Хлорис рассмеялась:

А дальше было так: на следующем повороте Допплера останавливает полиция.

– Вижу, вам нравится входить и выходить через окна. – И тут же приложила ладонь ко рту. – Простите, сэр, у меня вырвалось. – Она нахмурилась и убрала руку от лица. – Вообще-то, есть один способ, сэр. Но это будет дорого вам стоить.

У шведских офицеров (с пистолетами на поясе) есть несколько претензий к Допплеру. Им не нравится, что машина угнана и что у водителя нет прав, а позже, ночью, выясняется вдобавок, что у него в крови наркотики.

«Что ж, все имеет свою цену, – подумал я, – и не всегда она выражается в деньгах».

Допплера ведут в камеру, и в тот момент, когда захлопывается дверь, начинает звучать музыка. Это композиция «Killing in the Name»[21] группы под названием «Rage Against the Machine»[22]. Музыка предвосхищают сцену, которая разыграется чуть позже и подготавливается, начиная с этого кадра, но не будем опережать события, поскольку тебе (читателю то есть) пока надо свыкнуться с мыслью, что я (автор то есть) решил закончить это повествование, начинавшееся как нормальный роман, в жанре сценария. Но так уж вышло, и лучше бы тебе быстренько поставить названный диск на полную громкость и под его аккомпанемент прослушать окончание нашей истории:





Когда Хлорис убрала со стола и удалилась, я взял перо и чернила и написал письмо. Слова давались мне с трудом, но деваться было некуда. Наконец я закончил, высушил чернила песком, свернул письмо и надписал сверху: «Госпоже Хэксби».

Допплер в отчаянии мечется взад-вперед по своей клетке. Он из тех, кого удручает лишение свободы.

Я запечатал его, чувствуя себя игроком, который поставил все на кон и не способен предугадать, что уготовила ему судьба. Интересно, отправилась ли Кэтрин вчера вечером в Уоллингфорд-хаус по своей воле? Или же Вил заставил ее пойти с ним?

Я позвал Сэма, который прохлаждался в передней. Хотя было уже поздно, я велел ему прислать ко мне Маргарет. Он был озадачен, но беспрекословно повиновался. Вскоре пришла Маргарет, на ней было мешковатое платье, которое она надевала, закончив работу.



– Я хочу, чтобы завтра, примерно в десять часов утра, ты отнесла это письмо на Генриетта-стрит, в дом под знаком розы.

Фон Борринг рассматривает амурского сокола в бинокль, потом опускает его и медленно идет в сторону птицы. Остальные птицелюбы не понимают, чего он хочет, и один молодой энтузиаст даже пытается остановить фон Борринга, но более опытный коллега не позволяет. Он хочет увидеть то, что сейчас произойдет.

– Я? – Она потерла глаза на красном лице. – Но утром у меня полным-полно дел, хозяин. Может, пусть лучше Стивен сходит? Или Сэм?

– Нет. Возможно, за домом следят враги госпожи Хэксби. И мои. Им известно, что Стивен мой слуга и Сэм тоже. Тебя же они в лицо не знают.



– Может, послать мальчишку? Сэм приведет вам из пивной.

Допплер пытается выдрать приделанную к бетонной стене мойку, она не поддается.

– Нет, – возразил я. – Я хочу, чтобы письмо отнесла ты. Человек, которому я доверяю и которому доверяет госпожа Хэксби.



Я сделал паузу, но Маргарет ничего не ответила. Она стояла неподвижно, не сводя с меня глаз и оттопырив нижнюю губу, и молчала. Однако всем своим видом выражала несогласие.

Фон Борринг подходит к соколу. Вы, наверно, думали, что птица давно улетела, но нет, по какой-то необъяснимой причине она продолжает сидеть на столбе.

– Это ради госпожи Хэксби, – наконец произнес я; меня кольнула зависть: ну почему Кэт так легко завоевала преданность моих слуг? – Пожалуйста, Маргарет, сделай это для нее, если не ради меня.



Допплер вцепляется в решетку двумя руками и испускает крик в ночной мрак, призывая на помощь.



Глава 15

Фон Борринг стоит перед амурским соколом. Они смотрят друг на друга. Этот волнующий момент не описать словами. Человек и Птица, птица и человек.

Репетиция



Среда, 25 марта 1668 года

Конура качается и гремит. Пустобрех чешется. Феррус выползает помочиться на углу рядом с угольным сараем. До чего же холодно. Теплая только моча.

Из лесу выбегает Бонго. Допплер смотрит на него из-за решетки, и в книге он вынужден был бы просить у друга прощения и прочее, но в фильме слова не нужны. Мы понимаем, что они скучали в разлуке и что Бонго простил Допплера.

Часы бьют пять раз подряд. Бим-бом. Потом вступают другие. Дьявольские кочерги. Бим-бом.



Феррус думает о доброй молодой леди.

Фон Борринг протягивает к амурскому соколу руку. Энтузиасты-птицелюбы прильнули к биноклям и затаили дыхание. У некоторых слезы на глазах.

Тогда на улице, когда хозяин был «У Фултона» и секретничал со стареньким дедушкой, леди говорила ласково, но он испугался, убежал и спрятался. Однако он потом видел ее, когда возвращался в цирюльню и к хозяину. Леди шла через большую площадь, полную людей. Называется Ковент-Гарден. Какой же это сад[5], если там ничего не растет? Она вошла в дом на улице за площадью.



Где живет леди?

Бонго отрывает цепочку, к которой в дневное время привязывают сторожевого полицейского пса, и кидает Допплеру. Тот прикручивает ее к решетке.

Позади Ферруса гремят засовы. Он оборачивается. В дверном проеме, ведущем в проход, стоит хозяин. В руке у него хлыст. Лицо все в пятнах. Он качается и размахивает хлыстом из трех узловатых шнуров: туда-сюда, туда-сюда.



Обычно, когда хозяин сильно напивается, он засыпает. Но иногда он сильно напивается и не засыпает. Ох нет, нет, нет!

Амурский сокол меряет фон Борринга долгим взглядом. Он поднимает крылья, и мы думаем, что он сейчас улетит.

– Ты проклятый бездельник, дубина, – говорит хозяин и кивает, соглашаясь сам с собой. – Из-за тебя я в понедельник лишился королевского вознаграждения. Ты проклятая безмозглая тварь. Ты у всех вызываешь отвращение, и это стоило мне кошелька с золотом. Погоди, я с тебя шкуру сдеру. Задам тебе урок.



Из конуры выходит Пустобрех. Он рычит. Хозяин уворачивается от него. Поднимает хлыст и идет к Феррусу.

– А ну поди сюда, – говорит он. – Иди сюда, ублюдок.

Бонго изо всех сил тянет за другой конец цепочки, и теперь только, в тусклом свете прожектора с крыши полицейского участка, мы видим, что он уже не лосенок, а крупный, мощный лось-самец. Мускулы перекатываются под шкурой. Все равно из этого ничего не выйдет, думаем мы, у него не хватит сил, веревка порвется, эти решетки вделаны на века; мысли одолевают нас, а на переднем плане предательски дрожат от напряжения задние ноги Бонго.

Феррус визжит, когда шнуры обрушиваются на его голову полосами боли.



Звенит цепь Пустобреха. Он бросается на хозяина, но цепь короткая и удерживает его.

Амурский сокол не улетает. Но настроен он скептически. И тогда фон Борринг снимает с себя одежду. Теперь он гол. Как сокол. И снова протягивает к нему руку.

На этот раз хлыст добирается до шеи и руки Ферруса. Он пытается уклониться. Но ему мешает стена.



Пустобрех рычит и скалится.

Допплер наваливается на решетку изнутри; по глазам Бонго мы понимаем, что его лосиные силы на исходе. Он позволяет себе минутный отдых, напружинивается и дергает. Решетка поддается. Она вываливается наружу.

Хозяин смеется над ним:



– Думаешь, ты свирепый? Вот же глупый пес! Да я тебе лапы поотрываю.

Сокол садится на руку фон Борринга. Они любуются друг другом. Птица улыбается. Фон Борринг тоже.

Он опускает хлыст на Пустобреха, и тот взвизгивает.



Ох, Пустобрех! Феррус издает бессловесный вопль. Вскакивает. Выхватывает у хозяина хлыст. Хозяин спотыкается. У него отваливается челюсть.

На морде у Пустобреха кровь. Ох, бедный, бедный Пустобрех!

На странный шум сбегаются полицейские. Допплер протискивается в узкий проем.

Феррус опускает хлыст на хозяина. Хозяин снова спотыкается и падает. Пустобрех хватает его за лодыжку. Ох. Хозяин вопит, и вопит, и вопит.



Мир перед Феррусом красный. Хозяин лежит на земле, свернувшись, как кошка перед очагом. Феррус хлещет его кнутом по голове и туловищу. Пустобрех кусает его за ногу.

Кнут поднимается. Кнут опускается. Хозяин визжит. Хозяин кричит. Хозяин воет.

Фон Борринг разворачивается и медленно идет в сторону орнитологов-любителей, неся на руке амурского сокола. Они не верят собственным глазам. Молодой коллега-энтузиаст, пытавшийся остановить Борринга, рыдает, не в силах совладать с собой.



Кто-то кричит из окна судомойни. Бряцает засов на двери.

Феррус бросает кнут. Он падает на хозяина. Хозяин стонет. Хозяин хнычет. Пустобрех рычит.

Полицейские врываются в камеру и видят, как Допплер запрыгивает на спину лося, и прежде чем полицейские успевают выхватить из-за пояса пистолеты, лось и его всадник скрываются под пологом леса. А он для Допплера и Бонго как дом родной.

Крики все громче. Феррус бежит. Через открытую дверь в проход. Широким шагом он идет через мглу раннего утра. Размахивает руками, как лопастями ветряной мельницы, двигаясь вперед. Он отпирает засов служебной калитки, ведущей в парк.

В другой мир. Туда, где воздух затаил дыхание.



Лицо у Ферруса мокрое. Он утирает его руками. Красными руками. Он вытирает руки о штаны. Феррус бежит вдоль канала.

Серый свет заполняет мир. Постепенно он становится серебристым.

Фон Борринг подходит к коллегам-наблюдателям, но не останавливается, а проходит мимо. С соколом на руке он удаляется вдоль кромки воды в сторону юга. Птицелюбы таращатся друг на друга. Ничего более грандиозного они в жизни не видели. Фон Борринг скрывается из виду. Куда держит он путь? Мы не знаем. Больше мы его не увидим.



Без Хлорис я бы не смог найти нужный дом. Вход в переулок, ведущий к нему, был почти невидим.



Вход находился со стороны Лонг-Акра, спрятанный в тени свечной лавки. Еще не совсем рассвело, а стены с обеих сторон высокие. Дорожка петляла в лабиринте из зданий и дворов.

И только теперь в кадре появляется фестиваль в Хультфреде. Раннее утро. Мы видим, что неумолчно звучавшая за кадром музыка доносилась из динамика у палатки. Май Бритт, Бембу и толпа молодых людей пили и танцевали всю ночь напролет. Песня нашла отклик, она пульсирует в висках каждого из собравшихся на поляне, мощь ее нарастает, люди заворожены ее агрессивным напором, и развязка приближается. Май Бритт невозможно, невероятно счастлива, жизнь не улыбалась ей так много-много-много лет, она встретила своего Бембу, и они вместе слушали «Svenska Akademin», а потом и другие группы, они пили пиво, курили, и наконец все встало на свои места, наконец они увидели мир в его истинном свете и себя в нем, но теперь начинается самая драматическая часть песни, и Май Бритт пропоет ее шестнадцать раз подряд, как и солист «Rage Against the Machine», все возвышая голос, а в конце уже прокричит миру: «Fuck you I won’t do what you tell me!»[23] Это последнее, что она успеет сделать. Потому что до следующей песни она уже не доживет. Ей много лет, и в последние годы она палила с двух рук, не щадя себя, так что странного в этом ничего нет, но смерть — это всегда грустно, и поэтому мы остановимся сейчас, дадим крупным планом лицо Май Бритт, когда она еще распевает во все горло и лучится жизнью.

Хлорис взяла меня под руку. Я нес спрятанный под плащом сверток с инструментами и трость. Вчера вечером план казался мне вполне разумным и осуществимым, единственным возможным выходом из наших затруднений. Теперь же он представал в своем истинном свете, как дичайшая и глупейшая из всех мыслимых затей.

* * *

– Мы почти пришли, – объявила Хлорис, сжимая мою руку, словно я был ребенком, которого следовало приободрить.

Когда заканчиваются титры и в зале остаются только истинные ценители, начинается эпилог. Мы видим, как Допплер выходит из лесу, покупает торт, делает на нем надлежащую надпись и вручает его нынешнему начальнику филиала «Volvo Trucks» в Умео. Тот успевает проглотить пару кусочков, прежде чем поручает секретарше выяснить, кто такие эти Май Бритт и Биргер Муберги. Она докладывает, что на Май Бритт у нее ничего нет, а вот Биргер Муберг проработал в концерне 40 лет, и начальник звонит нескольким заводским пенсионерам и замирает в оцепенении, тупо уставившись на торт. У него дрожат нижняя губа и рука, в которой он сжимает нож для разрезания бумаг. Но в конце концов начальник кладет нож назад в ящик. «Всему есть границы, — говорит он в камеру. — Мы же все-таки не в Японии».

Чтобы попасть в дом, надо было подняться по лестнице. Внизу располагалась мастерская, тяжелые двойные двери которой были заперты на цепь. Мы взошли по ступеням. Светлело. Над нами было серое небо со струйками дыма из множества только что разожженных очагов. Хлорис провела в этом доме несколько ночей, когда ее выгнал хозяин, еще до того, как мадам Крессуэлл подобрала бывшую служанку и сделала ее проституткой.

* * *

– Лучше я буду говорить. – Она снова сжала мою руку. – Потому что знаю, как здесь все устроено. – Моя спутница ухмыльнулась, показав на мгновение зубы. – Вам снова придется открыть кошелек, сэр.

Она постучалась в дверь раз-другой. Никто не ответил. Я слышал внутри какие-то крики. Хлорис постучалась в третий раз. Оконце на двери сдвинулось.

Так что остался один я (автор то есть).

– Что за гвалт с утра пораньше? – Голос был резкий и твердый, словно женщина забивала гвозди. – А-а-а, это ты! Разве ты теперь не у мадам Крессуэлл работаешь?

И что же со мной?

– Я ушла от нее.

Вообще я чувствую, что с радостью писал бы дальше. Допплер еще должен добраться до Осло, и путь его не будет гладким. Это я готов сказать вам заранее. Но строчить и строчить, забыв обо всем, я тоже не могу. У меня много других обязанностей. Пока я дописывал предыдущую главу, проснулся мой младший сын, а жена — в душе, так что пришлось мне укачивать его, пока он не заснул, а между тем прошло уже много времени с тех пор, как я получил эсэмэску от мамы. Они с папой едут к нам из Тронхейма и уже миновали аэропорт Гардемуен; значит, пора бежать в магазин за едой к столу, может, куплю копченостей каких-нибудь, наверно в универмаге «Стуру», где, кстати, продается игрушечный винчестер, о котором мечтает мой старший сын, и надо бы порадовать парня: у него день рождения на следующей неделе. Это непростой вопрос — как быть с военизированными игрушками, в смысле — дарить ли их детям? Но я не против. Пусть стреляют, говорю я.

– Да небось она сама тебя выставила.

– Прошу прощения, госпожа, но я с приличным джентльменом, который смертельно устал. Ему нужна постель. И отдельная комната, а я буду за ним ухаживать. И еще ему требуется уединение.

Да, но тут я слышу, что у дома остановилась родительская машина. Я выбегаю на улицу и целуюсь со своими стариками.

– Надолго?

– Ну, скажем, до полудня.

– Пять шиллингов.

– Пять? Это что, Сомерсет-хаус?

– Вам нужна отдельная комната, верно? Значит, кому-то придется убраться, так? Поэтому пять шиллингов. Хотите берите, хотите нет.

– Джентльмену нужна та маленькая комнатка наверху. Под самой крышей.

– С чего это его вдруг потянуло на крышу?

– Ближе к раю.

– Тогда восемь шиллингов. – Послышался какой-то странный звук: не то смех, не то скрип петель. – Если желает обрести рай, пусть раскошеливается.

Хлорис ткнула меня в бок:

– Будьте добры, сэр, заплатите. Не так уж и дорого. Ждать-то мы не можем.

Она подмигнула и обняла меня за талию. Эта женщина хорошо владела собой, была более хладнокровной, чем я сам. Я с трудом отсчитал монеты, и не только потому, что было плохо видно: у меня дрожали пальцы. Хлорис собрала монеты с моей ладони и протянула их в оконце. Оконце закрылось, и мы стали ждать, дрожа от холода.