Думала о том, что поскольку меня вряд ли найдут, то и не похоронят. Не уверена, смущает ли меня это. Как будто бы нет. Надеюсь, этим всем моим, дома, не придет в голову наполнить гроб непонятно чем и устроить в храме трагическую процедуру. А что кладут в гроб, когда нет покойника? Что-то должно лежать в гробу, иначе он будет слишком, комически прямо, легким. Не исключено, что на мировом рынке имеется в продаже особое вещество, которое можно дозировать для симуляции нужного веса, а может быть, и фигуры покойника. Вряд ли я стану разбираться в подобных тонкостях.
Мне сейчас так тошно, когда меня дергают, поэтому все последние дни телефон у меня был выключен, но когда я включила его, чтобы пригласить гостей на прощальную вечеринку, то увидела четырнадцать пропущенных вызовов от Кшиштофа. Это чересчур. Бедняга Кшиштоф. Он думает, дело в нем. Но одно с другим никак не связано. Иногда жизнь поворачивается так, что на одной своей хорошести человеку не удержаться. Все идет коту под хвост все равно. Я, например, долго была и милой, и послушной и никогда почти не обращалась с ближними так, как мне не хочется, чтобы они поступали со мной. И самолет все равно упал. Потому что одно никак не связано с другим. Кшиштофу не мешало бы это усвоить.
26 июня
В магазине встретила норвежку. Рагну. Она живет здесь шестой не то седьмой год, у нее ревматизм и вафельница, которую она готова мне одолжить. Так что вечером у меня на террасе вафельная вечеринка. Это наверно будет неплохое прощание. Натрескаться вафель от пуза. Если кто-то думает, что я не вафельная душа, так как раз наоборот. Я наизусть помню мамин рецепт теста и гораздо чаще думаю о вафлях, чем пишу об этом здесь. Очень надеюсь, что вафельница не подведет. Вафли должны быть хрусткие снаружи и мягкие внутри. Народ мало разбирается в вафлях и жрет все, что ни подсунут. Самая роковая ошибка — напечь гору вафель и только потом подавать их на стол. Съедобными будут лишь две-три верхние. Самое то — печь вафли на глазах у гостей и тут же раздавать. С момента готовности вафли до ее употребления в пищу должны проходить считаные секунды. Это самое красивое в вафлях, что они живут так недолго. Поэтому их никак нельзя ни продавать, ни покупать в кафе и ресторанах, где они иногда часами лежат под пленкой или плексиглазовой крышкой. Тогда это уже не вафли. У меня руки чешутся самой их напечь.
Праздник удался. Те же гости, что и в прошлый раз, плюс Рагна. Все сидели за столом, пили пиво и вино, а я пекла вафли и раздавала их по часовой стрелке, как мама. Каждый съел столько, сколько в него влезло. Вафельница была в ходу почти три часа, все успели слегка набраться, и каждая вафля удостоилась причитающегося ей внимания. Безупречным вафлям аплодировали: таким, которые пеклись ровно столько, сколько нужно, и лучше быть не могли. Если поднять свежеиспеченную вафлю за сантиметровый краешек, она должна держать свой вес, но едва-едва, а когда она рвется, в сердцевинке все равно должна сохраняться вязкость. Вот что я называю вафлей. И я рада, что вечер прошел так, что гости еще долго будут помнить меня и мои вафли. Я пила только безалкогольное пиво. Глупо было бы набраться, когда тебе скоро за штурвал самолета. Еще не хватало не справиться только потому, что мозги в парах алкоголя. Консуэло и Луис вроде бы нашли друг друга, вот и ладненько. И птенец орла растет и крепнет, как было нам доложено. Констанция тоже не пила, и у меня мелькнула мысль, а не беременна ли часом и она, но не может же психогейр быть таким идиотом. Покончить со всеми удовольствиями, не успев начать. Констанции для счастья нужен не ребенок, а лошадь. Мне казалось, такие простые логические построения психологи проходят в первом семестре в универе. Но все, что касается психогейра, меня не удивляет. Рагна оказалась очень милой. И без конца восхищалась вафлями. Сама печет их лет восемьдесят, а надо же, не утратила остроты восприятия. Заставила меня подробно написать ей рецепт и пошаговую инструкцию по выпеканию. Странно думать, что из всего мной написанного это чуть ли не единственное, что меня переживет.
27 июня
Это последняя запись. Сегодня я не спала, ждала, когда наступит время ехать на аэродром. Сейчас уже три, я собиралась двинуться через полчасика. Чтобы завести мотор самолета сразу, как развиднеется. Я поеду на такси, скажу, что у меня очень ранний самолет. Это ведь чистая правда. Я собрала пляжную сумку с собой, в ней пара бутылок воды и орешки. Буду сидеть в самолете, щелкать орехи и смотреть с высоты на Африку до самого удара.
Вот именно сейчас я явственно чувствую, что мама, папа и Том видят меня и что они напряженно следят за тем, что происходит. Я думаю, им не видно, что я тут пишу, но они поняли, что я к чему-то готовлюсь. Через несколько часов мы будем вместе, где бы они ни находились. Я думаю, все будет хорошо. И уже хорошо. За все спасибо.
Возможно, июнь
ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ ЧЕРТ! ЧЕРТ
ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ!
ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ!
Многое указывает на то, что я в очередной раз сумела не погибнуть. Я не знаю, как чувствуют себя мертвые, поэтому не могу быть уверена на все сто, но по своим ощущениям я бы никогда не подумала, что я покойница. Я сижу в тени самолета, который частично зарылся в песок. У меня осталась сумка с водой и орешками, и этот вот дневник. И у меня много ран, синяков и мыслей. Я продолжаю думать. Это была бы самая жестокая шутка бога (все еще с маленькой буквы, но теперь с совсем маленькой), если бы в загробном мире все продолжалось так же, как до смерти. Чтобы человек оставался какой был, с теми же мыслями и той же тоской. Вот это и был бы сущий ад. Может, я в аду? Ладно, до выяснения буду считать, что я жива. Нет, ну надо?! Черт возьми! Да плюс жара эта. Она еще больше распаляет унизительность того, что мне опять не удалось покончить с собой. Не знаю, сколько прошло времени, я очнулась в самолете несколько часов назад. У меня засохшая рана на лбу, но при этом я вопиюще жива. Это не может быть правдой. Те, кто падает в самолете, умирают. Только не я, конечно же. Словно бы кто-то играет мной.
Видимо, все же июль
Я могла легко рухнуть в море, но разве мы ищем легких путей? Нам подавай Африку. Вот теперь расплачиваюсь. Вода и орехи почти кончились, я все больше понимаю, что на этот раз я недолго буду ходить в неудачниках, что через несколько дней я сдохну от жажды, но я отказываюсь поддаваться на эту провокацию, пусть это и безрассудно. Я в ярости. Я не желаю умирать в этой песчаной преисподней.
Совершенно точно июль
Нашла в самолете НЗ. Под задним креслом. В нем печенье, шоколад и литров десять воды. Плюс фонарик и аптечка первой помощи. Попыталась настроить радио, но слышу только треск. Я не знаю, где я, но летела я не строго на восток, как собиралась. Удерживать самолет в воздухе оказалось очень сложно. Его болтало из стороны в сторону, я психанула, и все пошло не так, как я думала. Должно быть, я летела на юг, потому что я очень долго видела берег. Потом я свернула в глубь материка и уже было решила, что это пустыня, но внизу снова возник берег. Когда бензин кончился, я тихо спланировала вниз. Упасть камнем у меня не хватило духу. Я струсила, зажмурилась, легла на задних креслах, закрыла голову руками и подтянула ноги к подбородку. Я кричала и звала на помощь. Потом раздался удар, и все померкло.
Июль совершенно точно
Выкопала яму под самолетом. В песке на глубине гораздо прохладнее, чем наверху. Лежу в яме, ничего не делаю. У меня еще есть шесть-семь литров воды. Думаю, мне надо держаться поблизости от самолета, чтобы иметь хоть какой-то шанс быть найденной. Но для этого надо, чтобы меня искали, а с чего им меня искать? Я могу быть где угодно, скорей всего на дне моря. Так они наверняка и думают. Никто не предполагает, что я жива. А я вот она. И не одна я, а еще и тот, кто живет во мне. Это все заметнее. Вчера я почувствовала что-то странное. Он пошевелился. Или она. Оно шевелится. Абсурдное ощущение. Отдельный от меня человек дрыгается внутри моего живота. Меня все время душат слезы. И чувство беспомощности. Все должно было быть не так. Раньше я имела контроль над процессом. А теперь потеряла его, и скорей всего это уже навсегда.
Следующий день
Стараюсь не шевелиться, берегу силы. Несколько раз пробовала послать радиограмму. И вроде бы услышала голос, но не уверена. Боюсь, сядет батарея. Нашла карту Северной Африки и теперь, много раз мысленно повторив маршрут полета, я вполне уверена, что я нахожусь или в Восточной Сахаре или в Мавритании. Скорей всего, не так далеко от моря. Я видела побережье не очень задолго до падения. Так мне помнится. Но идти пешком к морю — последнее дело. Хотя может это все же лучше, чем вялиться здесь. Помощь ниоткуда не придет. Ни у кого нет оснований думать, что я тут. Я жду напрасно. У меня еще есть четыре-пять литров воды. И шестнадцать печенек.
Следующий день
Решила идти. Понимаю, что вряд ли дойду до побережья, но хочу попробовать. Сумела вырвать компас из приборной доски. Он вроде работает. Если считать, что солнце действительно всходит на востоке и садится на западе, то компас показывает направление верно. Море должно быть строго на западе. Дневник беру с собой. Я больше не хочу, чтобы он пропал без вести вместе со мной. Мне хочется, чтобы дневник нашли и чтобы знавшие меня прочитали, о чем я думала. Я хотела умереть, но у меня не получилось, тогда я решила жить, но умираю. Это трагично, бессмысленно, но может стать наукой другим. Я последний раз попробую справиться с радио и после захода солнца тронусь в путь. Прежде чем батарея сдохла, я совершенно ясно услышала голос, он говорил по-испански. Я несколько раз произнесла по-английски свое имя и номер, написанный на боку самолета, и сказала, что нахожусь недалеко от моря в Западной Сахаре, это самое вероятное. Полный идиотизм, что я не могу сказать точнее. Я не помню, сколько времени я летела, и не знаю ни скорости, ни дальности полетов этих самолетиков. Я летела умирать, зачем мне было думать о таких тонкостях. Готовясь умирать, человек думает иначе, чем когда он планирует жить. Совершенно иначе. Теперь я точно знаю это. Я вообще узнала много, чего раньше не знала.
Ан Хьюн-Су: Я сожалею, что сделала так, что ни ты, ни я не познакомимся с растущим во мне существом.
Констанции: Я плохо обращалась с тобой, но надеюсь, ты простишь мне это.
Кшиштофу: Больно думать, как иначе все могло бы повернуться, не будь я такой дурой. Я считала, что не похожа на тех, кто балуется со смертью и собирается оборвать свою жизнь, хотя это блажь. Так вот, я и сама такая же, просто я задурила себе мозги больше, чем они. Я надеюсь, ты в Японии победишь всех. Я могла бы полюбить тебя.
Тому, маме и папе: Я уже дважды говорила, что иду к вам, но не приходила. На этот раз я приду почти наверняка. Но в этот раз я не хочу к вам. Вот такая получилась глупость. Я хочу быть здесь. Вместе с другими. Я хочу жить. И хочу, чтобы жил этот малыш. Я неизбежно догоню вас когда-нибудь. Но сейчас очень велик шанс, что это случится вот-вот. Если вы можете вмешаться, сделайте это. Укажите мне путь к морю. Я не хочу умирать. Я хочу выйти к морю. К людям. Я хочу жить.
Всем остальным: Желаю вам всего самого хорошего. Не судите меня слишком строго. Я считала, что поступаю правильно.
Ну вот, солнце садится.
Следующий день
Всю ночь шла на запад, а когда рассвело, легла спать, я закопалась в песок и проснулась от жары. Солнце стояло прямо надо мной. Нигде никакой тени. Засыпала себя песком и несколько часов дышала через крохотное отверстие в песке. Это, оказывается, вполне сносный выход, но воды у меня не больше чем на день, так что если я ночью не дойду до берега, то вряд ли продержусь долго. Солнце скоро сядет. Видела скорпиона. Он случайно попал в узкое поле моего зрения, пока я лежала закопанная в песок. Я подумала, что это наверно хороший знак, что где-то неподалеку есть что-то помимо песка, но с таким же успехом это может быть скверный знак. Я ничего о скорпионах не знаю. Возможно, они шныряют по пескам и очень этим довольны. Доела все печенье. Когда человек закопан в песок и долго так лежит, не шевелясь, у него едет крыша. Я наверно думала, что буду отлично соображать, но не осилила до конца ни одной связной мысли за весь день. Зато я много разговаривала сама с собой и с мелким в животе. И пела песни. Тогда не так одиноко. Терзаюсь, что лишаю мелкого жизни. Которая могла быть хорошей. Или плохой. Этого знать нельзя. Но не мне решать, будет ли у него или нее шанс самому набраться жизненного опыта. Если я выживу, никогда и ничего не буду решать за других. Во всяком случае, ничего важного. Жизнь этого комочка в моем животе могла бы сложиться хорошо или плохо. Как моя. Сперва хорошо, потом плохо. Или наоборот. Я бы предпочла наоборот. Или хорошо, плохо, а потом снова хорошо. Так может еще быть со мной. Но тогда мне надо идти, а море должно быть не дальше нескольких километров отсюда, максимум десяти, ну двадцати. По пустыне очень трудно идти. Какое смешное открытие. Горы песка. Неужели он нам нужен? А для чего? Особенно трудно передвигаться по пустыне человеку, который съел всего несколько крошечных сухих галет и выпил шесть глотков воды. Последняя попытка: дорогой Бог (я сдаюсь и пишу с большой «Б»), дай мне выйти к людям. Не дай мне умереть. Не дай нам умереть. Ты это можешь. Еще как можешь, черт побери! Если не сделаешь, то Ты маленький говнюк. Аминь и присно и во веки веков.
Следующий день
К рассвету я вышла к взгорью. Здесь есть тень. Отсюда сверху я вижу море. Я его вижу, но мне боязно к нему подходить. Боюсь обпиться соленой водой. К тому же, очень хочется спать. Я думала, что море — это спасение. Но я не вижу там никаких домов, ни людей, ни лодок, ничего, чтобы сделать костер. Так что это все-таки конец. Но я не могу дожидаться, пока умру от голода. Это слишком ужасно. Надо дойти до моря и лечь на воду. Поплыву и засну. Но совсем нет сил. Но надо так сделать, пока я еще могу идти.
Я спала, а теперь через несколько часов стемнеет. Собираю остатки сил, чтобы дойти до пляжа. Оставлю одежду и дневник так, чтобы их когда-нибудь нашли, и поплыву. В некоторых комиксах Тома люди уходили в море. На последней странице герой уходил все дальше в море, а на самой последней странице оставалась одна вода. Мне эти концовки никогда не нравились, а Том их любил, а мне не нравилось, что он их любит. Когда я хотела умереть, я чувствовала себя твердой как кремень и непобедимой. А сейчас совсем нет. Но лучше уж что угодно, только не смерть от жажды. Лучше не думать, что буду несколько дней умирать с саднящим горлом и пересохшими губами. Всему есть предел. К тому же я не чувствую себя вправе ныть. Во всем этом идиотизме виновата я сама. Я жалею, что все повернулось так, но ничего не переделаешь, и теперь мне остается только сжать зубы.
В последний раз: Том, мама и папа, я иду.
5 августа
Большие перемены.
Я решила перестать писать, но вот снова взялась за это, причем с серьезным риском впасть в сентиментальность. Это как раз то, чего боялся папа, когда говорил, что такие, как мы, не пишут. Мы не должны обнажать душу, не должны выдавать себя, а быть правильными, твердыми и безупречными, но ко мне это больше не относится. Я давно перешагнула эту границу и вряд ли буду сентиментальнее, чем была, так что я могу смело писать дальше. Я спасена, я живу, и хотя врачи долго думали, что ребенок сильно пострадал за эти дни в пустыне, теперь они говорят, что все вроде хорошо. Я упала недалеко от пляжа, и на следующий день меня нашел ехавший мимо человек. Там была дорога, которая мне с высоты оставалась незаметной. К тому времени меня уже искали. Радиосигнал с самолета засекли и стали прочесывать окрестности. Меня спасли. Естественно, встает вопрос, был ли это Божий промысл или случайность, но с этим я буду разбираться постепенно. Я все еще очень изнурена и здорово побита жизнью. Врачи говорят, что мне нельзя ни читать, ни писать, но это я решу сама. Я сейчас в госпитале в Лас-Пальмасе. Последний раз я писала в дневнике двадцать девять дней назад, и отныне я буду делать запись каждый двадцать девятый день, одновременно с выкладыванием очередного кусочка в мой пазл с близнецами а ля белки. Я соберу этот пазл. И проживу до восьмидесяти лет. То и другое совершенно точно. А со всем остальным посмотрим, как пойдет.
Кшиштоф здесь уже несколько недель. Он смог принять, что я беременна и что не от него. Сначала ему было трудно, но теперь он считает даже прикольным, что я переспала с лучшим бегуном в шорт-треке. Когда меня выпишут, я поеду с Кшиштофом в Гданьск.
6 сентября
Мы живем с родителями Кшиштофа в квартире в панельном доме, но собираемся купить себе дом на деньги, завещанные мной Кшиштофу. В Польше миллион норвежских крон это богатство. Я понемножку работаю в парикмахерской старшей сестры Кшиштофа, Галины, и гуляю с Финч Хаттоном, за которым Кшиштоф съездил в Осло и забрал его у родителей Констанции. Они передавали огромный привет и рассказали ему, что Констанция тоже беременна, она купила себе лошадь и заканчивает норвежскую гимназию на Канарах. Папин коллега снова недавно приезжал, склонял меня еще раз обдумать эту затею с Фондом помощи суицидалам, но я не поддалась. Я не хочу брать деньги за наш дом. Другим они нужнее. Деньги почти не играют роли, а если припрет, я всегда могу, как все нормальные поляки, завербоваться в Норвегию собирать клубнику. Мы не сказали родителям Кшиштофа, что ребенок не его. Если повезет, они ничего не узнают. У Кшиштофа тоже очень темные волосы, но я переживаю, какие у малыша будут глаза. А то нас замучают вопросами. Кшиштоф собирается открыть здесь фирму — плиточный эксклюзив для богатых поляков. Но и для норвежцев тоже, говорит он. Все-таки он ужасно заботливый и милый. Он боится, что я буду скучать по родине, но я не скучаю ни по Норвегии, ни по Канарам. После всего, что я пережила, я чувствую себя дома везде.
5 октября
Мы купили дом. Он требует ремонта, но он очень большой, и Кшиштоф выложит плиткой ванную, кухню и, думаю, весь дом сплошняком. Сегодня он аккуратно поинтересовался, не собираюсь ли я сообщить Ан Хьюн-Су, что он скоро станет отцом, но у меня и в мыслях этого не было. Я не хочу ненужных забот, а кто его знает, как он будет реагировать. Вряд ли разумно. Ой нет, увольте. И к тому же, а вдруг он расчувствуется и ему будет трудно собраться, и тогда он начнет проигрывать забеги? Сейчас у него все хорошо — и хорошо. Раз в месяц хожу к врачу. В животе пихается, прямо так ПИХАЕТСЯ. Все-таки это чудо, что там кто- то есть. И что он выберется наружу через пару месяцев. Когда я в последний раз была у врача, я подумала, а почему бы мне не поступить на медицинский. В Гданьске есть факультет на английском. Мне надо только сдать экзамены за курс гимназии. Ректор ХГ сама благожелательность и говорит, что я могу сделать это в любой момент даже через несколько лет, а папин коллега, который по- прежнему иногда позванивает, сказал, что если я обращусь в свой фонд за грантом на получение образования, они рассмотрят его вне очереди. Я же теперь не суицидалка, сказала я, но он считает, что они готовы посмотреть на это сквозь пальцы, когда речь обо мне. Да, мы ведь поженились. Расписались в норвежском консульстве. На венчание я не готова. С такой большой «Б» я «Бога» еще не пишу. То, что я выжила, несомненно чудо, но я бы не назвала это доказательством бытия Бога. Я не так дешево продаюсь. Родители Кшиштофа встретили нас хлебом, солью и вином, их полагалось съесть, в этом есть какой-то там смысл, а потом у нас был маленький праздник. Я боялась, что это будет какой-нибудь чудовищный церемониал со всеми глупостями, но когда невеста на таком сроке, ее здесь так не мучают. Особенно если она беременна не от жениха. Но об этом никто, кроме Кшиштофа, не знает.
3 ноября
Кшиштоф две недели не разгибаясь выкладывал пол в детской. Потрясающе сложный рисунок всех цветов с машинками, улицами, парками и прудами. Это произведение искусства. Когда он наконец впустил меня посмотреть, я только ахнула. А под плиткой греющие кабели. Он не спрашивает прямо, но несколько раз становился очень задумчив, поэтому дня два назад я сказала ему, что если в этот раз все пройдет хорошо, я не прочь, чтобы у нас были и еще дети. Он так трогательно обрадовался! Кшиштоф мной гордится. А его приятели ему завидуют. Большой дом и жена-норвежка. Круче некуда.
2 декабря
В этот раз я не хочу писать много. И так уже написала кучу всего. Живот скоро лопнет. Так что я ограничусь тем, что положу на место кусочек пазла. В специальной комнате с пазлом, которую сделал мне Кшиштоф. Кусочек номер двести тридцать четыре. Значит, останется еще семьсот шестьдесят шесть. Эта комната вроде как моя. Мне в ней хорошо. Финч Хаттон лежит у моих ног. Ему нравится валяться на полу с подогревом. Я попросила Кшиштофа выложить плиткой текст. «Меньше пиши, больше живи». Так написано.
31 декабря
У меня родилась девочка. Ее зовут Астрид. Как маму. Она самая прекрасная малышка в мире, и она не догадывается, что мы с ней едва выжили. Она ничего не знает, чувствует только, что я ее обожаю. Вот это она знает наверняка. Это она уже поняла. И я позабочусь о том, чтобы она никогда этого не забыла. И я никогда в жизни не буду летать. И Кшиштоф тоже. Он дал мне слово. Все, дневник дописан. От корки до корки. И я не уверена, что куплю себе новый. Не решила еще, честно говоря. Я научу Астрид, что музей называется «мулей». Нет, Астрид, надо говорить «мулей», как бы ни говорили все кругом. Потому что он называется «мулей».
СПАСИБО МАКСУ за слово «мулей».
СПАСИБО ЛИЛИ ФРЕДРИКССОН за то, что она не рассердилась из-за утюга, испорченного мной, пока я делал термомозаику на обложку.
И СПАСИБО АЛИСЕ — за то, что она есть.