот поднос и желает приятного аппетита.

…Демоны зеленые, сегодня же праздник! Не какое-нибудь дурацкое «большое коронное торжество», а самый настоящий, природный праздник! Можно хоть ненадолго отвлечься от забот и трудностей? Конечно можно. Только каким образом?

— Приготовлено по рецепту моей мамы*, — поясняет он. — Я попробовал кусочек, вкус отменный.

На обед сегодня дрозд. Пригодился-таки для дела. Хотя, по правде говоря, мысль, что птицу можно пустить в готовку, была первой, которая пришла в голову фон Боррингу при виде подарка под дверью.

Конан уныло отодвинул кружку с недопитым пивом. Оглядел прочих посетителей «Трех мечей». В основном люди пожилые, уважаемые, добротно одетые — многие ради грядущего дня Солнцестояния облачились в самые лучшие наряды. Грустный кабатчик за стойкой. Любопытно, куда подевалась вся райдорская молодежь? Сейчас, ближе к вечеру, когда начинают собираться сумерки, самое время промочить горло не только седым бородачам.

Дичь, подумал он. Не — ах, бедная птичка. Но — о, еда. Потому что хотя он и любит птиц, но не настолько страдает сентиментальностью, чтоб не употреблять их в пищу, когда сдохнут. Он человек практичный. Приученный скаутскими слетами к рачительности. И умеющий не смешивать два понятия: птица живая и неживая. Первых он изучает, к ним он неравнодушен. Но падаль — это падаль. Сам он птиц не убивает. Это и неприятно, и не встраивается в его систему хозяйствования, но стоит ему встретить птицу, предположительно умершую от естественных причин, как он не раздумывая пускает ее в готовку.

— Хозяин! — киммериец щелкнул пальцами, подзывая владельца таверны. — Налей черного эля. Держи серебро!



Кабатчик ловко поймал монетку, нацедил из бочки черного, остро пахнущего ячменем напитка и принес кружку. Озадаченно посмотрел на Конана.

* насчет рецепта мамы фон Борринга.

— Парень, ты чего тут сидишь? — осведомился хозяин. Конан аж поперхнулся от неожиданности.

— Чего сижу? Пиво пью… Надеюсь, в Райдоре это не запрещено? Странный вопрос.

Не забывайте, что рецепт рассчитан на четыре порции, а фон Борринг готовил для одного человека. Вследствие чего пришлось изменить указанные в рецепте количества (например, драматически уменьшилось число самих грудок дрозда), но в целом поглощаемое сейчас Допплером блюдо — то самое, что описано в рецепте. За недостающими ингредиентами фон Борринг съездил на велосипеде в магазин, а то, чего не нашлось и там, заменил на похожее. Рецепт ведь не догма. Это всего-навсего идея. Предложение. А по большому счету, как известно, тебя ограничивает только твоя фантазия.

— Я не о том, — отмахнулся кабатчик, вытирая мокрые руки фартуком. — Вроде молодой еще, а штаны в доме просиживаешь, когда остальные давно на реку ушли.

Дрозды в пиве.

На 4 индейцев.*

Нужно:

12 грудок дроздов

300 г грибов

8 штук лука-шалота

То, что его назвали «молодым», киммерийца ничуть не удивило. Для своего возраста варвар неплохо сохранился — выглядел от силы лет на двадцать восемь, а про морщины или первые седые пряди в волосах думать пока рановато.

1 бутылка темного или крепкого темного пива

— Какие такие «остальные»? — осторожно спросил Конан.

50 г неразбавленного черносмородинового сока

— Вот видно, что ты чужеземец, — наставительно сказал хозяин. — В Райдоре на праздничную ночь все, кто помоложе, идут на Быстротечную, к лесу. Народу-у! Костры, покупаться можно, светлейший герцог каждого элем угощает. Песни поют. Чего тебе в духоте сидеть? Выйдешь из главных ворот, сворачивай направо, к речке. Через пол-лиги будет излучина с большой поляной. Не заблудишься. Там празднество и устраивают, милостью Солнцезарного и нашего доброго герцога. Иди, погуляй. Мешок свой можешь под стойкой положить, не пропадет, мы люди честные. И клинок оставь — с оружием приходить нельзя!

50 г соевого соуса

— Светлая мысль, — заключил Конан, почесав в затылке. — Спасибо, что объяснил. И как же, на целую ночь гуляния?

1/2 ч. л. тмина

— И на завтрашний день, — согласно кивнул хозяин. — Ведь самый светлый праздник в году, не Самхайнн какой-нибудь… Давай, топай, тебе понравится. И девицы там будут. Таких красавиц, как в Райдоре, нигде не увидишь!

3 можжевеловые ягодки

С тем кабатчик хитровато подмигнул и Конан его отлично понял. В эту ночь древними законами дозволялось многое, что в другое время было запретным. Прекрасный оборот дел — способ развеять скуку явился сам собой, без всякого приглашения!

3 горошины перца



1 бульонная кость

* * *

1 зубчик чеснока



— Все-таки, как тебя зовут? Любопытно, что ни говори…

1 небольшая луковица

— Какая разница, киммериец? В эту ночь можно обходиться без имен… Свое, между прочим, ты не назвал.

— Правда? Извини, если обидел. Конан, из Канахов. Так нарекла меня мать, и я не собираюсь с ней спорить. Хорошие знакомые зовут просто Конаном.

для соуса:

— А прозвище есть?

2 стакана мясного бульона

— Ты, милая, только что его произнесла — »Киммериец». Вообще много разных прозвищ было. Когда-то давно, к примеру, меня кликали «Малышом».

3 ст. л. муки

— Смешно… Верно поговаривают, будто прозвища даются от противоположного.

100 г сливок

— Еще называли Корсаром, Варваром, а то и вовсе Разрушителем.

Приготовление:

— Это почему, интересно?

— А, ерунда! Вышла лет несколько назад дурацкая история в Хауране, пришлось поломать флигель королевского дворца.

Возьми горшок среднего размера. Вылей в него пиво, смородиновый сок и соевый соус. Добавь бульонную кость, специи, разрезанный надвое зубчик чеснока и крупно нашинкованный лук. Вырежи у дроздов грудки и тут же обжарь их в маргарине. Доведи до кипения продукты в горшке и положи туда грудки. Туши их под крышкой до мягкости. Сними с огня и оставь на некоторое время упревать.

— Зачем?!

— Про воплощенных демонов слыхала? В замке принцессы Ясмелы нежданно-негаданно появилось такое чудо — зеленое, чешуйчатое и зубастое. Под обломками я его и похоронил.

Приготовь соус. Возьми два стакана мясного бульона, если не хватает, разбавь водой. Смешай муку со сливками и влей в кипящий мясной бульон, постоянно помешивая. Вари на слабом огне примерно пять минут.

— Ты охотник за чудовищами?

— Нет. Однако, за последние годы много всякой мерзости на дороге встречал. Приходилось разбираться… Имя, однако, назовешь?

Тем временем нарежь грибы, луковицы шалота раздели на четыре части, обжарь в маргарине. Выложи на тарелку рис, мясо, грибы и лук и полей соусом.

— Много ли тебе пользы в моем имени? Ладно, не дуйся. Асгерд, дочь Олейва Широкого, херсира из Нордхейма.

— Так я и думал. Ты очень похожа на женщину с Полуночи.



— Разочарован?

* насчет слов «на 4 индейцев» в кулинарном рецепте.

— Почему же? Если некоторые киммерийцы не любят нордлингов, то это вовсе не означает, что я плохо отношусь к выходцам с Полуночного побережья. Привык видеть в людях прежде всего людей, и не обращать внимания на происхождение. Поверь, и среди киммерийцев, и среди асиров, попадаются отпетые мерзавцы.

Это ошибка. Вместо «индейцев» должно было быть написано «персоны». Вот как это должно было выглядеть:

— Надеюсь, ты к ним не относишься?

— Асгерд, честное слово, я никогда вредил людям по своей доброй воле. Либо защищался, либо упреждал нападение.

Дрозды в пиве.

— Оправдываешься? Тот, кто чист перед собой и богами, никогда не оправдывается.

На 4 персоны.

— Ничего подобного. Просто рассказываю о себе. Тебе не интересно?

— Интересно. Ты вообще интересный человек.

Естественно было бы предположить, что издательство «Cappelen», так чтущее свои богатые традиции, не пропустит столь вопиющую ошибку. Сотрудников у них больше чем достаточно. Везде редакторы, корректоры и «свежие головы». Другими словами, у них был вполне реальный шанс выловить такой ляп до того, как книга ушла в печать.

— Каков есть…

Сей непринужденный разговор происходил перед нарождающимся рассветом, когда самая короткая ночь года даровала людям знаменитый Час Быка, наиболее таинственную часть суток — на восходе небо оранжевое, а на закате черное. В Час Быка происходит смешение миров тьмы и света, приходит время волшебников, придерживающихся Равновесия, обитаемая Сфера погружается в загадочную, но не зловещую тишину и открываются врата меж мирами, соединенными в общую Вселенную без слияния и разделения.

Хотя в этих «индейцах» есть и своя прелесть. Во всяком случае, мне (автору) они страшно нравятся.

Конан и его неожиданная подружка, носившая нордхеймское имя Асгерд, устроились под темными облаками сосновых ветвей, в гуще зарослей мягкого папоротника.



Непритязательное ложе создали широкие листья волшебного растения, пахло хвоей, лесными цветами и медом, высоко-высоко пылали холодным огнем созвездия Меченосца и Серпа, в отдалении слышался чей-то смех и плеск воды на реке — райдорцы вовсю купались в обширной заводи с песчаным берегом. Скоро надо было идти к Быстротечной, встречать солнце, являющееся миру в своей полной славе и великой мощи…

Киммериец, лежавший на спине, положив под голову кулак левой руки, а правой обняв соломенноволосую Асгерд, был почти счастлив. Праздник удался.

Фон Борринг молча наблюдает за тем, как ест Допплер. Несколько раз взгляды их встречаются, тогда Допплеру становится неловко и он опускает глаза в тарелку. А фон Борринг взгляда не отводит. Скаута непривычной ситуацией не смутишь. Он смотрит себе и смотрит. Наблюдает. Прикидывает. И, как всегда, готов ко всему. Если начнется пожар, он выберется через аварийный выход. Фон Борринг прикидывает, сможет ли он взять этого чужака на руки предписанным на случай возгорания способом и вытащить наружу прежде, чем до них дотянутся языки пламени. Баден-Пауэлл много писал о том, что нет для скаута поступка благороднее, чем спасти человека в мирное время. Отличившихся на войне награждают медалями, но, считал Би-Пи, мужество в мирное время более ценно, чем храбрость на войне. Это логично. Представьте: кругом тишь да гладь, народ занят своими делами, важными или мелкими, и вдруг как гром среди ясного неба — беда. Пока все растеряны и напуганы, кто-то один решительно и быстро приходит на помощь и спасает чью-то жизнь. Конечно же, он заслуживает медали. Не раздумывая совершать мужественные поступки в пылу боя естественно. Человек уже начеку. Другое дело лондонский парк Хемпстед-Хит, где в начале 1900-х годов случилась трагедия, о которой Баден-Пауэлл неоднократно писал потом. Женщина утонула на глазах у огромного скопления людей, и никто из них не вмешался. На все про все у нее ушло полчаса, и у Би-Пи не укладывалось в голове, что англичане позволили этому произойти. Те, кто созерцал трагедию, навсегда, пишет Би-Пи, покрыли себя позором. А фон Борринг всегда готов ко всему, он помнит о бдительности и собственной безопасности. Нет никаких оснований думать, что на этого поедающего обед незнакомца можно полагаться. Если он окажется опасным и кинется на Борринга, тот уже продумал, как отразит нападение. И пусть не надеется, что, раз он сухонький старик, с ним будет легко справиться. Он нанесет Допплеру боксерский удар в живот, повалит его на землю и свяжет простынями.

Райдорцы приняли чужака в свою обширную компанию безоговорочно и с неподдельной радостью. Кроме того, разве можно называть «чужаком» гостя славного Райдора?

Чужеземец решил отметить Солнцестояние вместе с хозяевами? Чудесно! Иди в круг, заезжий, тебе любой будет рад!

Допплер ест, фон Борринг смотрит. Сидит и наблюдает, бесстрастный, точно старый индеец. По лицу фон Борринга никто не догадается, о чем он думает.

Владелец «Трех мечей» не обманул. Пять или шесть сотен самых молодых и ретивых обитателей Райдора собрались к закату у широкого изгиба реки в полуколоколе пешего хода от поселка. Место удивительно красивое — широкий серп Быстротечной, несшей воды с ледников Граскааля, обрамляется светлым, золотистым сосняком, множество огромных костров на опушке леса, поляна плавно опускается к речной заводи с прозрачной, прохладной водой.

В старом скауте нет злобы, но трогать его смертельно опасно.

Возле главного костра — настоящего жерла вулкана! — бочонки с элем и угощение от герцога, доставленное из замка. Наследник светлейшего Варта Райдора, шестнадцатилетний принц Хольм, тоже здесь, веселится вместе с будущими подданными.

В отдаленном герцогстве почти не существует разницы меж благородными и простецами, ибо и те, и другие — всего лишь райдорцы, жители маленькой страны, где большинство людей связаны ближними и дальними родственными узами, а герцог являет собой не повелителя, не великого и грозного государя, но рачительного хозяина фамильных земель. Один владеет хутором, другой маленьким танством, третий — герцогством. Велика ли разница? Только в размерах владения, да в титуле.

Управившись с едой, Допплер поднимает глаза.

Сам Варт Райдор не явился — нечего смущать молодежь своим присутствием. Герцог отправил на реку сына, а сам устроил в замке пир для более старших родственников, митрианских жрецов и съехавшихся в гости вассалов — эрлов и танов, повелевавших различными областями Райдора. Известно, что герцогство, пускай и крайне отдаленное от столицы королевства, занимает не меньше одной пятой территории Бритунии. А это огромные пространства, включающие в себя как человеческие поселения и небольшие дворянские замки, так и безбрежные леса, бездонные болота и непроходимые горные кряжи.

— Спасибо, — говорит он.

Конан развлекался, как мог. Везде было интересно. Здесь танцы в кругу, с прыжками через костер, там младшие наследники и наследницы райдорских дворян устроили песенное состязание и можно послушать старинные героические баллады или чувственные девичьи лэ; немного в стороне местные силачи начали хвалиться молодецкой удалью — можно состязаться в кидании бревна или валунов. Киммериец, вспомнив забавы своей загорной родины, отличился — его бревно улетело аж на двадцать семь шагов, и Конан получил в подарок венок, преподнесенный невероятно смущающейся перед заезжим богатырем райдорской девушкой. Парни торжественно вручили Конану охотничий кинжал прекрасной ковки, с резным узором по рукояти и деревянным ножнам. Понимающий толк в кузнечном деле варвар остался доволен подарком и тотчас позвал остальных к бочкам — отметить свою победу.

Потом — купаться. Как и принято в праздничную ночь, совсем без одежд. Потом — снова веселиться. А когда окончательно стемнеет, можно идти искать цветы папоротника: кто найдет, обретет счастье в любви.

Фон Борринг забирает у него поднос и ставит его на ночной столик.

Когда Конан снова вышел к танцующим, его внезапно подхватили под руку и повлекли ближе к костру. Варвар в оранжевой полутьме разглядел, что стал избранником весьма решительной златоволосой особы с большущими серыми глазами и роскошными косами до бедра. Особа, облаченная в белоснежное льняное платье незамужней девицы, как чувствовала, кого избрать для одного из самых трудных танцев — джайги. Все разбиваются на пары, флейтисты, барабанщики и игроки на волынках исполняют очень быструю ритмичную мелодию.

— Теперь расскажи мне все, — говорит он.

Ноги сами начинают отбивать немыслимую дробь, надо сойтись с партнершей, слегка коснуться ее плеча своим, разворот, отойти назад, снова сблизиться…

— Что — все? — спрашивает Допплер.

Девица, походившая как на бритунийку, так и на дочь снежной Полуночи, оказалась невероятно выносливой — Конан, и то слегка запыхался, а девушке было хоть бы что. Когда мелодия закончилась внезапным, резким аккордом, варвар решил, что не худо бы прогуляться к бочкам и слегка освежиться элем или брусничной настойкой, но…

— Гляди, приезжий, огоньки в лесу помаргивают, — девица запросто взяла киммерийца за руку, кивком указав на молчаливую чащобу, черной стеной поднимавшуюся за пределами круга света от костров. — Папоротник цветет. Пойдем, глянем, может счастье свое отыщем?

— Все как есть, — отвечает фон Борринг. — Я дал приют и кров незнакомому человеку, и если ты хочешь остаться у меня, передохнуть, мне надо знать, кто ты таков. Мне нужна информация о тебе.

Так… Ясно и без дополнительных намеков.

Уговоров не потребовалось — Конан решил взять от праздничной ночи все, чем одарит его грядущее Солнцестояние. В конце концов, он не напрашивался.

— Информация, — эхом откликается Допплер.

Точно, лес мерцает сотнями зеленоватых огоньков, вспыхивающих среди травяной гущи. Светлячки. Киммериец твердо знал, что цветы у папоротника действительно иногда встречаются, однако отыскать настоящий папоротниковый цветок — удача редкостная и почти невозможная. Любой волшебник отдаст за одно-единственное высушенное соцветие целое состояние…

Тьфу, разве можно сейчас думать о презренном злате?!

— Я хочу знать, кто ты и для чего положил дрозда мне под дверь. Так что ты должен либо уйти, либо открыться мне, — говорит фон Борринг.

— Почему именно я? — невинно поинтересовался Конан у златоволосой, когда девушка уверенно вела варвара по ей одной известным тропинкам.

Допплер кивает. Что сказать, он в общем-то не знает, но уходить ему не хочется. Во-первых, нога болит, во-вторых, огромный дом старого скаута пришелся ему по душе.

— Просто понравился, — незнакомка пожала плечами. — Не думай, я не сопливая девчонка, двадцать вторую зиму отметила недавно. А с мальчишками мне неинтересно. И ничего не умеют, и кичатся тем, что вроде бы уже мужчины… Ты откуда будешь, гость?

— Приехал из Немедийского королевства, с купеческим обозом, — честно ответил Конан. Подумал, и добавил: — А родом я из Киммерии. Знаешь такую страну?

— Меня зовут Допплер, — говорит он.

— Знаю, как не знать. Однако, на киммерийца не больно-то похож. Штаны носишь, а не фейлбрекен.

— Отвык… Я давно из дома уехал.

— Хорошее начало, — кивает фон Борринг. — А меня зовут фон Борринг.

Маленькая лощинка под соснами оказалась невероятно уютной, словно не дикий лес, а дом родной.

Он первым протягивает руку для пожатия. Оно у него крепкое, надежное, а у Допплера вялое какое-то, безучастное.

Не успел Конан удивиться, откуда в Райдоре девицы могут знать о Киммерии и любимой одежде горцев, как незнакомка вдруг остановилась, повернулась, и, лишних слов не говоря, обняла варвара за шею, впившись мягкими, но настойчивыми губами в губы Конана. Киммериец ответил столь же уверенно.

… А затем были звезды в черном небе, две или три яростных и нежных схватки на папоротниковом ложе, блаженная усталость и тихий разговор. Конан только дивился, насколько сильная и умелая подруга ему досталась — как и предупреждал трактирщик, таких потрясающих красавиц нигде, кроме как в Райдоре, не встретишь.

— Я норвежец, — продолжает Допплер. — Из Осло. Там у меня были жена, и трое детей, и нормальная правильная жизнь. Но в последний год я как-то изменился. У меня умер отец. Я перестал быть образцово-показательным. Бросил то, чем раньше занимался. Я переселился в лес и завел себя лося, который сейчас, к несчастью, непонятно где. Я скучаю по нему. Он был мне единственным настоящим другом. Сюда мы пришли из Осло пешком. Я не знаю, чего хочу. И чего ищу. Я думал, что Швеция будет совсем не такая, как Норвегия, что здесь все хорошо. Мне кажется, жизнь устроена неправильно. Я не люблю людей. А что люблю — не знаю.

— Асгерд, ты сказала, будто тебе двадцать две зимы, — варвар отлично знал устоявшуюся полуночную традицию измерять возраст не летами, а пережитыми зимами. Кроме того, на Полуночи взрослеют гораздо раньше, срок замужества для девочки наступает лет в тринадцать, для мальчишек женитьба — на годик-полтора позже. — Прости за любопытство, но почему ты не замужем? Эдак в девицах навсегда останешься.

Во время этого монолога у Допплера дрожит нижняя губа.

— Почему? — Асгерд на мгновение задумалась. — Времени нет.

— Времени? — поразился Конан. — Ты ремеслом занимаешься?

— А дрозд? — спрашивает фон Борринг. — Что это была за затея?

— И это тоже. Я охотница. Знаешь, вообще-то мое замужество тебя не касается. Замнем?

— Замнем, — немедленно согласился варвар, не желая обидеть Асгерд расспросами. — Мне, кстати, тридцать шесть минувшей весной исполнилось.

— Май Бритт велела мне положить его тебе на крыльцо, а потом описать ей твою реакцию.

— Неужели? — настала очередь Асгерд подивиться. Даже на локте приподнялась, всматриваясь в лицо нового знакомого. — Впрочем, отчасти это видно. Но все равно, ведешь себя как семнадцатилетний. Только опыта неизмеримо больше. Ой, Конан, гляди!

— Что такое? — вскинулся варвар, почувствовав тревогу в голосе подруги. — Ничего себе! С ума сойти! Боги незримые, Кром Суровый, Митра Солнечный! Да это же…

— Чистое злодейство, короче говоря, — откликается фон Борринг.

— Не шуми, спугнешь чудо, — ладонь Асгерд легла на губы Конана. Варвар послушно заткнулся.

Буквально в трех шагах от Конана и девушки из Нордхейма, в узкой чашечке, образованной сросшимися треугольными листьями папоротника, зажегся яркий зеленый огонек. Не светляк, не упавшая гнилушка. Цветок. Сияющий ярким прохладным пламенем цветок, похожий на колокольчик.

— Этого я не знал, — говорит Допплер.

— Кто сорвет — тому счастье и удача, — шепнул Конан, отстраняя пальцы Асгерд. — Мне этого добра в жизни хватает, так что… Пойди, возьми его. Вдобавок, ты первая увидела.

— Так она не рассказала тебе, что я люблю птиц?

— Спасибо, не откажусь, — Асгерд не стала пререкаться. Кивнула, очень осторожно поднялась, приблизилась к чудесному цветку, коснулась лепестков. Маленьким вихрем закрутилась светящаяся пыльца. Девушка внезапно повернулась к варвару:

— Нет.

— Слушай, киммериец, а может…

— Никаких «может»! — прошипел Конан, резко махнув рукой. — Мое настоящее счастье меня пока не нашло. Если получится, когда —нибудь расскажу об одном любопытном предсказании… — Срывай, не возись! Рассветет — и все пропало!

— Вот и хорошо, — говорит фон Борринг. — Выходит, ты не ведал, что творил, это снимает с тебя ответственность. А с Май Бритт ты хорошо знаком?

И Асгерд легко отделила цветок папоротника от стебля.

— Ну, знаком, — отвечает Допплер.

Яркий колокольчик сверкнул, затем сияние начало угасать, а спустя несколько мгновений лепестки рассыпались в пыль. Невесомые пушинки не соскользнули с пальцев Асгерд, но будто бы впитались в кожу, растворившись на ладони.

— М-да, здорово, — серьезно сказала облаченная только в свои золотые косы наследница нордхеймского херсира, осматривая руку. — Действительно, чудеса. Как погляжу, ты приносишь удачу, киммериец.

— Но ты чувствуешь, что вас связывают отношения уважения и взаимного доверия?

— Не каждому, — осторожно заметил Конан. — Давай одеваться? Надо солнце встретить. Не след забывать обычаи.

— Мы отлично встретим солнце и здесь, — улыбнулась Асгерд. — В эту лощину падают самые первые лучи, как только светило покажет край из-за гор Кезанкии. Я все здешние леса вдоль и поперек исходила, поэтому знаю…

— Нет, — говорит Допплер, — этого я не чувствую. Но ее дом был первым, куда я попал, выйдя из лесу, и она дала мне кров, еду и еще кое-что, и в результате я остался у нее на несколько дней. Мы танцевали.

Она подошла к варвару, опустилась рядом и тонкие, но сильные, пальцы Асгерд коснулись живота Конана.

Фон Борринг качает головой.

— Надеюсь, мне не придется жалеть, что в округе не нашлось второго цветка?

— Плохо тебе, молодой человек, — говорит он. — Пожатие безжизненное. Глаза пустые. Тебе необходима помощь.

— Не придется. Ты просто великолепна!

— Все вы, мужики, так говорите. А как доходит до дела…

— Я не знаю, что мне нужно, — отвечает Допплер. — Но начать можно и с помощи.

— Дела? — яростно-шутливо рыкнул Конан, настойчиво и легко одновременно притягивая девушку к себе. — Это, какого такого дела?

В новом поединке победила Асгерд. И первый луч новорожденного солнца упал на ее блаженное лицо.



— Посмотрим, — замечает фон Борринг и уходит, забрав поднос с остатками обеда и предоставив Допплеру глазеть на обои в стиле барокко, довольно быстро ввергающими его в сон.

* * *

Все-таки от дроздов вкупе с обоями в стиле барокко устаешь.



«Итак, надо принимать решение. Время не ждет, лето перевалило за середину, если ты собираешься отправиться в тысячелиговый переход через всю Полночь материка до границы Аквилонии и Пущи Пиктов, следует отправляться немедленно. Первая остановка в дороге — бритунийская столица, Пайрогия. Там придется искать караван или попутчиков, а заодно можно сунуться в наемничью контору — вдруг повезет и хозяин предложит именно то, что нужно? Путь в Аквилонию неблизкий и небезопасный, следовательно, торговцам или просто богатым путешественникам требуется надежная охрана преданных и знающих свое ремесло людей, способных честно отработать уплаченные деньги.

* * *

Если и в Пайрогии работы не окажется, придется ехать в Немедию — между пределами Трона Дракона и Трона Льва ведется оживленная торговля, в конце теплого времени года караваны пойдут чаще, чтобы успеть до осенней распутицы. Главное — не очутиться полуденнее границ Офира, где могут рыскать ищейки зингарского короля или подкупленные бывшими соратниками по корсарским забавам наемные душегубы: минувшей весной некий киммериец так насолил большим людям из Берегового Братства, что показываться неподалеку от Золотого Побережья было бы не просто рискованно, а самоубийственно…»

Назавтра Допплер просыпается ни свет ни заря оттого, что в комнату входит фон Борринг с какой-то коробкой под мышкой.

Такие вот мысли одолевали Конана, усевшегося на ставшее почти привычным местечко возле мутного окна таверны «Три меча».

— Здесь мало воздуха, — говорит он и с ходу широко распахивает двустворчатую балконную дверь. — Воздух — вот первая заповедь, — продолжает он. — Как можно больше свежего воздуха, иначе ничего не получится.

Конан не спал всю праздничную ночь, однако ничуть не ощущал себя усталым. В городке доселе царило веселье — в день Солнца никто не работал, если не считать полупьяной и невнимательной стражи, да содержателей таверн.

Удивительно, сколько пива, вина и можжевеловки могут потребить райдорцы во время самого главного праздника года!

Счет пошел уже на десятки бочек, но в Райдоре не замечалось пьяных драк или просто валяющихся под заборами личностей, переусердствовавших с хмельными напитками — обитатели герцогства вновь подтвердили легенду о своей прирожденной основательности и благочинности.

После чего фон Борринг подходит к кровати и усаживается в изножии.

С Асгерд киммериец расстался утром, причем весьма неожиданно. Она просто исчезла из виду, когда варвар привел Асгерд на большую поляну: там вовсю распевали моления жрецы Митры, а поутихшие райдорцы с пиететом внимали старинным псалмам. Асгерд затерялась в толпе, и как Конан не пытался ее обнаружить, сгинула бесследно, будто по волшебству.

— Закрой глаза, — командует он.

Киммериец, впрочем, не особо расстроился — ночь перед Солнцестоянием на то и дается, чтобы заводить такие мимолетные знакомства, целиком отдаваться радостям бытия, а потом снова возвращаться к привычной и размеренной жизни. Если, конечно, жизнь Конана хоть отчасти можно было назвать размеренной.

— Закрыть глаза? — переспрашивает Допплер. — Зачем еще? Мы пока мало знакомы. А вдруг у тебя пакости на уме? И потом, я ведь их только открыл, глаза-то.

Он недолго послушал хор жрецов, по древнему обычаю бросил в костер жертву Митре — серебряную монетку немедийской чеканки — и зашагал к поселку. Невыспавшийся хозяин «Трех мечей» сразу вернул почтенному гостю мешок с невеликими пожитками и перевязь с мечом, вежливо поинтересовался, как прошел праздник, а затем снова начал подремывать на табурете, возле своих ненаглядных бочек.

Конан прогулялся к торговой управе (вдруг приезжие купцы собираются обратно, в Пайрогию или Нумалию и снова желают нанять охрану?), получил внятный ответ, что месьоры торговцы будут возвращаться только спустя тридцать дней, когда закупят у окрестных охотников звериные шкуры и бочки с горным медом, засим прошелся по Райдору, наблюдая за обитателями деревянного городишки, и вернулся в таверну. Вдруг подберется хорошая компания? Хоть в кости поиграть…

— Закрой глаза, — раздраженно повторяет фон Борринг. — Я пытаюсь тебе помочь.

А завтра придется седлать коня и ехать в столицу. Хватит бездельничать.

— Конан?

Киммериец, скучливо водивший пальцем в пивной лужице на темной дубовой столешнице, поднял взгляд на обладательницу знакомого голоса и только брови вздернул.

Допплер закрывает глаза, но опускает левое веко не до конца и подсматривает в эту щелочку.

Асгерд! Вот уж, действительно, приятная встреча!..

Теперь случайная приятельница выглядела несколько по —другому. Конан аж рот раскрыл от неожиданности. Исчезло длинное девичье платье с плетеным поясом, пропал венок из ромашек и колокольчиков.

— Смотреть нельзя, — строго заявляет фон Борринг, тем временем вынимая из коробки полотенце и расстилая его поверх одеяла.

Две тугие косы хитроумно уложены в крепкий узел на затылке и скреплены (сам бы не увидел, не поверил!) тонкими метательными иглами. Темно —зеленый с коричневым мужской костюм, за спиной — два клинка, причем разных: первый обыкновенный, нордхеймский; второй напоминает гардой и рукоятью знаменитые мечи Скелоса, которые Конан однажды видел в Туране. Ножны богато отделаны серебром. Слева на широком ремне — кинжал. Охотничий нож припрятан в особый кармашек, пришитый к голенищу сапога. На груди, на широкой цепочке, охранный знак — оберег в виде солнечного колеса.

Потом расправляет его и раскладывает на нем содержимое коробки. Это двадцать мелких предметов, вполне подходящих под описанный Баден-Пауэллом в «Скаутинге для мальчиков» набор для игры в Кима*. Здесь есть три разные пуговицы, карандаш, шариковая ручка «Bic», одна пробка от вина и одна от темного пива, кусок старой хозяйственной тряпки, два камушка, засохший цветок, обрывок карты, перочинный нож, отрезок рыболовной лески, фотография короля Швеции, батарейка, пакетик сухих дрожжей, сушеный гриб и сувенир из Лондона: брелок для ключей в виде маленького «бифитера». Фон Борринг поправляет предметы и накрывает их сверху еще одним полотенцем.

Да, ничего не скажешь, вылитая амазонка. Внушительно и со вкусом. Если в Райдоре все охотницы такие, то Конан уже был готов остаться в предгорной глухомани навсегда.

— Готово, — говорит он.

— П-привет, — слегка заикнулся варвар. — Чего стоишь, садись. Хозяин, быстро самого лучшего вина для моей гостьи!

— Не бравируй, — поморщилась Асгерд, запросто усаживаясь напротив. — Перебьюсь пивом. Мы к вину непривычные. Знакомься, это Гвайнард.

Допплер открывает глаза.

— Если коротко и для друзей — просто Гвай. — отозвался спутник Асгерд, на которого несколько растерявшийся киммериец поначалу не обратил внимания. А стоило бы.

Гвайнард — имя аквилонское и старинное, причем благородное. Троном Льва, между прочим, владели целых три короля с таким именем! Внешностью смахивает на прирожденного гандера или темрийца — глаза карие, широкая и доброжелательная физиономия с квадратной челюстью и широкими скулами покрыта веснушками, волосы обрезаны очень коротко и цветом напоминают бурую медвежью шкуру с редкими проблесками медной рыжины. Бороду и усы не носит, но, судя по пробивающейся на подбородке и щеках густой щетинке, за седмицу, проведенную в диком лесу, превратится в совершеннейшего лешака.

— Двигайся ближе, — командует фон Борринг.

Ростом не очень высок, не более трех с половиной локтей, однако изрядно широкоплеч. Под вышитой по вороту рубахой перекатываются шары мощных круглых мышц — сразу видать, в силе редко кому уступит.

Допплер переползает ближе. Ему зябко, ноет больная нога, но в такой интригующий момент об этом думать не приходится. Фон Борринг достает из кармана секундомер и сообщает, что у Допплера будет минута на то, чтобы рассмотреть и запомнить предметы, которые он сейчас увидит.

Такие коренастые парни без лишней натуги поднимают за передок груженую телегу и сумеют ударом кулака завалить лошадь. Сколько лет — не определить. Можно запросто дать и двадцать пять, и тридцать пять, все зависит от настроения. Одевается скромно, в нордхеймских традициях — рубаха, меховая безрукавка, полосатые широкие штаны заправлены в короткие мягкие сапоги. Вооружение поскромнее, чем у Асгерд: только клинок (аквилонский, кстати) и кинжал. Однако, это еще ничего не значит. Судя по уверенному взгляду, Гвайнард здесь имеет вес и репутацию…

— А если я не справлюсь? — спрашивает Допплер.

— Конан Канах, из Киммерии, — процедил варвар, не понимая, зачем Асгерд привела с собой дружка. Вполне можно было бы обойтись и без этого дюжего красавчика. Не полезет же приятель златовласки выяснять отношения с Конаном из –за событий минувшей ночи? Традиции есть традиции, и никому их нарушать не дозволено!

— Гвай, к делу, — серьезно буркнула Асгерд, принимая из рук кабатчика две новые кружки с пивом. — Нечего рассусоливать.

— Тогда и будем разбираться, — отвечает фон Борринг. — Милости прошу, — говорит он, снимая верхнее полотенце и одновременно включая секундомер.

— Точно, — согласился коренастый и уставился на Конана. Взгляд явно оценивающий. — Асгерд рассказала мне, будто познакомилась с тобой ночью…

Допплер поначалу впадает в панику и тратит первые десять секунд на то, чтобы уверить себя в том, что задание ему не по силам.

— Осталось пятьдесят секунд, — говорит фон Борринг.

— И что? — набычился киммериец, окончательно уяснив, в каком русле пойдет разговор.

Допплеру надо выработать принцип работы. То ли попытаться запомнить, как выглядят предметы на полотенце чисто визуально, то ли составить предложение из первых букв в их названии. Лучше предложение, решает он. «Цветок», думает он, значит «ц», какие же слова есть на «ц», ой, их море, так, черт возьми, выбери уже одно, любое, и он выбирает, не поверите, «царя» — он думал, это что-то русское, так, не зацикливайся, «бриллиант» вместо «батареи», «дробовик» для «дрожжей», «коптить» для «короля», «лещ» для «лески», «короткий» вместо «карты» и так далее.

(Эх, женщины, женщины! Замечательный подарочек на День Солнца — сразу побежала жаловаться друзьям-приятелям! Ее, кстати, никто насильно в кусты не тащил, все обстояло прямо наоборот!)

— А то, что Асгерд решила, будто ты отлично нам подойдешь, — с терпеливой интонацией сказал Гвай. — Понимаешь, объяснять получится долго…

— Осталось двадцать секунд, — говорит фон Борринг.

— Хватит тянуть лося за яйца! — обрубила Асгерд, шлепнув ладонью по столу. — Короче, Гвайнард командует нашим отрядом. Мы — охотники. Не простые, а охотники за монстрами. И хотим предложить тебе работу. Сам ночью плакался, будто остался без стоящего для мужчины дела.

— Ужас, — дергается в страхе Допплер, но продолжает запоминать, пока фон Борринг не начинает с пяти секунд обратный отсчет и, дойдя до нуля, не закрывает все снова полотенцем.