Польщенная его терпением и учтивостью в ее адрес, Стефани огляделась, сначала окинув взглядом патио, где они сидели, а затем взглянув на окна закусочной. Она заметила интересную вещь: почти все посетители, что сидели снаружи, были местные, также как и обслуживающие их официантки. А внутри сидели курортники, так называемые «пришлые», и их обслуживали официантки помоложе и посимпатичнее, также не местные. Летнее подкрепление. И вдруг ей все стало ясно. Рановато ей считать себя социологом. Решение было под носом.

– Официантки «Серой чайки» делят все чаевые поровну, не так ли? Вот о чем речь.

Винс указал пальцем в ее сторону, точно целясь из пистолета, и сказал:

– В яблочко!

– И что же вы сделаете?

– Что я сделаю, – ответил старик, – так это дам на чай пятнадцать процентов, когда буду подписывать чек, а сорок долларов из наличности бостонского журналиста положу в карман Хелен, и эта сумма целиком достанется ей. А чего не видит глаз, то не ранит совесть.

– Вот так в Америке ведутся дела, – торжественно произнес Дэйв.

– И знаете, что мне нравится больше всего? – сказал Винс Тигги, подставив лицо солнцу. Он зажмурился, защищаясь от яркого света, и от этого на его коже ожили тысячи морщинок. Они не старили его, но позволяли выглядеть на восемьдесят.

– Что? – спросила Стефани, повеселев.

– Мне нравится, как деньги ходят и ходят по кругу, как одежда в химчистке. Нравится наблюдать за этим. И на этот раз, когда механизм вращения остановился, деньги закончили свой путь здесь, на Лосином острове, где они людям действительно нужны. А для полного осознания совершенства произошедшего вспомните: горожанин заплатил за наш обед, а ушел ни с чем.

– Вообще-то, он скорее убежал, – сказал Дэйв, – чтобы успеть на эту лодку. Это напомнило мне стишок Эдны Миллей: «Веселые, но от усталости с трудом всю ночь гоняли мы туда-сюда паром». Не совсем в тему, но близко.

– Веселым он не выглядел. Но к месту своей следующей остановки будет усталым, это точно, – сказал Винс. – Он вроде упоминал Мадаваску. Может, ему и попадется там что-нибудь необъяснимое. Например, как в таком месте могут жить люди. Дэйв, выручай.

Стефани была уверена в том, что между двумя стариками существовала какая-то телепатическая связь, примитивная, но действенная. Она уже видела несколько раз ее проявления с тех пор, как три месяца назад приехала на Лосиный остров. И сейчас происходило что-то из этой серии. Их официантка возвращалась с чеком в руке. Дэйв сидел к ней спиной и только Винс видел, что она приближалась. Но его напарник без слов догадался, что нужно было делать.

Дэйв полез в карман, достал бумажник, вынул из него две купюры, свернул их между пальцами и протянул через стол. Секундой позже к ним подошла Хелен. Одной шишковатой рукой Винс взял у нее чек, а из другой в карман форменной юбки скользнули купюры.

– Спасибо, дорогуша, – сказал он.

– Десерт точно не хотите? – спросила Хелен. – Есть шоколадно-вишневый пирог Мака. В меню его нет, но у нас еще немного осталось.

– Я пас. А ты, Стеффи?

Та отрицательно мотнула головой. Дэйв Боуи, скрепя сердце, тоже отказался. Хелен удостоила его (если можно так выразиться) суровым, осуждающим взглядом:

– Тебе надо поправиться, Винс.

– Мы с Дэйвом, как Джек Спрэт с женой, – весело откликнулся тот.

– А-а, – Хелен взглянула на Стефани, и один из ее усталых глаз вдруг шутливо подмигнул девушке. – Мисс, ну и парочку вы выбрали.

– Они молодцы, – сказала Стефани.

– Ну конечно. И после этого вы, возможно, сразу попадете в «Нью-Йорк таймс», – усмехнулась Хелен. Она собрала тарелки и сказала: – Я вернусь за остальным.

– Когда она обнаружит эти сорок долларов в кармане, – сказала Стефани. – Она догадается, кто их туда положил?

Она снова оглядела патио, где две дюжины посетителей пили кофе, чай со льдом, пиво или ели шоколадно-вишневый пирог, которого не было в меню. Не многие из них были похожи на того, кто положил бы сорок долларов наличными в карман официантки, но все же такие были.

– Может быть, и догадается, – ответил Винс. – Но скажи мне кое-что, Стеффи...

– Конечно, если смогу.

– Если бы она не догадалась, это сошло бы за анонимное ухаживание?

– Не понимаю, о чем вы.

– А мне кажется, понимаешь, – сказал он. – Пошли, вернемся к работе. Новости ждать не станут.

2

Что Стефани больше всего любила в «Еженедельном островитянине», так это великолепный вид залива Мэн, открывающийся перед ней, стоило отойти на шесть шагов от стола. Он очаровал ее в первый же день, и за три месяца, потраченных в основном на составление рекламных объявлений, она не смогла налюбоваться этим зрелищем. Все, что нужно было сделать, это выйти на балкон, тянущийся вдоль всего похожего на амбар здания издательства. Да, воздух пах рыбой и водорослями, но на Лосином острове все так пахло. Стефани поняла, что к этому можно привыкнуть. Более того, как только перестаешь замечать этот запах, начинаешь принюхиваться, искать его повсюду и наконец понимаешь, что жить без него не можешь.

Если стоит безоблачная погода, как в тот день конца августа, можно до мельчайших деталей разглядеть каждый дом, пирс и лодки, находящиеся на побережье Тиннок. Стефани могла даже разобрать надпись «саноко» на корпусе топливного насоса и название «Лили Бет» на борту легкого рыболовецкого судна, кормильца на отдыхе, ожидающего чистки и покраски. Она наблюдала, как тысячи солнечных зайчиков, весело переливаясь, отскакивали от сотен жестяных деревенских крыш, и как мальчишка в потрепанных шортах и фуфайке ловил рыбу с покрытого галькой замусоренного пляжа около бара Престона. А между деревней Тиннок (которая на самом деле была довольно крупным городом) и Лосиным островом солнце играло на самой синей воде, которую она когда-либо видела.

В такой день возвращение на Средний Запад казалось невозможным. И даже когда наползал туман, в котором тонул материк, а печальный вой сирены звучал, как рев первобытного чудовища, мысль об отъезде не становилась привлекательнее.

– Будь осторожна, Стеффи, – сказал как-то Дэйв, когда та сидела на своем столе, держа на коленях желтый рабочий блокнот, в который широким почерком с наклоном влево были занесены наброски наполовину составленной рубрики «Об искусстве». – Жизнь на острове, как малярия. Проникнет в кровь – не избавишься.

И вот, включив свет (солнце садилось и в длинной комнате уже начало темнеть), она села за стол и перед ней оказался верный блокнот с новым вариантом рубрики «Об искусстве» на первой странице. Эта статья могла быть заменена любой из шести подобных, созданных Стефани, но все равно оставалась предметом ее гордости. Несмотря ни на что, это ее работа, за которую платили. И Стефани не сомневалась, что там, где продают «Еженедельного островитянина», а он пользовался спросом, люди читают эту рубрику.

Винс сел за стол, негромко, но, вполне внятно хрюкнув, после чего последовал хруст, когда он повернул туловище сначала влево, а затем вправо. Это называлось «наладить спину». Дэйв говорил, что когда-нибудь Винс парализует себя с головы до пят «налаживая спину». А тот включил компьютер пока главный редактор сидел на углу его стола, затем смастерил зубочистку и начал ковырять ею в верхней вставной челюсти.

– Что у нас сегодня? – спросил Дэйв. – Пожар? Наводнение? Землетрясение? Или народное восстание?

– Я подумываю начать с пожарного гидранта, на Бич Лейн, который сшибла Элен Данвуди, когда у ее машины отказали тормоза. А затем, как только дойду до нужной кондиции, примусь за переписывание библиотечной передовицы, – ответил Винс и хрустнул костяшками пальцев.

Дэйв посмотрел на Стефани со своего насеста, которым стал угол стола Винса.

– Сначала спина, теперь костяшки, – произнес он. – А вот сыграл бы он «Сухие кости» на своих ребрах, мы отправили бы его в «Американский идол» .

– Вечно он критикует, – дружелюбно отозвался Винс, ожидая загрузки компьютера. – Знаешь, Стефф, как-то все это неправильно. Вот я, девяностолетний старик, одной ногой в могиле, работаю за новеньким компьютером «Макинтош», а вот ты в свои двадцать два, обворожительная, свежее молодого персика, исписываешь желтые листки блокнота, как старая служанка викторианской эпохи.

– Не думаю, что желтые рабочие блокноты были изобретены в викторианскую эпоху, – сказала Стефани, и разворошила бумаги на своем столе. В июне, когда она только пришла в «Еженедельный островитянин» ей дали самый маленький стол из всех что имелись – он был немногим больше парты старшеклассника – и поставили его в угол. В середине июля ей уже предоставили стол побольше и поместили его в центр комнаты. Это было приятно, но расширение рабочего места привело к увеличению количества отвлекающих предметов. И сейчас ее взгляд блуждал по груде бумаг, пока не наткнулся на ярко-розовый рекламный проспект.

– Кто-нибудь из вас знает, какая выгода организации от «Ежегодных прогулок, пикников и танцев в конце лета на ферме Джернерда».

– Эта организация состоит из Сэма Джернерда, его жены, пятерых детей и разночинных кредиторов, – сказал Винс, а его компьютер пикнул. – Я хотел сказать тебе, Стефф, ты отлично поработала с этой рубрикой.

– Да это так, – согласился Дэйв. – Тебе пришло дюжины две писем, если не ошибаюсь, и лишь одно из них с претензиями, от миссис Эдины Стин, южно-английской королевы грамматики, но она сумасшедшая.

– Совершенно с катушек съехала, – подтвердил Винс.

Стефани улыбнулась, задумавшись над тем, как редко чувство глубокого и искреннего счастья переполняет нас, после того, как мы прощаемся с детством.

– Спасибо, – сказала она. – Спасибо вам обоим.

А затем продолжила:

– Можно спросить кое о чем? Только честно!

Винс повернулся на стуле и посмотрел на нее.

– Все что угодно, если это избавит меня от миссис Данвуди и пожарного гидранта, – сказал он.

– А меня от счет-фактуры, – подхватил Дэйв. – Хотя уйти домой, пока она не будет готова, я не смогу.

– Не позволяй этим бумажкам тобой командовать, – сказал Винс, – сколько раз повторять?

– Тебе легко говорить, – ответил Дэйв. – Сам-то уже лет десять в счета не заглядывал, не говоря уж о том, чтобы заниматься ими.

Стефани была решительно настроена на то, чтобы не позволить им уйти от ответа, или увести ее от темы и завлечь в эту перепалку:

– Ну-ка хватит, оба!

Они удивленно посмотрели на нее и замолчали.

– Дэйв, вы сказали мистеру Хэнретти из Бостона, что проработали вместе с Винсом в «Островитянине» сорок лет.

– Пусть так.

– А начали вы в тысяча девятьсот сорок восьмом, Винс?

– Это правда, – подтвердил тот. – Сначала, до лета сорок восьмого, были «Еженедельный потребитель» и «Вести торговли», которые раздавались бесплатно в магазинах на острове и на материке. Я был молод, напорист и мне жутко везло. Это тогда горели Тиннок и Ханкок. Те пожары... я бы не сказал, что газета началась с них, хотя в то время такое случалось, но они были удачным началом, это точно. У меня до тысяча девятьсот пятьдесят шестого года не было так много рекламных объявлений, как летом сорок восьмого.

– Итак, вы работаете здесь больше пятидесяти лет и за все это время ни разу не столкнулись ни с чем необъяснимым? Разве это возможно?

Дэйв Боуи был поражен:

– Мы никогда так не говорили.

– Боже правый! – воскликнул Винс, удивленный не меньше своего напарника.

Минуту-другую они держали себя в руках, но поскольку Стефани Маккен продолжала переводить взгляд с одного на другого, строго, как сельская учительница в вестерне Джона Форда, они больше не могли сдерживаться. Сначала уголки рта Винса Тигги начали подрагивать, затем у Дэйва Боуи задергался глаз. Все могло бы обойтись, но стоило им посмотреть друг на друга, как тут же оба расхохотались, словно два самых старых ребенка на свете.

3

– Это ты рассказал Хэнретти о «Милой Лизе»? – отсмеявшись, обратился Дэйв к Винсу. «Милой Лизой Кабо» называлась рыбацкая лодка, которую волны вынесли на берег соседнего острова Смэк в двадцатых годах. Пятеро из шести рыбаков пропали без вести, а один был найден мертвым в носовом трюме. – Как думаешь, сколько раз он слышал эту историю на нашей части побережья?

– Ой, не знаю. Интересно, где он успел побывать, прежде чем добрался до нас? – Винс начал перечислять, и вот оба снова залились оглушающим хохотом; Винс хлопал по костлявой коленке, а Дэйв звонко шлепал по пухлым ляжкам.

Стефани, нахмурившись, наблюдала за ними. Ее все это не злило и не смешило (ну если только чуточку), она просто пыталась понять, в чем причина их необузданного веселья. Сама она считала историю о «Милой Лизе Кабо» подходящей для, по крайней мере, одной из восьми статей рубрики «Необъяснимое из Новой Англии», но она не была ни глупой, ни невнимательной, чтобы не заметить, что мистеру Хэнретти этой информации явно недостаточно. По его лицу она сразу догадалась, что он уже слышал эту историю и возможно не один раз за время спонсируемых журналом исследований побережья от Бостона до Лосиного острова.

Винс и Дэйв закивали в ответ, когда она высказала свои предположения.

– Н-да, – сказал Дэйв. – Хэнретти чужак, но это не значит, что он ленив или глуп. Загадка «Милой Лизы», несомненно связанная с вооруженными бутлегерами, которые сплавляют хуч из Канады (хотя достоверно этого никто не знает), давным-давно всем известна. О ней написано в полудюжине книг, не говоря уж о журналах янки и Новой Англии. И скажи-ка, Винс, «Бостон глоуб» случайно не...

Винс кивнул.

– Вполне возможно. Лет семь или девять назад. В воскресном приложении к выпуску. Хотя, может, я путаю с журналом «Провиденс». Но я уверен, что статья о мормонах, которые объявились в порте Свободы и пытались заложить бомбу в пустыне Мэн, была в «Портленд санди телеграм».

– О береговых огнях 1951 года пишут во всех газетах почти каждый Хэллоуин, – весело сказал Дэйв, – не считая веб-сайтов об НЛО.

– А в прошлом году женщина написала книгу о массовом отравлении на церковном пикнике в Ташмуре, – добавил Винс. Это была последняя история о необъяснимом, которую они выжали из себя для приезжего журналиста, сразу после чего тот заторопился на паром в полвторого. Теперь Стефани казалось, что Хэнретти можно понять.

– Так вы морочили ему голову, – сказала она, – дразнили старыми небылицами?

– Нет, дорогуша! – сказал Винс с неподдельным возмущением (так, по крайней мере, показалось Стефани). – Каждая из – них подлинная необъяснимая загадка этих мест, побережья Новой Англии.

– Мы же не могли быть уверены в том, что он знает эти истории, пока не выложили ему все, – резонно заметил Дэйв. – Но его осведомленность нас вовсе не удивила.

– Ага, – подтвердил Винс. В его глазах играли веселые искорки. – Признаюсь, это старые байки. Но они сослужили нам хорошую службу: мы отлично пообедали, не так ли? А еще понаблюдали за тем, как деньги ходят по кругу и попадают именно туда, куда нужно... например, в карман Хелен Хафнер.

– А эти истории действительно все, что у вас есть? Эти избитые анекдоты, превратившиеся в пошлость от постоянного упоминания в книгах и крупных газетах?

Винс посмотрел на своего старого товарища:

– Я так сказал?

– Не-а, – ответил Дэйв. – Кажется, я тоже ничего подобного не говорил.

– Итак, какие же еще загадочные истории вам известны? И почему вы не рассказали их журналисту?

Старики переглянулись, и Стефани снова почувствовала действие телепатической силы. Винс легким кивком указал на дверь. Дэйв встал, пересек ярко освещенную часть длинной комнаты (на неосвещенной половине громоздился офсетный станок старой модели, который не использовался уже больше семи лет), кивнул в ответ и закрыл дверь. Затем он вернулся на место.

– Закрыто? Средь бела дня? – спросила Стефани, почувствовав смутную тревогу, но не выдав ее голосом.

– Если придут с новостями, то постучат, – объяснил Винс. – Если новости будут важными, то станут ломиться в дверь.

– А если в порту вспыхнет пожар, то мы услышим сигнал тревоги, – сказал Дэйв. – Давай, вылезай из-за стола, Стеффи. Солнца в августе слишком мало, чтобы им пренебрегать.

Она посмотрела на Дэйва, затем на Винса Тигги, который в восемьдесят соображал также быстро, как в сорок пять. Она была в этом уверена.

– Здесь школа? – спросила она.

– Точно, – ответил Винс, улыбаясь, но она поняла, что он говорит серьезно. – И знаешь, что хорошо для таких стариков, как мы?

– Вы учите тех, кто хочет учиться.

– Пусть так. Ты хочешь учиться, Стеффи?

– Да, – не раздумывая, ответила та, несмотря на странное внутреннее беспокойство.

– Тогда пойдем, посидим на свежем воздухе, – сказал он. – Выйдем и немного посидим.

Она послушалась.

4

Солнце дарило тепло, а ветер прохладу. Соленый бриз приносил с моря звон склянок, сигнальные гудки и шум прибоя – звуки которые она за несколько недель полюбила. Мужчины сидели по разные стороны от нее и размышляли об одном и том же: старость рядом с красотой. Их добрые намерения оправдывали такие мысли, ничего плохого в этом не было. Они понимали, как хорошо она работает и как страстно хочет учиться; такое рвение вызывает желание учить.

– Итак, Стеффи, – начал Винс, когда они устроились. – Подумай еще раз о тех историях, что мы рассказали Хэнретти за обедом: «Лиза Кабо», «береговые огни», «бродячие мормоны», «отравление церковной паствы в Ташмуре», которые остаются загадками – и скажи мне, что в них общего.

– Они все необъяснимы.

– Попробуй еще раз, дорогуша, – сказал Дэйв. – Ты меня разочаровываешь.

Она взглянула на него и поняла, что это была шутка. Понятно, почему Хэнретти затащил их на обед в первое попавшееся заведение: редакция собиралась издать восемь выпусков журнала с рубрикой «Необъяснимое» с сентября по Хэллоуин (может быть, даже десять выпусков, как сказал Хэнретти, если ему удастся откопать что-нибудь особенное).

– Они все затерты до дыр.

– Уже лучше, – сказал Винс. – Но ты недалеко продвинулась. Задай-ка себе такой вопрос, юная особа: почему они затерты до дыр? Зачем новоанглийским газетам как минимум раз в год вытаскивать из закромов «береговые огни» с кипой расплывчатых фотографий, сделанных больше полувека назад? Зачем местным газетам, таким как «Янки» или «Побережье» как минимум раз в год брать интервью у Клейтона Риггз и Эллы Фергюсон, как будто те выпрыгнут, как чертик из табакерки, и расскажут что-то совершенно новое?

– Я не понимаю, о ком вы говорите, – сказала Стефани.

Винс хлопнул себя по затылку:

– Вот болван. Все забываю, что ты приезжая.

– Это комплимент?

– Возможно; скорее всего. Клейтон Риггз и Элла Фергюсон это те двое, что выпили холодный кофе у озера Ташмур и уцелели. Женщина в добром здравии, а вот у Риггза парализовало всю левую половину тела.

– Это ужасно. И у них продолжают брать интервью?

– Пусть берут. Пятнадцать лет прошло, и думаю, любой, у кого есть хоть немного мозгов, понимает, что за отравление восьми человек, из которых шестеро погибли, никто уже арестован не будет. Но Фергюсон и Риггз все еще появляются в прессе, на глазах становясь все дряхлее. «Что же произошло в тот день?» или «Кошмар у озера» или... ну, ты поняла. Такие истории нравятся людям не меньше чем «Красная шапочка» или «Три поросенка». Вопрос: почему?

Но Стефани уже думала о другом.

– Наверняка вы что-то не договариваете, – сказала она. – Но что?

Старики снова переглянулись, но на этот раз она даже предположить не могла, что означал этот взгляд. Они сидели на одинаковых складных стульях, Стефани скрестила руки перед собой, положив ладони на локти. Дэйв наклонился вперед и похлопал ее по руке.

– Мы ведь расскажем ей, Винс?

– Думаю да, – ответил тот. И снова на его лице ожили морщинки оттого, что он улыбнулся солнцу.

– Но если хочешь плыть на пароме, надо угостить чаем штурмана. Слыхала об этом?

– Да, где-то слышала, – ей вспомнились старые мамины музыкальные записи, хранившиеся на чердаке.

– Хорошо, – сказал Дэйв. – Мы спрашиваем, ты отвечаешь. Хэнретти не нужны эти избитые истории. Но почему они так избиты?

Стефани задумалась, и ее не торопили. Им нравилось наблюдать за ней.

– Ну, – сказала она наконец, – наверное, людям нравятся истории от которых по спине бегают мурашки. Особенно, когда зимним вечером дома горит свет, и потрескивают дрова в камине. Истории о неизведанном и загадочном.

– Много ли загадочного должно быть в каждой истории?

Она открыла было рот, чтобы ответить: «ну, например, шесть загадочных смертей», но тут же снова его закрыла. Шестеро погибло в тот день на берегу озера Ташмур, но огромная доза яда была на всех одна, и, скорее всего, отравитель был один. Ей не было известно, сколько раз появлялись береговые огни, но люди определенно воспринимали это как единичное событие. Поэтому...

– Одно? – спросила Стефани, чувствуя себя участником географической олимпиады. – Одно загадочное событие должно быть в каждой истории?

Винс, улыбаясь, указал на нее пальцем, и Стефани успокоилась. Они не в школе, и этим двоим она не перестанет нравиться, если даст неверный ответ, но ей захотелось угодить старикам, как лучшим учителям школьных и студенческих лет. Тем, что были суровы при исполнении своих обязанностей.

– Следующий важный момент: люди должны верить в то, что есть какое-то объяснение произошедшему. Они придумывают чертовски интересные версии, – сказал Дэйв. – Вот, например, «Милая Лиза», вынесенная на камни побережья острова Смэк чуть южнее Дингл Нук в 1926-ом...

– 27-ом, – поправил Винс.

– Ладно, в 27-ом, умник, и Теодор Рипонокс все еще на борту, но мертвее камня, а остальные пятеро рыбаков просто пропали. И хотя никаких следов борьбы и крови не было обнаружено, люди заговорили о том, что это, должно быть, дело рук пиратов. И теперь существует история о том, что у рыбаков была карта сокровищ, что они откопали золото, а те, кто его охранял, отобрали у них награбленное, и Бог знает, что было дальше.

– Или о том, что они, должно быть, передрались между собой, – добавил Винс. – Эту версию любят больше других. Есть истории, которые одним людям нравится рассказывать, а другим слушать, но Хэнретти достаточно опытен и знает, что в издательстве не клюнут на эту много раз разогретую бурду.

– По крайней мере, ближайшие десять лет, – уточнил Дэйв.

– Потому что новое – это давно забытое старое. Можешь не верить, Стеффи, но это действительно так.

– Я верю, – сказала она, пытаясь вспомнить, кто пел песню «Чай для штурмана», Эл Стюарт или Кэт Стивенс.

– А теперь о береговых огнях, – продолжал Винс. – Легко объяснить причину их особенной популярности. Они запечатлены на фотографии. Возможно, это просто отражение огней Элсуорта от низких облаков, которые, сливаясь, приобретали очертания, напоминающие огромные блюдца. Под ними можно разглядеть ребят из юношеской команды «Ханкокские лесорубы», все в форме и, как один, смотрят вверх.

– А один мальчик указывает на огни рукой в перчатке, – сказал Дэйв. – Это дополняет картину. Глядя на фотографию, все говорят: «Это, должно быть, инопланетяне заглянули ненадолго, чтобы посмотреть, как проводится знаменитая американская игра». Вот вам и загадочное событие с приложением в виде картинки, которую можно долго разглядывать. Поэтому люди снова и снова вспоминают об этом.

– Но не в «Бостон глоуб», – заметил Винс. – Хотя, думаю, при крайней необходимости и они этим не побрезгуют.

Мужчины рассмеялись беспечно, как старые друзья.

– Итак, – сказал Винс. – Нам известны одна или две истории о необъяснимом.

– Ну, одна-то уж точно. Но в ней нет ни одного «должно быть».

– Бифштекс, – произнес Винс с сомнением.

– Да ну и пусть, одно это уже загадка, ты не находишь? – спросил Дэйв.

– Н-да, – согласился Винс, и теперь ни в его голосе, ни в поведении не было беспечности.

– Вы меня сбили с толку, – вмешалась Стефани.

– Пусть так. История о дитя Колорадо сбивает с толку, еще как, – сказал Винс. – Поэтому она, знаешь ли, не для «Бостон глоуб». Слишком много непонятного в том, с чего она начинается. И не одного «должно быть» на протяжении всего рассказа, – он наклонился вперед, гипнотизируя ее взглядом прозрачных голубых глаз янки. – Ты хочешь быть журналистом?

– Вы знаете, что хочу, – удивленно ответила Стефани.

– Тогда вот секрет, который знает каждый опытный журналист: в реальной жизни настоящих историй, таких, у которых есть начало, середина и конец, почти не бывает. Но если ты предоставишь читателю что-нибудь загадочное (в крайнем случае, пару каких-нибудь загадочных событий) и добавишь к этому то, что Дэйв Боуи называет «версией», читатель сам себе расскажет историю. Потрясающе, правда?

– Возьмем, например, отравление на церковном пикнике. Остается загадкой, кто убил тех людей. Но известно, что у Роуди Паркс, секретаря ташмурской методистской церкви, и Уильяма Блэйки, пастора методистской церкви, был скоротечный роман за полгода до события на берегу озера. Блэйки был женат и порвал с любовницей. Ты меня слушаешь?

– Да, – сказала Стефани.

– Также известно, что Роуди Паркс тяжело переживала разрыв, по крайней мере, какое-то время. Так сказала ее сестра. Что еще известно? Роуди Паркс и Уильям Блэйки выпили тот отравленный холодный кофе на пикнике и умерли. Какие версии? Отвечай сразу, Стеффи.

– Роуди, должно быть, отравила кофе, чтобы отомстить любовнику за обман, а затем и сама выпила его, чтобы покончить с собой. Еще четверо погибших и один пострадавший – так называемые побочные жертвы.

Винс щелкнул пальцами.

– Пусть так. Все это домыслы. Газеты и журналы их не печатают – в этом нет необходимости. В издательствах знают, что молва все расставит по местам. А почему твоя версия неверна? Опять отвечай сразу.

На этот раз произошла заминка, которая могла подпортить репутацию Стефани. Никак не получалось опровергнуть собственную версию. Она уже было хотела протестовать, сославшись на то, что плохо знает дело, когда Дэйв встал, подошел к перилам, посмотрел в сторону Тиннока и мягко сказал:

– Зачем ей нужно было ждать полгода?

– А разве не сказано кем-то, что месть это блюдо, которое лучше есть в холодном виде? – спросила Стефани.

– Пусть так, – ответил Дэйв также мягко. – Но вряд ли ради мести кто-то пойдет на убийство шестерых человек. Ясно, что мотив мог быть каким угодно, только не таким. Береговые огни тоже могли быть отражением на облаках или секретными военно-воздушными испытаниями, управляемыми с базы в Бангоре, или, как знать, может, это маленькие зеленые человечки заглянули узнать, отыграются ли «Ханкокские лесорубы» у «Тиннокских механиков».

– Чаще всего люди сами придумывают историю и верят в нее, – объяснил Винс. – Это не сложно при наличии чего-нибудь загадочного: неизвестного отравителя, созвездия таинственных огней, или лодки, прибитой к берегу почти без команды. Но что касается «Дитя Колорадо», то там сплошные загадки, и поэтому истории как таковой нет.

Он помолчал немного.

– Это как кортеж Санты, выезжающий из камина, или табун лошадей, преградивший дорогу. Невелико событие, но уж больно странное. Такие вещи... – он затряс головой. – Стеффи, люди не любят таких вещей. Они не хотят, чтобы подобное случалось. Приятно смотреть, как волны разбиваются о берег, но в сильный шторм приступ морской болезни неизбежен.

Стефани невольно посмотрела в сторону бухты, вода в которой блестела на солнце. Волн было достаточно, но они были сегодня невелики. Она про себя отметила это.

– Есть и еще кое-что, – немного погодя сказал Дэйв.

– Что? – спросила она.

– Это наше, – произнес он с неожиданной силой в голосе. Ей показалось, что это была почти злость. – Парень из Бостона, чужак, он бы только все изгадил. Он бы не понял.

– А вы понимаете? – спросила она.

– Нет, – ответил он, снова садясь. – Но мне и не надо. Я отношусь к «Дитя Колорадо», как Дева Мария к рождению Иисуса. В Библии написано что-то вроде: «но Мария хранила молчание и принимала все сердцем». С загадками иногда лучше поступать именно так.

– Но вы мне расскажете?

– О да, мэм! – он взглянул на нее, словно удивился этому вопросу, очнувшись от неглубокого забытья. – Потому что ты одна из нас. Ведь так, Винс?

– Пусть так, – сказал Винс. – Ты успешно прошла проверку где-то в середине лета.

– Неужели? – она снова была безумно счастлива. – Но как? Что за проверка?

Винс покачал головой:

– Не могу сказать, дорогая. Только в какой-то момент стало ясно, что ты нам подходишь.

Он посмотрел на Дэйва, тот кивнул. Затем Винс снова обратился к Стефани.

– Ну ладно, – сказал он. – История, которую мы не рассказали за обедом. Наша и только наша необъяснимая тайна. История о дитя Колорадо.

5

Но начал рассказывать не Винс, а Дэйв.

– Двадцать пять лет назад, – заговорил он, – это был восьмидесятый год, и зима уже закончилась (здесь, на побережье, она не такая длинная, как в районах, удаленных от моря), двое ребят отправились в школу на пароме не в 7:30, а в 6:30. Это были парень и девушка, бегуны из команды межрайонной школы Бэйвью, которые совершали пробежку сначала по острову, вдоль пляжа Хэммок до главной дороги, затем по Бэй-стрит и по городской пристани. Видишь ее, Стеффи?

Да, она видела это место со всей его романтической привлекательностью. Она не могла лишь видеть, что же парень с девушкой делали дальше, оказавшись на тиннокской части залива. Стефани знала, что около дюжины детей отправляются в школу с Лосиного острова на пароме в 7:30. Они предъявляют свои пропуска паромщику – Нерби Госслин или Марси Лэйгес – и, отмеченные короткой вспышкой сканера штрих-кода, проходят через турникет. А на той стороне, где находится Тиннок, их уже ждет школьный автобус, чтобы отвезти детей за три мили в школу Бэйвью. Стефани спросила, стали ли бегуны дожидаться автобуса, но Дэйв, улыбнувшись, покачал головой.

– Не-а, побежали дальше, – сказал он. – Не за руки, но наверняка, до этого бежали именно так. Они всегда ходили вместе, Джонни Грэйвлин и Нэнси Арнолт. Пару лет они были просто неразлучны.

Стефани выпрямилась на стуле. Она знала Джона Грэйвлина. Это был мэр Лосиного острова, общительный человек, любезный со всеми и метящий в Августу , в сенат. Он уже начал лысеть, а живот заметно выдавался вперед. Стефани попыталась представить его поджарым спортсменом, пробегающим каждый день две мили по побережью острова и еще три по материку, и не смогла.

– Что, не похож? – спросил Винс.

– Ни капельки, – призналась она.

– Это потому что вместо футболиста и бегуна, заводилы по пятницам и любовника по субботам ты видишь мэра Джона Грэйвлина, местного политикана, похожего на жабу в маленьком заросшем пруду. Проходя по Бэй-стрит, он здоровается за руку со всеми встречными и скалится, сверкая золотыми зубами, любезничает с ними, и каждого не только знает по имени, но и помнит, кто ездит на «форде», а кто все еще мучается со старым отцовским комбайном «интернационал». Он карикатурный персонаж из фильма сороковых годов о политиках-выскочках из небольших городов. Он настолько провинциален, что не осознает этого. Немного пороха в нем еще осталось, – прыгай жаба, прыгай – попав на кувшинку-Августу, он либо проявит мудрость и остановится, либо прыгнет еще выше и от него останется мокрое место.

– Это так цинично, – не без юношеского восхищения сказала Стефани.

Винс пожал костлявыми плечами:

– Да ладно, я тоже персонаж, дорогая. Только в моем кино газетчик с запонками на рукавах и глазами, вокруг которых от постоянного чтения легли тени, доходит до того, что в последней сцене кричит: «Остановите прессу!». Я хочу сказать, что Джонни тогда был другим человеком, стройным, как перьевая ручка, и быстрым, как стрела. Он показался бы тебе почти богом, если бы не раздробленные зубы, которые он теперь заменил.

– А она... в узеньких коротких красных шортах... она была настоящей богиней, – он помолчал, – как и многие девушки в семнадцать лет.

– Не опошляй, – сказал ему Дэйв.

– И в мыслях не было, – удивился Винс. – Я о высоком.

– Ну, если так, – сказал Дэйв. – Признаться, она действительно привлекала взгляды и была на пару дюймов выше Джонни, возможно из-за этого они и расстались в десятом классе. Но тогда, в восьмидесятом, они были сильными, горячими и каждое утро бегали на этом берегу до парома, а на тиннокском берегу до холма Бэйвью, где была школа. Спорили о том, когда же Нэнси от него забеременеет, но этого так и не произошло; либо Джонни был ужасно порядочным, либо она была ужасно осторожна, – он задумался. – Или, черт их разберет, может, эти ребята были немного утонченней молодежи с материка.

– Это, наверное, из-за бега, – рассудительно заметил Винс.

– Не откланяйтесь от темы, вы двое, – вмешалась Стефани, и мужчины засмеялись.

– По теме, – сказал Дэйв. – Как-то весенним утром в начале апреля 1980 года они увидели, что на пляже Хэммок сидит человек. Ну, знаешь пляж около самой деревни?

Стефани хорошо знала это милое место, где всегда было много отдыхающих. Как выглядит пустой пляж, она еще не видела, но после Дня Труда такая возможность ей могла предоставиться; интернатура заканчивалась только пятого октября.

– Вообще-то, он не совсем сидел, – поправился Дэйв, – Они потом разглядели, что он полулежал, облокотившись спиной на одну из тех мусорных корзин, знаешь, основания которых закапывают в песок, чтобы их не сдул сильный ветер. Вес человека давил на корзину так... – Дэйв поднял руку вертикально, а затем немного наклонил ее в сторону.

– Так, что она накренилась, как Пизанская башня, – сказала Стефани.

– Точно подмечено. И еще, он был слишком легко одет для раннего утра, когда термометр показывал примерно 5 градусов, а из-за свежего морского бриза температура опускалась до нуля. На нем были серые слаксы и белая рубашка. На ногах мокасины. Ни пальто, ни перчаток. Недолго думая, ребята подбежали посмотреть, все ли с ним в порядке, хотя уже было ясно, что что-то не так. Позже Джонни говорил, что как только увидел его лицо, сразу понял, что этот человек мертв, Нэнси сказала то же самое. Но тогда они не захотели признать этого, не убедившись наверняка. А ты бы поступила иначе?

– Нет, – ответила Стефани.

– Он просто сидел там (ну... почти лежал), положив одну руку на колени, а другую, правую, на песок. На бледном, восковом лице выделялись маленькие фиолетовые пятна, по одному на каждой щеке. Глаза, как сказала Нэнси, были закрыты, веки и губы имели синюшный оттенок, а шея выглядела одутловатой. Его светлые, как песок, волосы были коротко стрижены, и только челка падала на лоб и трепетала на ветру, который дул почти беспрерывно.

«Вы спите, мистер? – спросила Нэнси. – Если да, то вам лучше проснуться». А Джонни Грэйвлин сказал: «Он не спит, Нэнси, и не в обмороке. Он не дышит». Позже она говорила, что и сама заметила это, но не хотела верить. Естественно, бедная девочка. И она возразила: «А может, дышит. Может, он спит. Не всегда ведь можно увидеть, как дышит человек. Тряхни его, Джонни, проверь, не проснется ли». Джонни не хотелось этого делать, но показаться трусом хотелось еще меньше, поэтому он наклонился (когда мы, много лет спустя, выпивали в «Бикерс», он говорил мне, что ему пришлось собрать для этого все силы). Он рассказывал, что все понял, как только схватил человека за плечо, потому что под рукой он почувствовал не живую плоть, а будто протез. Но он начал трясти и звать: «Проснитесь мистер, проснитесь и...», – он хотел было сказать: «Умрите по-другому», но решил, что при сложившихся обстоятельствах это будет неуместно (в нем уже тогда проявлялись задатки политика), и изменил фразу на: «Вдохните аромат кофе!».

Он тряхнул человека дважды. В первый раз ничего не произошло. Но от второго толчка голова незнакомца откинулась на левое плечо – Джонни тряс за правое – а все тело поползло вниз по стенке мусорной корзины и завалилось на бок. Голова хлопнулась о песок. Нэнси закричала и побежала обратно на дорогу так быстро, как только могла. А это, ручаюсь, было очень быстро. Если бы она не остановилась там, то Джонни, скорее всего, пришлось бы гнаться за ней до конца Бэй-стрит и дальше, до конца первой пристани. Но она остановилась, и он, догнав, обнял ее. Никогда, по его словам, ему еще не было так приятно прикосновение живого тела. Он говорил, что так и не смог забыть, как схватил мертвеца за плечо, которое было словно деревянным под белой рубашкой.

Дэйв оборвал рассказ и встал.

– Я хочу холодной кока-колы, – сказал он. – У меня в горле пересохло, а история длинная. Кто-нибудь еще хочет?

Выяснилось, что хотят все, но пошла за напитками Стефани, которая была, так сказать, лицом заинтересованным. Вернувшись, она застала Винса и Дэйва у перил за созерцанием залива и далекого берега материка. Подойдя к ним, она поставила жестяной поднос на широкий поручень и раздала стаканы.

– На чем я остановился? – спросил Дэйв, сделав большой глоток.

– Ты прекрасно знаешь, на чем, – сказал Винс. – На том, как наш будущий мэр и Нэнси Арнолт, которая сейчас бог знает где, возможно в Калифорнии – все нормальные люди в итоге уезжают так далеко от острова, как это возможно без загранпаспорта – обнаружили дитя Колорадо мертвым на пляже Хэммок.

– Ага. Джон собирался бежать к ближайшей телефонной будке у районной библиотеки, чтобы позвонить Джорджу Воурносу, который тогда был начальником полиции Лосиного острова (сердечный человек, много времени прошло, прежде чем его наградили за все, что он сделал). Нэнси была не против, но хотела, чтобы Джонни снова посадил «того человека». Она называла его «тот человек». Не «мертвец», не «тело», а «человек».

Джонни сказал: «Не думаю, что полиции понравится, что я трогал его». Нэнси ответила: «Но ты уже трогал его. Я просто хочу, чтобы ты посадил его так, как он сидел». «Я, кстати, – продолжал Джонни, – сделал это только потому, что ты попросила». «Пожалуйста, Джонни, я смотреть не могу на него, и думать о нем не могу», – сказала она и заплакала, что, конечно, решило исход дела – Джонни пришлось отправиться туда, где возле отбросов лежит труп, в той же сидячей позе, но теперь щекой касаясь песка.

Тем вечером в «Бикерс» Джонни сказал, что ни за что на свете не сделал бы этого, если бы она не попросила и не стояла там, наблюдая за ним в ожидании, что он выполнит ее просьбу. Знаешь, я ему поверил. Мужчина ради женщины готов сделать то, чего никогда бы не сделал, будь он один, то от чего любой держался бы подальше, даже будучи пьяным и окруженным подстрекающими его друзьями. Джонни рассказывал, что чем ближе он подходил к человеку, лежащему на песке, – тот просто лежал, согнув колени, словно сидел на невидимом стуле – тем сильнее становилась уверенность в том, что человек откроет глаза и попытается схватить его. И хотя Джонни знал, что это мертвец, чувство не ослабевало, более того, по его словам, оно становилось сильнее. Все же он подошел и, собрав волю в кулак, обхватил эти деревянные плечи и прислонил человека спиной к покосившейся мусорной корзине. Джонни сказал, что в тот момент думал о том, что корзина неизбежно с грохотом опрокинется, и тогда он закричит. Но корзина не опрокинулась, и он не закричал. Я убежден, Стеффи, что мы, несчастные, обречены всегда ожидать, что произойдет самое худшее, именно потому, что так получается очень редко. Это дает возможность смириться с тем, что всего лишь паршиво, ведь тогда оно кажется сносным и даже хорошим.

– Вы действительно так думаете?

– О да, мэм! В любом случае, Джонни уже хотел уйти, но заметил пачку сигарет, выпавшую на песок. И поскольку худшее было позади, а это было всего лишь паршиво, ему не составило труда подобрать ее, и он даже подумал, что надо будет рассказать об этом Джорджу Воурносу – на случай, если полиция найдет отпечатки пальцев на целлофане – и положил пачку обратно в нагрудный карман рубашки мертвеца. Затем он вернулся к Нэнси, которая ждала его, ежась от холода и переминаясь с ноги на ногу. Ей, наверное, было очень холодно в коротких шортах и спортивной куртке с эмблемой Бэйвью. Хотя, конечно, трясло ее не только от холода.

Но она недолго мерзла, потому что они тут же побежали к районной библиотеке. И клянусь, если бы кто-нибудь засек время, оно оказалось бы рекордным для забега на дистанцию в полмили или близко к рекордному. У Нэнси с собой было много четвертаков в маленьком кошельке в кармане спортивной куртки, и именно она позвонила Джоржду Воурносу, который в тот момент как раз одевался, чтобы пойти на работу (ему принадлежал «Вестерн-авто» на месте которого теперь церковные активистки устраивают благотворительные базары).

Стефани, несколько раз составлявшая рубрику «Об искусстве», кивнула.

– Джордж спросил, уверена ли она, что человек мертв, и Нэнси ответила «да». Затем он попросил передать трубку Джонни и задал ему тот же вопрос. Джонни ответил так же, добавив, что человек был тверд как доска. Он рассказал, как покойник завалился на бок, и как сигареты выпали из кармана, а он вернул их на место. Джонни ожидал получить нагоняй за то, что сделал, но не получил. Ни от Джорджа, ни от кого-либо другого. Правда, все это не похоже на то, что показывают по телевидению?

– Пока нет, – ответила Стефани, подумав о том, что, на самом деле, это напоминает когда-то увиденный ею эпизод из сериала «Она написала убийство». Но, услышав пересказанный разговор, который оживил историю, она подумала, что персонажи Энджелы Лэнсбери не стали бы доносить в полицию, а попытались сами разгадать тайну. По крайней мере, сумели бы выяснить, откуда этот мертвец.

– Джордж сказал Джонни, чтобы они с Нэнси возвращались обратно на пляж и ждали его там, – продолжал Дэйв. – Велел им никого не подпускать к трупу. Джонни ответил «хорошо». А Джордж сказал: «Если не успеете на паром в 7:30, Джонни, я напишу объяснительную записку для тебя и твоей подружки». На что Джонни ответил, что это его волнует меньше всего. И они с Нэнси Арнолт побежали обратно на пляж Хэммок, но теперь не быстрым бегом, а трусцой.

Стефани поняла, почему. Дорога от пляжа Хэммок до Лосиной деревни шла под гору, а вот бежать в обратную сторону труднее, особенно после пережитого потрясения.

– Джоржд Воурнос тем временем, – продолжил Винс, – позвонил доктору Робинсону с Бич Лейн.

Он помолчал, улыбаясь воспоминаниям. А может, просто для усиления эффекта.

– Затем он позвонил мне.

6

– На единственном пляже острова обнаружена жертва убийства, и местный блюститель порядка звонит местному редактору местной газеты? – переспросила Стефани. – Господи, это, действительно, совсем непохоже на «Она написала убийство».

– Жизнь на побережье Мэн очень редко похожа на «Она написала убийство», – резко сказал Дэйв. – И сейчас здесь все точно так, как двадцать пять лет назад, особенно, когда курортники разъезжаются, и мы, оставшись одни, жмемся друг к другу, как цыплята. Никакой романтики в этом нет, только что-то вроде, ну не знаю, называй это политикой солнечного света . Все в курсе того, что происходит, поэтому нет поводов для бесполезных пересудов. Убийство! Блюститель порядка! Тебе не кажется, что ты немного опережаешь события?

– Прости ей на этот раз, – сказал Винс. – Мы сами направили ее мысли в это русло разговорами об отравлении в Ташмуре. Стеффи, Крис Робинсон помогал двоим из моих детей появиться на свет. Моя вторая жена Арлетт, на которой я женился шесть лет спустя после смерти Джоанны, была другом семьи Робинсонов и даже встречалась с братом Криса, Генри, когда они вместе учились в школе. Дэйв говорит о таком укладе жизни, когда отношения между людьми выходят за рамки деловых.

Он поставил стакан с газировкой (которую он называл «допингом») на перила и поднял руки к лицу, развернув ладони к слушателям, жест, который Стефани находила милым и обезоруживающим. Он означал: «У меня от вас секретов нет».

– У нас тут маленький клуб только для своих. Так было всегда, думаю, так и останется, потому что больше нас не становится.

– Слава Богу, – проворчал Дэйв. – Никаких долбанных «Уол-мартов». Извини, Стеффи.

Она улыбнулась и сказала, что извинения приняты.

– В любом случае, – продолжал Винс, – я хочу, чтобы ты пока оставила идею об убийстве. Сможешь?

– Да.

– Думаю, ты к ней вернешься в конце, поэтому совсем исключать или забывать ее нельзя, как и многое другое, что касается дитя Колорадо, поэтому история эта не для «Бостонского Глобуса». Не говоря уж о «Янки», «Южной Англии» и «Побережье», ни в коем случае. Мы написали об этом, о да, потому что мы издаем газету, и новости – наша работа. Но от нас ждут статей об Элен Данвуди и пожарном гидранте, не говоря уж о парнишке Лестере, который поедет в Бостон для трансплантации почки, если доживет; и конечно, надо рассказать читателям о прогулке и танцах на ферме Джернерда, ведь так?

– Не забудьте про пикник, – шепнула Стефани. – Без этого картина будет неполной, а люди хотят знать все.

Мужчины засмеялись. Дэйв похлопал себя руками по груди, что здесь, на острове, означало: «отколола удачную шутку».

– Пусть так, дорогая! – согласился Винс, улыбаясь. – Но иногда происходит что-нибудь такое, например, на живописном пляже двое школьников во время утренней пробежки находят труп, и тогда говоришь себе: «С этим должна быть связана какая-то история». Не просто отчет с ответами на вопросы «что?», «почему?», «когда?», «где?» и «как?», а история, но оказывается, что ее-то, как раз, и нет. Лишь набор несвязанных между собой фактов, окружающих настоящую необъяснимую тайну. И это как раз то, дорогая, чего люди не хотят. Это их расстраивает. Слишком много волн. У них начинается морская болезнь.

– Аминь, – сказал Дэйв. – А теперь, почему бы тебе не рассказать остальное, пока в нашем распоряжении еще немного солнечного света?

И Винс продолжил.

7

– Мы с самого начала принимали участие в расследовании – под «мы» я подразумеваю себя и Дэйва, «Еженедельного островитянина» – но то, что Джордж Воурнос просил не печатать, в газете не появилось. Я решил, что в произошедшем нет ничего такого, что могло бы плохо отразиться на благополучии жителей острова, поэтому легко пошел на уступки. Такие решения газетчики принимают постоянно, и тебе придется, Стеффи, со временем ты к этому привыкнешь. Я лишь надеюсь, что ты никогда не станешь относиться к этому равнодушно.

Ребята вернулись на пляж и принялись сторожить тело. Хотя, вообще-то, и не от кого было сторожить – к тому моменту, как подтянулись Джордж и доктор Робинсон, они насчитали четыре машины, проехавших по направлению к городу, и не одна из них не притормозила около пары подростков, разминающихся бегом на месте и выполняющих упражнения на растяжку около маленькой парковки пляжа Хэммок.

Когда Джордж и доктор добрались до места, то отпустили ребят, которым, несмотря на свойственное всем людям любопытство, хотелось поскорее уйти. Тут мы с ними и простимся. Джордж припарковал свой «форд», доктор сгреб сумку в охапку, и они, выйдя из машины, направились туда, где у мусорной корзины сидел человек. Он снова немного завалился набок, и первым делом Док усадил его прямо.

«Он мертв, Док?» – спросил Джордж.

«Господи, да он мертв уже, по крайней мере, часа четыре, а может шесть и даже больше, – ответил тот. (Как раз в этот момент я припарковал свой «шеви» рядом с «фордом» Джорджа.) – Он тверд, как доска. Трупное окоченение».

«Так ты думаешь, он здесь давно? С полуночи?» – спросил Джордж.

«Он мог быть здесь с прошлого Дня Труда, откуда я знаю, – ответил Док. – Но в одном я абсолютно уверен: он мертв с двух часов ночи. Судя по окоченению. Возможно, он мертв с полуночи, но я в этом не специалист. Если сильный ветер дул с берега, то степень окоченения соответствует...»

«Никакого ветра всю ночь, – сказал я, подходя к ним. – Тихо, как в склепе».

«Смотрите-ка, еще один чертов знаток, – сказал доктор Робинсон. – Может, ты и время смерти назовешь, Джимми Олсон?».

«Нет, – ответил я. – Предоставлю это вам».

«А я, наверное, оставлю это окружному медэксперту, – сказал он. – Каткарту из Тиннока. Государство платит ему лишних одиннадцать штук в год за квалифицированное выворачивание кишок. Не много, в моем мелочном понимании, но все ему одному. Я всего лишь терапевт. Ну и пусть. Этот парень умер около двух часов ночи, я бы определил так. Как раз к тому моменту, как скрылась луна».

Затем мы, наверное, с минуту стояли над трупом, как будто присутствовали при погребении. При одних обстоятельствах – минута ужасно малый отрезок времени, а при таких – она тянется бесконечно. Я помню шум восточного ветра, еще слабого, но настойчиво набирающего силу. Если оказаться на берегу залива, когда дует такой ветер, можно услышать звук, похожий на...

– Я знаю, – тихо сказала Стефани. – Похожий на крик совы.

Они закивали в ответ. Незачем ей было знать о том, что зимой этот звук становится похожим на плач вдовы.

– Наконец Джордж (думаю, он просто хотел что-нибудь сказать) спросил доктора, какого примерно возраста, по его мнению, был этот человек.

«Я бы дал ему лет сорок, плюс минус пять, – ответил тот. – Согласен, Винсент?»

Я кивнул. Приблизительно так. Наверное, нелепо умереть в сорок лет, подумал я, когда в жизни наступает некий безликий переходный период.

Затем Док заметил что-то интересное. Он опустился на колено, что для человека его комплекции было нелегко (к тому времени он набрал уже 280 фунтов и, похоже, не собирался на этом останавливаться. Но, должен заметить, что и роста он был под шесть футов), и поднял правую руку мертвеца, ту, что лежала на песке. Пальцы на ней были слегка сжаты, словно перед смертью он пытался сложить ладонь в трубочку, чтобы посмотреть в нее. Когда Док поднял руку, мы увидели, что на кожу внутренней стороны пальцев налипли песчинки, и ладонь тоже была испачкана.

«Что там? – спросил Джордж. – По мне, так это просто песок».

«Да, песок, но почему он прилип? – сказал доктор Робинсон. – Эта корзина, как и другие, вкопана далеко от полосы прилива, неужели не видно? И дождя этой ночью не было. Песок сухой, как в пустыне. И еще, посмотри».

Он поднял левую руку трупа, и мы увидели обручальное кольцо, но песка не было ни на пальцах, ни на ладони. Док вернул левую руку в прежнее положение и снова занялся правой. Он немного расправил ладонь, чтобы на нее попал свет.

«Вот, – сказал он, – видите?»

«Что это? – спросил я. – Жир? Небольшое пятно жира?»

Док улыбнулся и сказал:

«Кажется, ты выиграл плюшевого мишку, Винсент. Видишь, как скрючена рука?»

«Ага. Как будто он смотрел в подзорную трубу», – сказал Джордж. Теперь мы уже втроем стояли на коленях, словно мусорная корзина это алтарь, и мы пытаемся молитвами оживить умершего.

«Нет, не думаю, что он играл с подзорной трубой», – сказал Док. Я заметил, Стеффи, что он взволнован, как бывает, когда человек сталкивается с тем, что таким, как он, в повседневной жизни не встречается. Он вгляделся в лицо мертвеца, (то есть, мне показалось, что он смотрел на лицо, но на самом деле, он смотрел немного ниже), а затем его взгляд перешел обратно на правую руку.

«Я уверен, что это не так», – сказал он.

«Тогда что он делал? – сказал Джордж. – Я хочу сообщить об этом в полицию штата и в канцелярию министра юстиции, Крис. А чего я точно не хочу, так это провести все утро на коленях возле трупа, пока ты играешь в Эллери Куина .

«Видите, большой палец почти касается указательного и среднего?» – спросил Док. Конечно, мы видели.

«Если бы парень умер, пытаясь посмотреть в импровизированную трубу, то большой палец накрыл бы остальные и касался бы среднего и безымянного. Попробуйте сделать это сами, если мне не верите».

Я попробовал, и будь я проклят, но он не ошибался.