Они дошли до поворота, где самой густой завесой вымахала сирень. Отсюда виднелась крыша Стеклянного Башмака. Виднелась, если ты знал, что она там есть, — иначе глаз, не задерживаясь, прошел бы насквозь и устремился прямо к облакам.

Здесь можно бы спрятаться, хотелось Арлин сказать, когда они двинулись вдоль живого ограждения. Затаиться и никуда не выходить. Покуда не отрастим себе крылья. Покуда не сможем улететь.

— Так не бывает, чтобы папа не любил своего сыночка, — сказала она.

Сэм поднял на нее глаза. Ему было всего пять лет, и он ей верил, но сейчас на лице его отобразилось сомнение.

— Правда?

Арлин кивнула головой. Во всяком случае, на это хотелось надеяться. Шагая по дорожке к дому, она подумала, как накопилась в ней усталость. Все то время, пока хворал ее отец, она не высыпалась по ночам, а после, когда родился Сэм и приходилось смотреть за ним, ей было тоже не до сна. Изнеможение так и не дало ей передышки.

Каждый раз, едва услышав, как закашлялся или застонал отец, она вскакивала, не дожидаясь, когда он позовет. Она знала, что отец любит ее — он говорил ей это каждым своим взглядом, когда она подавала ему стакан воды или поднос с его обедом или садилась почитать ему вслух журнал. Уверенность в отцовской любви не покидала ее никогда; у Сэма с его отцом обстояло иначе.

Возможно, сегодня ночью она увидит отца во сне, и он скажет, как ей быть. Признаться Джону, чего она действительно хочет, или продолжать в том же духе: жить каждому своей жизнью под общей стеклянной крышей, изображая из себя не тех, кто они есть, делая вид, будто у всех сыночков папы так заняты делами, что им некогда любить.

Так шли они с Сэмом, пока дорожка не уперлась в Стеклянный Башмак. Внезапно Арлин поняла, до чего ей опостылело это здание. Эта коробка, клетка, капкан, из которого не вырвешься на волю. В таком доме жить не просто, предупреждала Арлин ее свекровь, когда они только переехали сюда. Он словно притягивает к себе птиц. И точно: на окантованной сталью крыше отчаянно галдела стайка дроздов. Уж эти-то наверняка разведут там пачкотню! Джону достаточно будет лишь взглянуть наверх из гостиной, и он увидит помет и перья и придет в ярость. Снова в доме что-то не слава богу, начиная с самой Арлин… Видно, не миновать ей выволакивать из гаража стремянку, лезть на крышу и мыть стекло… И тут Арлин увидела нечто поразительное. Крылатого человека. Из тех коннектикутских жителей, о которых рассказывал ей отец. Значит, они все-таки существуют, эти создания! Арлин почувствовала, как что-то в ней встрепенулось, оживая. Мужчина на крыше стоял как аист, на одной ноге. Один из братьев Сноу — не тот, привычный, а другой; взмахивал пиджаком, сорванным с плеч, распугивая дроздов. Высокого роста, светловолосый, молодой.

— Пшли отсюда! — кричал он.

Солнце узорчатыми фестонами падало на его лицо.

— А ну, кыш на небо, там ваше место!

Арлин, стоя на траве, захлопала в ладоши.

Мойщик окон оглянулся и чуть было не поскользнулся на стекле, увидев, что ему улыбается снизу рыжая женщина. Был бы тогда случай проверить, умеет ли он и вправду летать или, подобно любому другому, просто шлепнется вниз и разобьется.



Джон Муди уходил из дому в шесть утра, а возвращался не раньше полвосьмого или восьми вечера, частенько не успевая к обеду, не успевая увидеть сына, которого укладывали в восемь. Это не значит, что Сэм непременно засыпал к этому времени; сплошь да рядом, после того как ему подоткнут одеяльце, он лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к шороху колес по гравию, возвещающему, что приехал отец. К концу рабочей недели Джон подходил, как правило, в скверном расположении духа, и у Арлин сложилось обыкновение звать по пятницам к аперитиву и обеду Синтию Галлахер, их новую соседку и закадычную с недавних пор подругу Арлин. У Синтии имелись собственные проблемы с мужем Джеком, которого она, за количество употребляемого им спиртного, предпочитала называть «Джек Дэниэлз»[1]. У Арлин никогда раньше не было закадычной подруги, и чувство дружеской близости кружило ей голову. Нашелся кто-то, с кем можно было оставаться самой собой.

— Да гори оно все синим пламенем! — любила говорить ей Синтия, когда им попадалось в магазине что-нибудь не в меру дорогое и ей хотелось склонить Арлин к мотовству. У Синтии была тонкая кость и броская внешность, она красиво одевалась, не гнушалась ввернуть соленое словцо и знала толк в выпивке. — Кому и побаловать нас, если не нам самим?

Синтия умела внести оживление в любую обстановку. Свои прямые каштановые волосы носила стриженными до плеч и выглядела молодо, хотя была на несколько лет старше Арлин. Дело в том, возможно, что Синтия была свободна. У нее не было детей, и непохоже, чтобы Джек Дэниэлз, как она признавалась по секрету, способен был произвести на свет потомство, хоть и божился, что прошел медицинское обследование, а спермы у него, по выражению Синтии, — хоть залейся.

Синтия была разбитная и бойкая — с такой не соскучишься. Ей ничего не стоило в два счета, играючи, развеять дурное настроение Джона Муди.

— Хватайте стакан вина — и шагом марш к нам в компанию! — кричала она ему, когда он в пятницу приезжал домой с работы. И он слушался. Подсаживался к ним на заднем дворике и развлекал их уморительными рассказами о болванах-заказчиках, которых превыше всего волнует количество стенных шкафов в ущерб целостности проекта. Поглядывая сквозь весенние сумерки на Джона — без пиджака, с закатанными рукавами, — Арлин вспоминала, с какими чувствами увидела его впервые, когда он потерялся, а она задалась целью во что бы то ни стало его найти.

Как-то раз Джон пошел на кухню взять сыра и крекеров и долить в стаканы вина.

— И маслины захватите! — бросила вдогонку ему Синтия. — Обожаю твоего мужа! — прибавила она, обращаясь к Арлин.

Арлин невольно моргнула. В воздухе легкой порошей сеялась цветочная пыльца. Арлин взглянула на Синтию, на ее пухлые губы, на длинные ресницы.

— Не в этом смысле! — поспешила оговориться Синтия, увидев, какое у нее лицо. — Выкинь из головы гадкие мысли! Я же тебе подруга, киска!

Подруги — разные, как день и ночь. Они не сходились во мнениях о политике и людях, о модах и ведении хозяйства. И прежде всего — во мнении о Сэме.

— Его надо показать врачу, — твердила Синтия, потому лишь, что он любил бывать один, что ему больше нравилось складывать кубики, чем якшаться со сверстниками, что он замолкал в присутствии посторонних и сохранял сосредоточенное выражение лица, которое Синтия принимала за нездоровую, внушающую опасения рассеянность. — Что-то тут неблагополучно. Как друг говорю тебе, иначе и рта бы не открыла.

Кончилось тем, что Арли отвела-таки сына к психологу, и выяснилось, что по коэффициенту умственного развития Сэм мало чем уступает гению. Вышла, правда, загвоздка с одним из тестов — на серию с картинками Сэм отвечать отказался, просто лег головой на стол психолога и зажужжал, изображая из себя шмеля. Ну и что? Мальчик с творческими способностями, с воображением — да перерос он эти дурацкие тесты! И потом — имеет ребенок право устать, в конце концов?

— Ох, нахлебаешься ты с ним, — предупреждала ее Синтия. — Он твердолобый, как не знаю что. Живет в своем особом мирке. А ведь чем дальше, тем больше. С таким подростком вообще не будет сладу. Помяни мое слово, я отличаю худо от добра.

Для дружбы с Синтией это явилось началом конца. Признаться в своем охлаждении хотя бы даже себе Арли решилась далеко не сразу. И все же трещина уже пролегла. Арлин не могла ценить кого-то, кто не ценит Сэма. Притом теперь, когда с глаз у нее спали шоры, она не могла не заметить, что Синтия откровенно заигрывает с ее мужем. Увидела вдруг, какие взгляды бросает на их соседку Джон во время пятничных совместных возлияний. Люди думали, что раз Арлин такая молоденькая, конопатая, тихая, то значит — дурочка. И зря так думали. Она понимала, что происходит. Она вообще понимала многое.

Впервые ей стало ясно, к чему все идет, когда они затеяли за столом игру. Назови загаданное. Начинать вызвался Джон, и Синтия правильно назвала задуманный им предмет. Джон загадал опрокинутый горшок красной герани. Следующей была Синтия. Она смотрела в упор на галстук Джона — шелковый, светло-серый, в цвет его глаз. Кое-что серебристое, подсказывала она. Такое, что глаз не оторвать… Голос у Синтии был чуть хмельной и непростительно фамильярный. И усмешка, какой не место было на ее лице: понимающая усмешка женщины, которую хочет Джон Муди.

Арлин отвела от них взгляд. Даже если пока еще ничего особенного не случилось, то, стало быть, случится. Она подняла голову и увидела, что у окна своей комнаты стоит Сэм. Он помахал ей — изо всех сил, так, словно кроме них двоих нет больше никого на свете. Она — по воздуху, через стекло — послала ему поцелуй.

Возможно, то был день, когда Арлин простилась со своим замужеством — или, быть может, это совершилось в послеполуденный час, когда она случайно встретилась в магазине с Джорджем Сноу. Он покупал яблоки и пакет сахара. Ее тележка ломилась от продуктов.

— Так вот вы чем питаетесь? — заговорила с ним Арлин. Джордж стоял перед нею в очереди к кассе. — Неужели о вас и позаботиться некому?

Джордж Сноу рассмеялся и ответил, что если б она через два часа заглянула в дом 708 по Пеннироял-лейн, то увидела бы, что заботиться о нем нет надобности.

— Я замужем, — сказала Арлин.

— А я не собирался звать вас замуж, — сказал Джордж. — Я всего-навсего хотел угостить вас пирогом.

И она приехала. Минут двадцать сидела возле дома 708 — достаточно, чтоб утвердиться во мнении, что заходить туда не следует. Потом в сопровождении шотландской овчарки по кличке Рики из дверей показался Джордж. Подошел поговорить с ней через полуоткрытое окно машины. Арлин до самой глубины души прониклась ощущением, что готовится совершить ошибку.

— Вам что, пирог внушает опасения? — сказал Джордж Сноу. Арлин засмеялась. — Мы заменителей не употребляем, так что на этот счет не беспокойтесь.

— Мне бы сначала познакомиться с вами поближе, — сказала Арлин, — тогда я и ответила бы, что́ мне внушает опасения.

— Понятно.

Джордж замолк. Его пес прыгал и заливался лаем, но хозяин словно бы не замечал его.

Арлин вышла из машины. Она чувствовала себя до смешного молодой и глупой. Не удосужилась даже хотя бы завезти домой купленные продукты, перед тем как ехать на Пеннироял-лейн; бесцельно кружила по городу, будто ища чего-то и не помня точно чего, покуда не очутилась на его улице. А когда все-таки добралась до дому, то половина ее покупок погибла: молоко, творог и шербет протекли сквозь картонные пакеты. Но Джордж сказал ей правду. Он замечательно пек яблочные пироги. Он умел слушать, когда другие говорят. Он приготовил ей чашку чая. Все это делал он, а вот поцеловала его — Арлин. Она начала первой и, начав, уже не могла остановиться.

Иногда Арли приезжала к нему на Пеннироял-лейн, но боялась, что может попасться кому-нибудь на глаза. Чаще они встречались с Джорджем на набережной, у пристани, когда Сэм находился в школе. Она следила, чтобы все это никоим образом не отразилось на Сэме, не допускала, чтобы ее отношения с Джорджем хоть как-нибудь задевали Сэма. То была ее тайная жизнь, но по ощущению — куда более настоящая, чем была когда-либо ее жизнь с Джоном Муди.

Пес Джорджа не знал большей радости, чем носиться туда-сюда вдоль берега. Они пускались взапуски, разгоняя своими криками чаек, а Джордж кроме того любил швырять по воде камушки.

— Побаиваюсь я камней, — призналась ему Арлин.

Ей не хотелось, чтобы вещи ломались и разбивались раньше срока. Пришла на память пригоршня гальки, которую хранил на ночном столике ее отец с тех самых пор, как едва не потонул в море. Вспомнился и построенный из тысячи окон дом, в котором она теперь жила.

— Камней побаиваться? — Джордж усмехнулся. — По-моему, уж больше смысла страшиться яблочного пирога.

Волосы у Джорджа были такие светлые, каких Арлин еще ни у кого не встречала, а глаза — карие. Семья его жила в этом городке двести лет, его здесь знал каждый. Одно время, оставив мытье окон, он держал зоомагазин, в чем по излишней доброте не преуспел. Отпускал птичий и звериный корм за полцены, был несилен в бухгалтерии и в итоге прогорел. Вновь открыть зоомагазин оставалось его мечтой, но Джордж умел реально смотреть на вещи. Он делал то, что необходимо. Был из тех, кто исполняет свои обязанности, а его брат призывал его вернуться к семейному ремеслу. Вот почему он оказался на крыше в тот день, когда Арлин впервые его увидела: выполнял ненавистную работу, хотя Арлин-то считала втайне, что его направила туда судьба. Истинная ее судьба — та самая, что претерпела подмену в тот вечер, когда сбился с пути Джон Муди. Та будущность, что была ей назначена и вот теперь досталась наконец — по крайней мере на несколько часов в неделю.

Куда бы ни пошла Арлин — в химчистку, например, или на почту, — ее так и подмывало выпрямиться во весь рост и крикнуть, Я влюблена в Джорджа Сноу! Что, вероятнее всего, приняли бы одобрительно: ведь Джордж был в городе на хорошем счету. И правильно, отозвались бы на это люди. Отличный парень! Не чета тому паршивцу, с которым ты живешь. Теперь имеешь возможность исправить то, что не заладилось в твоей жизни!

Не видеться с Джорджем было выше ее сил. В минуты их близости — на заднем сиденье его грузовичка или же в доме на Пеннироял-лейн — у Арлин невольно мелькала мысль, не из того ли он действительно коннектикутского рода-племени, наделенного сверхъестественными способностями? Впрочем, она ведь знала, что эти люди всегда ждут до последнего, когда корабль уже пошел ко дну или все здание охвачено пожаром — тогда только обнаруживают свою особенность и взлетают в воздух. Могут ли взять при этом кого-нибудь с собой, ты не узнаешь до решающего мгновенья, когда уже нет иного выбора, как только улететь.

Хоть прежде Арлин и в голову не пришло бы отнести себя к разряду женщин, способных крутить роман на стороне, врать оказалось проще, чем она предполагала. Скажешь, что собралась за покупками или на почту, в гости к соседям, в библиотеку на худой конец. Совсем легко, в сущности. Захватишь с собой платяную щетку, чтобы ни волоска от длинношерстой Джорджевой собаки не пристало к твоим брюкам или юбке и тем не выдало тебя. Не сказать, правда, чтобы Джон так уж глаза проглядел, выискивая свидетельства ее неверности: он, большей частью, вообще не глядел в ее сторону. Она же, вспомнив о Джордже, когда готовила омлет на завтрак Сэму или сгребала палую листву, не позволяла себе даже улыбнуться, не удостоверясь, что рядом никого нет. И лишь тогда могла рассмеяться от души. Впервые за долгое время чувствуя, до чего ей посчастливилось.

Единственный, кто знал про них — притом по чистой случайности, — был старший брат Джорджа, Стивен Сноу. Он застиг их в постели, когда, крикнув брату:

– Я слышал, что это был Вивальди, – сказал Дэвид.

Священник цокнул зубом.

– Возможно. Но это не отменяет принципа. Всегда может случиться так, что ваш последний ребенок будет одарен гениальностью.

— Эй, Джо! Хорош валяться, тебе же ехать к Муди, на работу, — стал у него в дверях и увидел, как они отпрянули друг от друга. Успел заметить рыжие волосы и белые плечи, раньше чем младший брат накинул на нее простыню.

Они вышли из церкви в отличном настроении. София держала Дэвида под руку. Он чувствовал, что они выглядят со стороны как настоящие любовники, и при этом без особого труда. София запомнила больше поповских силлогизмов, но у Дэвида гораздо лучше получалось имитировать его голос. Она хохотала, когда Дэвид говорил в нос, изображая святого отца, по дороге к церковным воротам.

Они оделись и вышли на кухню, где Стивен сидел за чашкой растворимого кофе. Было это через три месяца после того, как она впервые увидела Джорджа, стоящего на крыше дома. К этому времени они зашли так далеко в своей любви, что даже не смутились.

На противоположной стороне улицы стояло такси. За рулем его сидел Сэмми Бен-Найм. Он расслабленно улыбнулся и махнул им рукой. Если он знал, что припарковал свою машину прямо возле полицейского участка Бейт-Джалы, то выдержке его можно было позавидовать.

— Большая ошибка, — сказал Стивен брату. И, стараясь не встречаться глазами с Арлин, прибавил: — Обоих касается.

– Он что, хочет, чтобы нас убили? – спросила София.

Им было все равно. Где сказано, что кто-нибудь когда-нибудь обязан дознаться, помимо Стивена, а он — человек надежный и замкнутый, мало с кем общается. Они продолжали вести свою тайную жизнь — ту жизнь, какую однажды, выйдя постоять на крыльцо, рисовала себе Арли. Чем дальше, тем чаще совершали безрассудства. Быть может, невидимыми себя возомнили? Решили, что люди кругом ничего не смыслят? Купались нагишом в пруду за молочной фермой. Спали друг с другом в доме Муди, прямо на супружеском ложе Арлин и Джона, за этим сплошным стеклом, где снаружи любому все видно — что птице, пролетающей над головой, что монтеру с телефонной станции — кому угодно! Арлин с течением времени забывала прятать свое счастье от чужих глаз. Напевала, сгребая листья, насвистывала, проходя по рядам супермаркета в поисках спаржи или персиков.

– Видимо, хочет нас поздравить с обручением, – сказал Дэвид.

И вот в одно прекрасное утро, на обратном пути с остановки школьного автобуса, она столкнулась с Синтией, совершающей утреннюю пробежку. Арлин с некоторых пор уклонялась от встреч с прежней подругой. Да и была ли Синтия в самом деле ей подругой? Теперь это представлялось сомнительным. Вспомнить хотя бы, как она переглядывалась с Джоном. Женщине, у которой есть секреты, лучше держаться подальше от приятельниц, не внушающих доверия. Когда Синтии случалось заглянуть к ним домой, Арли укрывалась в ванной комнате. Если Синтия звонила по телефону, Арли прибегала к отговоркам, зачастую смехотворным — что якобы всадила в ступню занозу, или что солнце напекло ей голову, или что голос сел, и вот приходится сиплым шепотом приносить извинения. Что же до пресловутых пятничных посиделок, Арлин уже не видела надобности участвовать в этом фарсе. Больше того — водила Сэма по пятницам брать уроки игры на блок-флейте, предпочитая часами просиживать в приемной музыкальной школы под какофонию, летящую из классов, лишь бы не видеться с Синтией.

Когда они переходили улицу в направлении такси, София крепче сжала руку Дэвида. Он был тронут. Как сказал Тони, прощаясь с ними, – хоть это и фиктивный брак, но Дэвид все равно не подарок.

— Подумать только — оказывается, ты еще жива! — сказала Синтия, случайно встретясь с нею на дороге.

— Да я так занята все это время…

Дэвид положил руку на крышу машины и заглянул в окошко.

Арлин сама услышала, как фальшиво это прозвучало. Она оглянулась на проулок. Пуститься бы сейчас бежать — мимо Стеклянного Башмака, прямо до того дома, где живет Джордж, до того места, где можно, пусть ненадолго, становиться собой. Ее трясло, хотя день выдался теплый. Ей не нравилось выражение лица бывшей подруги.

– Ты не мог бы вести себя поскромнее, друг? Что станет с твоим планом, если ты напугаешь нас до смерти и мы помрем?

— Еще бы ты была не занята! — Синтия хохотнула. — Не догадываешься, что мне сорока на хвосте принесла насчет тебя? Вообще-то все сороки только о том одном и трещат!

– Ты нервничаешь, приятель. Много куришь, вот она – обратная сторона наркотиков. – Сэмми улыбнулся, давая понять, что с тех пор, как они покинули полицейский участок в Тель-Авиве, наблюдение за ними не прекращалось. Он кивнул в сторону Софии: – Она клево выглядит.

Арлин не поверила бы, что может так сильно не любить человека. Все в Синтии вызывало у нее гадливость: ее загар, ее белая футболка и синие кроссовки, темные волосы, стянутые в конский хвост.

Дэвид мог бы сказать, что она выглядит прекрасно. Даже сейчас, когда произносит губами \"Fuck you\", адресуя эти слова Сэмми.

— Выходит, не такая ты добродетель, какой прикидываешься, — продолжала Синтия. — Мы, правда, больше с тобой не дружим, но я все-таки не думала, что узнаю это последней.

– Ладно, я понимаю, что порчу вам настроение. Но есть проблема. Эта милая старушенция вернулась в Иерусалим. Она хочет знать, с кем имеет дело, прежде чем переведет деньги за дом.

— Ты явно путаешь что-то… — Арлин почувствовала, как нарастает в ней все, что таилось прежде в глубине. Смятение, тревога, обман…

***

— Да ну? Все видели, как днюет и ночует возле вашего дома машина Джорджа Сноу. Радуйся лучше, что я Джону не сказала!

Чем больше Дэвид узнавал Сэмми Бен-Найма, тем лучше он улавливал его стиль. Каким-то образом тому удавалось выглядеть одновременно и солидным и вульгарным. Он обладал каким-то силовым полем убедительности, которое действовало на вас так, что вы не должны были сомневаться – пока вы с ним, вам ничего не угрожает. Он продемонстрировал эти свои способности, когда вытащил их из полицейского участка в Тель-Авиве, после достигнутой договоренности о женитьбе и продаже дома. Сэмми просто манкировал все полицейские препоны и формальности, словно имел карт-бланш. Была в нем еще одна черта – гипертрофированная обидчивость. С первого взгляда можно было понять, что его лучше не обижать. Эти две его особенности, одинаково развитые, вместе образовывали невыносимую комбинацию.

— А ты не делай вид, будто сама из другого теста, — ответила Арли. — Ты же с первого дня старалась отхватить себе Джона. За дурочку держишь меня?

— Если откровенно, то да. У нас с ним никогда не заходило дальше флирта. Не то, что у тебя с Джорджем. Ты, говорят, с ним трахаешься прямо на стоянке — на набережной, в его машине.

– Ты знаешь, у меня не будет документов на квартиру. Думаю, тебя сразу стоит предупредить об этом, – сказал Дэвид.

У Арлин все поплыло перед глазами. И это — ее недавняя подруга, женщина, с которой она была откровенна, которую каждую пятницу принимала в своем доме!..

Сэмми кивнул.

— Если б мне столько раз, как у тебя, мыть окна, — говорила Синтия, — все мои стекла протерлись бы до дыр. Смотри не попадись, деточка, рано или поздно!

– Они напишут их на невесту, да?

Лишь этого ей недоставало — выступить против Джона в бракоразводном процессе! Такой, как он, не задумается по чистой злобе отнять у нее самое дорогое. Включая Сэма. И что тогда ей делать? Вся кровь отхлынула у Арлин от лица — должно быть, веснушки проступили на нем заметнее, словно оспины. Ей представилось, какую войну способен развязать против нее Джон, если будет серьезно уязвлен — если Синтия постарается держать его на точке кипения. Представилась тяжба о попечительстве, потерянное лицо ребенка…

Похоже, эта новость его ничуть не огорчила, он был к ней готов, и она явно не нарушала его планов.

— Не бойся. Я ему не говорила. — Синтия, похоже, видела ее насквозь. — Его и дома-то, считай, никогда нет — куда уж тут заметить что-нибудь, верно? Зато от нашего женского глаза ничто не укроется! Каждую неделю сходимся на девичник обсуждать твое продвижение по кривой дорожке. Нет, это кто бы мог подумать? Тихоня Арли! Хоть день, да мой — так, стало быть? Ну а я буду тут как тут, когда понадоблюсь Джону. Как только — так сразу, прямехонько по соседству.

Они миновали КПП в конце Бейт-Джалы и вырулили на новую Вифлеемскую эстакаду. После КПП, перед первым тоннелем, дорога раздваивалась. Сэмми ухмыльнулся Дэвиду, словно готовил ему некий сюрприз. Потом взял с приборной панели плотный коричневый конверт и протянул его Дэвиду. Тот вскрыл конверт и вынул из него фотографию, которую сразу узнал, – это было его фото, где он, как Оз-зи Осборн, отплясывал на задних улицах Тель-Авива.

– Я это уже видел.

— Мне пора домой.

– Да? К сожалению, не только ты, – сказал Сэмми. – Посмотри, там еще и письмо внутри.

Арлин повернулась и пошла к дому.

Дэвид потряс конверт. Из него вылетел сложенный лист бумаги. Это была распечатка электронной почты, адресованная tzvi@jpost. com. Первое предложение гласило: \"Можете ли вы подтвердить, что на фото изображен Дэвид Рэмсботтом, контрабандист наркотиков?\" Дэвид взглянул на адрес отправителя: joreilly@theguardian.co.uk.

— Давай-давай, — крикнула ей вдогонку Синтия. — Трахайся сколько влезет со своим мойщиком окон. Ко мне только не приходи плакаться, когда грянет гром!

– За тобой гоняются газетчики. Ты у нас знаменитость, – сказал Сэмми.



Пока они ехали в Западный Иерусалим, Дэвид изучил весь лист. Журналист из \"Гардиан\" имел какие-то контакты с кем-то в полиции Тель-Авива. Журналист даже не уверен, по-прежнему ли Дэвид в Израиле.

– Я еще не успел проверить, с кем этот парень контактировал. Но кто-то его уже заткнул. – Сэмми печально улыбнулся, он по-прежнему был в ироническом настроении. – Еще мы получили вот это.

Первый раскат его прогремел из-за трещины в окне. Как-то вечером, во время дождя, протекло в коридоре на верхнем этаже.

Он протянул Дэвиду другую фотографию. Дэвид взял ее. Тоже его фотография, но пятнадцатилетней давности. На ней он выглядел гораздо лучше, чем теперь, в утреннем костюме и высокой шляпе. Фото, сделанное на той самой свадьбе, вероятно, было конфисковано полицией.

— И никто не обратил внимания! — бушевал Джон. — Куда они смотрят, эти мойщики, черт бы их подрал?

– Прислано вместе с запросом от британской МI-6. Они интересуются, неужели правда, что мы поймали неуловимого Дэвида Рэмсботтома? Это любимое словечко МI-6 – \"неуловимый\". Что скажешь?

В некоторых местах отошли оконные рамы, причем одна — в комнате у Сэма. Опаснейшая нерадивость! Джон на другой же день распрощался с братьями Сноу, как ни упорствовал Стивен Сноу, настаивая, что их нанимали не для столярных работ. Пригрозив, что взыщет с братьев Сноу по суду за причиненный ущерб, Джон вызвал мастеров заменить негодные окна, после чего нашел себе новых мойщиков, которые будут также нести ответственность и за столярку. Возле дома не видели больше фургончика Джорджа Сноу. Сам он, однако, появляться там не перестал, хотя Арлин и велела ему вместо этого звонить — с тем, чтобы встретиться на набережной. Его влекло к ней как магнитом. Однажды он прикатил на велосипеде, позаимствованном у соседского парнишки; в другой раз затаился за живой изгородью, и когда Арли вышла взять газету, к ней высунулась рука и потянула ее в кусты самшита. Где ее дожидался Джордж Сноу.

Сэмми сделал паузу, давая Дэвиду время переварить информацию, потом достал из внутреннего кармана еще один конверт – последний сюрприз.

В Арлин вселилась тревога. Судьба имеет странную особенность воздавать тебе сполна, когда ты думаешь только о себе и забываешь всякую осторожность — что, кажется, и относилось к ним с Джорджем.

– Не пугайся, это тебе должно понравиться. – Он протянул конверт Дэвиду. – Помнишь, я рассказывал про парня, который сидел в полиции в Вифлееме? Мы перевели его в Хайфу. У него новое имя. С ним все о\'кей.

— Это не наш, который приезжал мыть окна? — спросил как-то Сэм, когда они по пути с автобусной остановки миновали фургон, стоящий на углу.

– И мне не о чем беспокоиться?

— Видно, работает здесь у кого-нибудь еще, — с наигранной беспечностью отозвалась Арлин.

– Абсолютно. Побеспокойся только, чтобы со свадьбой все было в порядке.

— А почему он на тебя так смотрит?

Что она понимала, эта Синтия, берясь судить об умственных способностях Сэма! Поискать надо было такого смышленого ребенка…

Что могло быть не в порядке? В церкви они записались, священник в маразме, все замечательно. Дэвид открыл последний конверт, рассчитывая на новые неприятные сюрпризы. Он достал из него нечто твердое, в обложке из искусственной кожи – еще один паспорт в его коллекцию. На синей обложке красовался золотой канделябр израильского семисвечника. Дэвид открыл паспорт. На фотографии у него был жалкий и растерянный вид. Это фото сделали в полиции Тель-Авива, и фотографу было все равно, как он выглядит.

— Может быть, удивляется, что мы ему не помахали.

Они обернулись и замахали обеими руками.

Миссис Гродман ожидала их в холле отеля \"Хайятт\". С ней был мужчина лет за сорок. Когда Сэмми и Дэвид вошли в холл, Сэмми сказал:

— Привет, мойщик окон! — крикнул Сэм.

– Ничего удивительного, Шауль Даян уже здесь, пытается вытянуть денежки у миссис Гродман, пока никого нет.

Фургончик отъехал от тротуара, развернулся и двинулся в обратном направлении.

Дэвид смотрел на маленького энергичного человечка с аккуратно подстриженной бородкой. Это был Шауль Бродецкий, мошенник, а теперь еще и яичный контрабандист.

— Теперь он сам нам не помахал…

– А этот что здесь делает? – удивился Дэвид.

Сэм вопросительно глянул на мать.

– Шауль посредник, он работает непосредственно с фондом.

— А знаешь, давай мы сварим себе какао!

– Шауль Бродецкий? Вот уж кого точно на пушечный выстрел нельзя подпускать ни к каким фондам.

Арлин не удалось сдержать слез — впрочем, она не думала, что при таком ветре Сэм обратит на них внимание. Ей придется принять решение, теперь это стало очевидно. Глупо было надеяться, что можно иметь и то, и другое. Но если расстаться с Джоном, не риск ли это лишиться Сэма?

Сэмми было известно, что настоящая фамилия Шауля – Бродецкий.

— Тебе ведь не нравится какао.

– Ты его знаешь? – спросил он.

Не из-за этого же она плачет, с сомнением подумал Сэм.

– Я знаю, кто он такой. Это король мошенников. Десять лет он прожил в Канаде и украл столько денег у канадского правительства, что страна оказалась на грани банкротства. Ты не читал его интерполовское досье?

— Если не часто — нравится.

Сэмми верил, что Дэвид говорит правду. Он уже не раз замечал, что кто-то прикрывает Шауля внутри службы. В его досье многого недоставало. Сэмми пожал плечами.

Как можно быть чьей-то матерью и до такой степени сосредоточиться лишь на себе? Встреча с Синтией открыла ей глаза. Она стала замечать, как на нее поглядывают в супермаркете. Старалась справляться с покупками как можно скорей — а потом к ней подошла на стоянке Сью Харди, знакомая, живущая неподалеку от нее на той же улице.

– Но сейчас он работает на нас. Именно он должен убедить старуху раскошелиться на четыре миллиона.

– Я слышал о трех миллионах, – сказал Дэвид.

— Скажу тебе кое-что по-соседски. Кругом болтают, что Джордж Сноу взял себе моду таиться тут и там поблизости. Хочу предупредить тебя, Арли. Учти, он — не человек-невидимка.

– Четвертый – это наша надбавка. Надбавка шла Шаулю Даяну, но Сэмми предпочел не говорить об этом Дэвиду.

Вечером, дождавшись, когда Джон ляжет спать, Арлин позвонила Джорджу. Сидя в темноте на кухне, освещенной только звездами, сказала ему, что им, как она считает, нужно на время перестать встречаться.

Дэвид потянул Сэмми за рукав. Они остановились посередине холла.

— Почему вдруг, Арли? Зачем?

– Я не буду работать с таким жуликом, как Бродецкий, – сказал Дэвид, – я ухожу.

— Не приходи, — положила Арлин конец разговору. — Я больше не могу идти на такой риск.

Дэвид говорил серьезно. Этот человек был виновен в том положении, в котором оказалась семья Хури. Он на самом деле несет ответственность за инфаркт Элиаса. Дэвид припомнил шуточки, которыми Бродецкий сопровождал погрузку грузовика сыновьями аль-Банны. Наверное, даже Сэмми Бен-Найм, этот оперативник, не захочет иметь дело с человеком, издевающимся над кошерными законами.

В постели, глядя на спящего Джона, она со страхом думала о том, во что превратилась. Никогда раньше не была она из тех, кому свойственно хитрить и обманывать, — знала, что для нее подобное неприемлемо, пагубно.

Он рассказал Сэмми ту историю.

— В чем дело? — вырвалось у Джона, когда он, проснувшись, увидел, что она сидит в постели. Выглядела Арлин при этом лет на сто.

– Шауль занимается контрабандой яиц? – раскрыл рот Сэмми.

— Ты не задумывался — подходим мы с тобой друг другу?

– Скупает их по дешевке у мусульманской семьи, потом ставит на них штампы в Израиле, доказывающие, что яйца были куплены в кибуце.

— Здравствуйте! — Джон рассмеялся. — Так вот ты отчего не спишь? — Он давно перестал задумываться на эту тему. Когда-то он сделал неверный шаг, и потому сейчас они с нею здесь, в постели. — Забудь об этом. Ложись и спи. От таких мыслей толку мало.

Сэмми расхохотался:

– Ну, и что с того? Ты всего десять минут как стал израильтянином и уже так волнуешься о некошерных яйцах.

Раз в кои-то веки Арлин решила, что он прав. Легла и закрыла глаза. Она поступит так, как обязана, чего бы это ей ни стоило.

– Я не о кошере беспокоюсь. Но я не буду иметь дело с Бродецким. Если он в твоей команде, то я из нее выхожу.

Улыбка слетела с лица Сэмми. Осталась только злая ухмылка. Они стояли с Дэвидом нос к носу.

– Слушай, ты, кусок хиппового дерьма. Этим делом командуешь не ты. Думаешь, мы потратили столько времени, денег и труда только для того, чтобы дать тебе возможность гулять на свободе? А будешь выступать, я засажу тебя в тюрягу до конца твоей жизни, говнюк. Ты в Израиле, не забывай об этом, у нас здесь свои законы.

– Плевать мне на ваши законы.

Она перестала подходить к телефону, если знала, что звонит Джордж. Глядела сквозь оконное стекло на небо, и звонки через некоторое время прекращались. Она старалась не сидеть без дела. Вновь занялась вязанием. Связала Сэму свитерок с каемкой из лазоревых птичек. Однажды, возвращаясь вместе с Сэмом из супермаркета, она увидела фургончик Джорджа. Самого Джорджа за рулем не было. Он сидел под кустами самшита прямо при въезде к ее дому. У Арлин бешено забилось сердце, но она нашла в себе силы спокойно сказать Сэму:

– Это им на тебя плевать. Ты уже по уши в дерьме. – Сэмми схватил Дэвида за локоть и повел за угол, в помещение с телевизором. Он показал на пустой экран. – Включи эту штуку на Си-эн-эн, и ты узнаешь, кто герой сегодняшних новостей. Мистер Международный Контрабандист Наркотиков скрывается в Израиле. И хоть мы и дали тебе израильский паспорт, ты по нему никуда не уедешь, если мы этого не захотим. Здесь единственное место, где ты теперь можешь чувствовать себя в безопасности. Сказать, почему персонажи типа Бродецкого ошиваются здесь? Они знают, что мы никогда не выдаем евреев.

— Ты не поможешь мне с пакетами?

Дэвид понял, что, похоже, наступил конец какого-то периода в его жизни. По крайней мере, жизни в постоянных бегах. Но это не значит, что он должен играть по чужим правилам. Надо отстаивать свое достоинство. Нельзя давать обстоятельствам давить на себя.

Дала ему самую легкую сумку и достала с заднего сиденья две остальные.

– Знаешь что? – сказал он. – Катитесь вы все. Я пойду в газеты, на телевидение и расскажу про лицемеров из израильских секретных служб, которые готовы укрывать у себя любого негодяя преступника, если он помогает им вертеть их темные делишки. – Дэвид вынул свой новый израильский паспорт. Он открыл его и показал Сэмми фотографию. – Я никогда не видел раньше такой дешевой подделки, это не паспорт, а говно, оно воняет. Эта идиотская полицейская фотография. Да я здесь похож просто на мешок с дерьмом. – Он ткнул пальцем в страницу с текстом. – А мое имя! Кто когда слышал про еврея, которого зовут Дэвид, бля, Рэмсботтом?

– Это не фальшивка, паспорт подлинный, – сказал Сэмми.

— А вот сидит мойщик окон!

Дэвид молчал. Он чувствовал пальцами шероховатую обложку паспорта. На ощупь действительно настоящий.

Сэмми затряс головой.

Сэм помахал ему рукой, и Джордж ответил тем же.

– Мы не занимаемся такими вещами. Паспорт подлинный.

Арлин отобрала у сына его ношу и сказала, чтобы бежал играть в мяч. Джордж Сноу поднялся с земли. На одежду его налипли травинки — он долго сидел тут и ждал.

Прошло какое-то время, пока до Дэвида начало доходить.

Арлин сказала, что не может с ним больше видеться. Когда речь идет о выборе, ее выбор неизменно будет в пользу Сэма. Сэм тем временем кидал мячом о дверь гаража. Она надеялась, что присутствие мальчика удержит разговор в ровном русле, однако при словах, что все кончено, Джордж упал на колени.

– И что же, я теперь действительно еврей?

— Вставай! Ну вставай же! — воскликнула Арлин. — Что ты делаешь?

– Вот именно. Раввинат очень серьезно относится к таким вещам. Если они ошибутся, то могут навсегда потерять право решать, кому быть израильтянином, а кому нет. У тебя все в порядке, твоя бабушка, бабушка твоей бабушки, они родом из Пин-ска, все чистокровные евреи. У нас есть твоя полная генеалогия.

Обычно Сэм не обращал особого внимания на взрослых — сейчас он откровенно глядел во все глаза. Взрослый — и на коленях! Мячик, которым играл Сэм, покатился по въездной дорожке и исчез под веткой рододендрона.

Дэвид помолчал.

— Мы можем просто сняться с места и уехать, — говорил Джордж Сноу. — Едем — прямо сейчас!

– Так ты хочешь сказать, что я теперь навеки застрял в этой ебаной стране? И даже не могу уехать отсюда?

Звучало и впрямь куда как просто, да только Арлин из них двоих было что терять. А как же мальчик там, на дорожке, любимый ею больше всех на свете? И как насчет мужчины, которому она по глупости обещала отдать свое будущее?

— Джордж, — сказала она. — Я говорю серьезно. Вставай.

– Как я уже говорил, мы тебя защищаем. Ты избранный.

Он поднялся, не отрывая от нее глаз. Ветер сдувал назад полы его плаща. Спорить и убеждать было поздно. Он прочел это по ее лицу. Он отер глаза рукавом.

– Ив безопасности я только до тех пор, пока сам не сделаю каких-нибудь телодвижений. Например, закуюсь, на хер, в кандалы и сяду на ближайший самолет до Лондона.

— В голове не укладывается, как ты можешь учинить над нами такое.

– Я уже говорил, что мы не экстрадируем евреев. Но можем сделать исключение в твоем случае, чтобы подтвердить общее правило.

Он поцеловал ее, не дав ей времени воспротивиться. Остановить его вопреки самой себе. Он целовал ее долго; потом пошел к своей машине. Сэм помахал ему рукой, и Джордж Сноу тоже помахал в ответ.

* * *

— А что у того дяди было с глазами? — спросил у матери Сэм вечером, когда она укладывала его спать.

Они подошли к миссис Гродман и Бродецкому в холле. Сэмми предупредил Дэвида, чтобы тот звал Бродецкого Шаулем Даяном. Они прогуливались по холлу, рассматривая исторические фотографии, разве-шанные по стенам. Миссис Гродман смотрела на групповую фотографию шестидесятых, на которой были запечатлены почти все политические деятели того времени, включая Голду Меир[47]. На первом плане был Бен-Гурион рядом с молодым Рабином. За ними выглядывал Перес[48]. А заинтересовало миссис Гродман в этой фотографии то, что все мужчины на ней были в одинаковых рубашках.

— Соринка попала, — сказала Арли. — Ладно, спи.

– Смотрите, я помню, мистер Гродман продавал эти рубашки по пятнадцать долларов. Во всяком случае, они стоили пятнадцать долларов шесть лет назад, не спрашивайте меня, сколько они могли стоить тридцать лет назад. Не знаю. Взгляните, короткие рукава, открытый воротник, прямой покрой, на спине нет лишнего материала, ничего не топорщится. Самый простой покрой мужской сорочки. И каждый из мужчин на этой фотографии одет в такую рубашку. Ей-богу, мне хочется плакать, когда я смотрю на это. Такой простой покрой. И никто из них не носит галстука.

В тот вечер, вернувшись домой, Джон громким голосом позвал ее к себе. Первое, что пронеслось в голове у Арлин, было, Он знает! Кто-то донес ему! Видно, это Синтия постаралась. Теперь можно будет сбежать отсюда! Но выяснилось, что все совсем не так. Она вошла на кухню, и Джон протянул ей навстречу сжатые руки. Это был день ее рождения. Арлин совершенно о нем забыла. Ей исполнилось двадцать пять лет.

— Это мне?

– Другие времена, миссис Гродман, – сказал Шауль Бродецкий, он же Даян. – Они хотели казаться практичными людьми, которые делают то, что необходимо делать.

— Ну а кому еще, ты думаешь? Давай-ка посмотрим, что там такое.

– О чем я и говорю. Это пиар. Они словно демонстрируют... мы носим короткие рукава, потому что это жаркая страна, а нам надо работать. Вот что это значит. Мы не дураки, и нам все равно, как мы выглядим. Читайте эту фотографию, как книгу. А теперь вон мистер Биби Нетаньяху все время ходит в нейлоновой летной куртке с меховым воротником. Что, вы думаете, он хочет показать, одеваясь как дорожный полицейский? Он беспокоится о безопасности. Может, когда он выходит на улицу один, то прихватывает с собой и дубинку. А в результате он выглядит как надувная игрушка.

Он разжал пальцы, и она увидела нитку жемчуга — той мягкой белизны, какая отличает цветки камелии. Первое украшение, купленное для нее Джоном. Ждал до сегодняшнего дня. Когда ей стало наплевать.

– Очень интересное наблюдение, миссис Гродман, – опять опередил всех с ответом Бродецкий.

— Надо бы почаще иметь дни рождения, — сказала Арлин.

– Да, что ни говори, а одежда делает человека. Как бы ни одевался человек – от Марта, от Гродмана или от Калвина Кляйна, – все словно шлют некое послание миру своим видом. Если вы не будете забывать об этом, вы всегда сможете лучше разбираться в людях. Одежда говорит... как и деньги. Да и остальные вещи тоже.

И лишь уже перед сном, в постели, Джон признался, что это ожерелье он нашел.

– Безусловно, все вокруг наполнено знаками, миссис Гродман, – согласился Сэмми. – Нужно только уметь читать их.

— Только не обижайся, — прибавил он. — Ты же знаешь, я никогда не запоминаю ничьи даты. Зато тебе, в честь такого дня, повезло! Не каждой достанется муж, который находит драгоценности. Оно завалилось под самшитовый куст. Возможно, сто лет там пролежало.

– Да, не мне вам рассказывать об этом, – сказала миссис Гродман. – Ведь вы учились в \"Лиге Плюща\"[49].

Сэмми решил брать быка за рога. Если она деловая женщина, то оценит это.

Как будто эти жемчужины сами выросли возле их дома — посеянные в землю наподобие зерен, проросли молочно-белыми луковичками… Арлин обвила ожерелье вокруг шеи. Пусть этот безголовый Джон воображает, что оно появилось чудом, проклюнулось из земли или свалилось с неба, оброненное краснокрылым ястребом. Она позволила Джону застегнуть фермуар, хотя ожерелье было наверняка подарком от другого — мужчины, которого она любила. Впрочем, теперь это было уже не важно. Она сделала выбор и никогда в том не раскается, пусть доживет хотя бы до ста лет.

– По поводу недвижимости в Иерусалиме. У нас все готово. В течение трех дней будут оформлены бумаги.

Что бы там ни случилось, ее выбор неизменно будет в пользу Сэма.

– Так я могу взглянуть на этот дом? Узнать, во что я вкладываю деньги в Израиле?



– В течение ближайших трех дней. В противном случае есть небольшой шанс, что сделка будет... – он старался подобрать нужное слово и вспомнил одно со времен \"Лиги Плюща\": – ... деконструирована.

Сэм Муди был не такой, как все. Вот что чаще всего занимало его воображение: тарелки, костяшки домино, вазы, модели самолетиков, дома, сложенные из кубиков — ломкие предметы. Он проделывал тайком такое, о чем никто и не догадывался. Нарочно ломал вещи и вслушивался, как они звучат, разбиваясь на куски. Капал клеем в совершенно новые отцовские ботинки, а на клей сыпал сажу. Хранил разную мертвечину: жуков, мышей, бабочек, трупик крольчонка. Подбирал с газона воробьев, налетающих на оконные стекла и замертво падающих вниз. Наблюдал, как все это нисходит к своим конечным основам — праху или костям, а после складывал останки в картонную коробку и убирал в угол своего стенного шкафа. Прыскал вокруг материнскими духами, и к запаху тления примешивалось благоухание жасмина. По ночам, чтобы в голову, прежде чем сморит сон, не лезли страшные мысли, Сэм колол себе пальцы булавкой. Терпеть боль было легче, чем справляться со страхом.

– Я все время это слышу, – заметила миссис Гродман. – А какие-нибудь хорошие новости у вас есть?

Он мечтал увидеть во сне собаку — собаки источали надежность, как материнская рука в его руке. Он жил с предчувствием чего-то ужасного. Задумывался — а у других людей тоже так? Оно и в школе не покидало его часами, это неведомое, жуткое, наползающее нечто. Стараясь обнаружить его, Сэм рыскал по детской площадке, пока другие ребята качались на качелях или играли в мяч. И все выискивал мертвечину. Мошек, червяков, лапку бурундука, съеженную вроде шнурка, какими девочки подвязывают себе волосы. Он верил в приметы. Считал, что если с тобой случилось что-то хорошее — значит, и дальше все сложится удачно, а попадись в руки что-нибудь неживое — то, неведомо как и откуда, тебе придет конец.

– Разрешите представить вам Дэвида, он наш главный человек в этом деле.

Хорошее случилось внезапно. Когда он был совсем маленький, они с мамой то и дело совершали поездки по незнакомым местам. Потом какое-то время ей всегда было некогда. Теперь она опять освободилась. И вдруг, нежданно-негаданно, спросила, не против ли он на денек пропустить школу — само собой, он был ничуть не против! И вот они уже катили в Бриджпорт. Сэм надеялся, что они убегают из дому навсегда. В глазах отца, что бы он ни сделал, все было вечно не так. Отец даже и слов больше для него не находил. Неприязнь, исходящая от Джона Муди, оседала в голове у его сына. На пароме мать Сэма распустила волосы — рыжие и такие красивые, что на нее стали оглядываться. На воде ощущалось волнение; мать Сэма подошла к поручню, извинилась, и ее вырвало — прямехонько в Лонг-Айлендский пролив. Сдавленный клекот, потом — натужные звуки извержения. У Сэма сердце переворачивалось от жалости. Будь сейчас рядом с ними отец, он весь нахохлился бы, насупился от неловкости, что люди смотрят. Не понял бы, что она притягивает к себе взгляды не только тем, что ее тошнит, но и тем, что такая красивая.

Дэвид следовал инструкциям Сэмми. Сэмми посоветовал ему большую часть времени просто молчать. Дэвид решил, что сейчас настал момент, когда ему стоит что-то сказать.

— Мне бы сейчас глотнуть водички, — сказала его мать.

– Дэвид у нас своего рода авантюрист, миссис Гродман, – продолжал Сэмми.

Она побледнела, на лице отчетливее обозначились веснушки, как бывало, если она огорчена или не выспалась. Может, веснушки говорят о чем-то, подумал Сэм, — вот только понимать бы их язык…

– Авантюрист? Это звучит как-то легкомысленно.

– Иногда да, миссис Гродман, – согласился Дэвид, используя интонацию, которая могла бы вызвать симпатию у вдовы флоридского великого могола мужской одежды.

Когда у его матери немного отлегло, они зашли в салон, к буфету; мама взяла себе стакан воды, а ему — картошку-фри. Она спросила, помнит ли он, как они ездили на поезде, когда он был маленький, и он отвечал, что да, хотя на самом деле помнил смутно. Какой-то попутчик, проходя мимо, осведомился, стало ли его матери получше; она сказала, Да, и спасибо вам за участие; почему-то у Сэма при этих словах защипало в носу. Хотя ведь он уже дорос до детского сада. Стал большой. А большие не плачут. Сэм вытянулся на сиденье, положив голову на колени матери. На полпути до берега по проливу прокатился гудок парома, и они вышли постоять на палубе.

– Легкомысленно или нет, но Дэвид вытягивает наше дело при помощи женитьбы на девушке, чья семья владеет этим домом, он получает в приданое дом и потом передает его нам.

— Попробуй оближи себе губы, — сказала ему мать.

Миссис Гродман присвистнула.

Сэм лизнул и почувствовал вкус жареной картошки, но сказал, что на губах у него привкус морской соли.

– Я не знаю, что и сказать, мальчики.

У паромного причала они сошли и, держась за руки, двинулись вдоль по улице. Мать рассказывала Сэму, как служил на пароме капитаном его дедушка и какой он был сильный и храбрый. Дома по сторонам стояли невзрачные, обшарпанные. У одного они остановились и мать сказала, Помнишь, мы с тобой всегда приходили на это место? Но он не вспомнил ничего. Дом, в котором выросла Арлин, не раз переходил после ее отъезда из рук в руки и с каждым разом все более ветшал. До сих пор Арлин всегда держалась на расстоянии от него, но сейчас ее неодолимо потянуло зайти внутрь. Она прошла по въездной дорожке и постучалась в дверь. Женщине, которая открыла, она назвалась Арлин Сингер, хотя Сэм знал, что фамилия у них с матерью одна и та же: Муди.

– Мы уже сделали очень много, миссис Гродман, – добавил Сэмми, – осталась самая простая часть всей операции. Поверьте, миссис Гродман.

— Я тут жила когда-то, — объяснила Арлин теперешней хозяйке, старушке в домашних тапочках; и та пригласила их зайти и пройтись по комнатам.

– Он женится на мусульманке?

– На католичке, – сказал Дэвид.

Они вытерли ноги о половик. Дом был маленький, стены — до половины облицованы деревянными белыми панелями, а дальше доверху шли обои. По обоям, зелено-сине-лиловые, разгуливали павлины. Сэм рассматривал их, подойдя поближе: моргнешь — и они словно бы ерошат свои перышки.

Миссис Гродман перевела взгляд с Дэвида на Сэмми и потом на Бродецкого.

— А это мамин обеденный стол, — говорила между тем Арлин. Тот самый, красного дерева, которым никогда не пользовались. — Он от меня здесь остался. Маму я потеряла еще девочкой.

– На шиксе[50]?

Сэму эти слова не понравились.

Сэмми кивнул.

— Поехали домой, — сказал он матери.

– Ну что ж, вы, наверное, не первый еврейский парень, который женится на шиксе. Но каким образом христианской девушке удалось стать совладелицей арабской недвижимости?

— Да, пожалуй. — Но когда Сэм потянул ее за руку, она не шелохнулась. — Знаете, — обратилась она к нынешней хозяйке дома, — вот увидела мамин стол, и такое чувство, будто мне снова семнадцать лет.

Дэвид хотел сказать, что она арабка, но его опередил Бродецкий.

— Послушайте, нужен вам этот старый стол — берите, — отозвалась хозяйка. — Все равно рухлядь рухлядью. Во всяком случае, не ждите, что я заплачу вам за него хоть грош, если вы к этому ведете!

– Это очень причудливая страна, миссис Гродман, непредсказуемая страна, – сказал он.

— Что вы! Я совсем не потому пришла сюда!

Арлин села и залилась слезами — прямо перед незнакомым человеком. Шаткий, красного дерева стульчик поскрипывал под ее невеликой тяжестью. И тотчас, напуганный звуками ее рыданий, расплакался следом за нею Сэм.

Миссис Гродман предложила всем выпить кофе в баре гостиницы. После третьей чашки Сэмми принялся извиняться, объясняя, что у него остались кое-какие детали, которые нужно проработать. Миссис Гродман кивнула со словами, что она хотела бы еще кое-что добавить. А хотела она сказать Дэвиду, что понимает всю специфику работы секретного агента. Это грязная работа. Но, главное, прежде чем начинать, надо быть уверенным в конечном результате.

— Ну-ка ступай поиграй, — сказала ему хозяйка дома. — Побудь покамест на заднем дворе.

– Мой покойный муж занимался самым крутым бизнесом в мире, можете мне поверить. Так вот он говорил: когда подходишь к завершению сделки, взгляни своему партнеру прямо в глаза. Потому что никто не хочет связываться с ненадежным партнером. Конечно, в жизни иногда приходится иметь дело с кем угодно. Но всегда нужно отдавать себе отчет, кто твой партнер. Дела, лучше срастаются, когда ваш партнер так же заинтересован в сделке, как и вы. По крайней мере, так обстоит дело в моей игре и, я думаю, в вашей тоже, секретные агенты в сорочках и галстуках.

Дэвид посмотрел в глаза пожилой леди.

Сэм вышел, но на всякий случай заглянул снаружи в окно. В конце концов, кто сказал, что эта чужая женщина — не ведьма? Поди знай. Изнанка так часто не похожа на лицо! Но в окошко видно было, как женщина подает Арлин чашку воды, и Сэм склонился к мысли, что, видимо, все в порядке. Можно немножко погулять, с мамой ничего не случится.

– Да, мэм, даже занимаясь темным бизнесом, нужно быть честным со своими партнерами. Для меня это закон.

Задний двор выходил на просторный лужок, заросший высокой травой и лютиками. Там было красиво — красивее, чем здесь, на голой земле и цементе, — и Сэм пошел в гущу высокой, по маковку, травы: посмотреть. Поискать чего-то — он, правда, толком и сам не знал чего. Для этого же, наверное, шла сюда и его мать. Доискиваясь некой весточки, понятной лишь ей одной.

– Дэвид завершает этим делом свою секретную миссию. Потом его ждет открытая работа.

И он увидел это что-то, краем глаза. Крошечное, свернувшееся клубочком. Если мертвое — тогда все ясно, тогда сбудется то, ужасное. Если живое — тогда, значит, есть еще надежда. Оказалось, что это бельчонок — маленький, отбившийся от родного гнезда. Сэм нагнулся, вдыхая запах земли и травы. Тронул бельчонка, и тот слабо мяукнул в ответ. Живой еще, стало быть.

На протяжении последних сорока пяти минут Дэвид все время думал: \"Я еврей\". Не то чтобы он думал об этом сознательно, но это крутилось где-то у него в подкорке.

Он припомнил некоторые странности двоюродных сестер его бабушки. Всякий раз, намереваясь украсить свой дом, они покупали новую мебель. С другой стороны, его родители, те больше всего на свете любили ходить в церковь.

— Вот ты и нашелся, — сказал Сэм шепотом. Может быть, ему все же повезет. Может, ужасное и не случится.

Он понял, что поведение миссис Гродман напомнило ему его родичей. То, как она подавалась вперед, то, как она помахивала своим костлявым пальцем. Она была очень похожа на его родную бабушку. И сейчас, когда он пообещал ей быть честным, она улыбнулась и кивнула ему, точь-в-точь как это делала его бабушка, когда думала, что ее слова дошли до него.

Он услышал, как его зовет мать, сначала — уверенным голосом, потом — звенящим от тревоги, словно решив, что он поднялся в воздух и, подхваченный западным ветром, несется сейчас по-над морем обратно в Коннектикут. Отзываться, пока он не распорядился своей удачей, ему не хотелось. Он осторожно подобрал бельчонка и положил в карман курточки, к крошкам от сухого печенья и одинокой забытой виноградине.

Он знал, что поступил правильно. Миссис Гродман, во всяком случае, хотя бы наполовину уверилась в успехе предприятия. Она была почти спокойна за свои четыре миллиона долларов, его шарм сработал. Может быть, помогло и то, что он стоял прямо, когда она поднялась, чтобы уходить. Большую часть ее речи он провел в кресле, слушая ее с раскрытым ртом. Она была невероятно похожа на его бабушку.

— Сэм! — отчаянно крикнула Арлин, словно уже испуская там, без него, последний вздох.

Сэмми, прощаясь, тряс руку миссис Гродман. Дэвид ждал своей очереди, глаза его блуждали по залу. Здесь готовилось какое-то событие. Женщины украшали зал гирляндами цветов. Затем внесли большой канделябр-семисвечник и установили его в другом конце зала. Дэвид уже знал, что канделябр называется менора. Ему пора было усваивать местные жаргонизмы.