— Тихо! — рявкнул кто-то. словопрения смолкли.

Девушка все еще танцевала, хотя у нее, наверное, уже давно болели ноги. наконец, она сама сочла, что хватит, приземлилась в неловком реверансе, улыбнулсь еще глупее, чем прежде, и широко раскинула руки. толстый господин в смокинге поднялся с места.

— Хорошо, очень хорошо! завтра можете приходить выбивать ковры.

Публика зашумела, зааплодировала. девушка кланялась еще и еще.

Тут из-за кулис вышел какой-то человек, увел отчаянно сопротивлявшуюся танцовщицу с эстрады и приблизился к рампе.

— Браво, калигула! — крикнула дама за столиком в первом ряду.

Калигула, пухлый молодой еврей в роговых очках, обратился к господину, сидевшему рядом с ней.

— Это ваша жена? господин кивнул.

— Тогда скажите вашей жене, чтобы она заткнулась, — потребовал калигула.

Кругом раздались аплодисменты. господин за столиком в первом ряду покраснел. его жена чувствовала себя польщенной.

— Тихо, вы, паскуды! — крикнул калигула, поднимая руки. воцарилась тишина. — признайтесь, понравился вам танцевальный номер?

— Конечно, понравился! — закричали все.

— Следующий номер будет еще лучше. я пришлю сюда одного парня по имени пауль мюллер. он родом из толкевитца. это в саксонии. пауль мюллер говорит на саксонском диалекте и воображает себя поэтом. он прочтет вам балладу. приготовьтесь к самому страшному. пауль мюллер из толкевитца, судя по всему, сумасшедший. я не жалею денег, чтобы заполучить в свое кабаре лучшие силы. ибо не могу допустить, чтобы психи находились только в зрительном зале.

— Это уж слишком! — воскликнул один из посетителей. лицо его было изуродовано шрамами. он вскочил и в возмущении одернул пиджак.

— Сесть! — приказал калигула и скривил рот. — знаете, кто вы такой? вы идиот!

Экс-корпорант задохся от злости.

— Впрочем, — продолжал хозяин кабаре, — впрочем, слово «идиот» я употребил не в обидном смысле, а в качестве характеристики.

Публика смеялась и аплодировала. возмущенного господина со шрамами приятели усадили на стул и успокоили. калигула взял в руки колокольчик, позвонил на манер ночного сторожа, крикнул:

— Пауль мюллер, твой выход! — и скрылся. из-за кулис появился огромного роста оборванец с мертвенным лицом.

— Привет, мюллер! — заревели в зале.

— Ну и вымахал! — заметил кто-то.

Пауль мюллер поклонился, сохраняя вызывающе серьезную мину, пригладил волосы и руками закрыл глаза. как видно, сосредотачивался. потом вдруг оторвал руки от лица, вытянул их, растопырил пальцы, открыл глаза, произнес:

— «Последний путь пауля мюллера», — и сделал несколько шагов вперед.

— Смотри, не свались! — предостерегла его дама, та, которой калигула приказывал заткнуться.

Пауль мюллер из упрямства сделал еще шажок, окинул презрительным взглядом публику и снова начал:

— «Последний путь пауля мюллера».

В этот момент кто-то из публики швырнул на сцену кусочек сахара. пауль мюллер нагнулся, спрятал сахар в карман и загробным голосом продолжал:



Некий грозный граф фон шток
Запер дочку на замок.
Потому что ей сверх мер
Полюбился офицер.



На сцену опять бросили сахар. вероятно, в зале сидели завсегдатаи, хорошо знавшие привычки артиста. другие гости последовали их примеру, мало-помалу началась сахарная бомбардировка, мюллеру оставалось только нагибаться.

Как-то, прихватив манто, прокралась она в авто. мчит сквозь ночь. во тьму глядит. смерть на бампере сидит.

Дальнейшее исполнение баллады сопровождалось приседаниями. вдобавок, мюллер пытался открытым ртом ловить летящий в него сахар. лицо его становилось все более грозным. голос звучал все мрачнее. из его чтения следовало, что в ту страшную ночь не только графиня фон шток ехала в авто к своему офицеру, но и ее возлюбленный мчался в своей машине к замку, где надеялся увидеть графиню, которая уже спешила ему навстречу. так как оба влюбленных ехали по одной и той же дороге, так как дело, очевидно, происходило в одну и ту же дождливую ночь и так как стихотворение называлось «последний путь», то волей-неволей приходилось опасаться, что их машины в конце концов столкнутся. пауль мюллер рассеял последние сомнения.

— Заткни пасть, а то у тебя опилки из башки посыпятся! — крикнули из зала. но автомобильная катастрофа была уже неотвратима.



Офицер в своей машине,
Все на свете позабыв,
Ехал напрямик к графине.
Ночь. туман. ужасный взрыв.
И раздался в тот же миг
Слева крик и справа крик.



Публика вопила и хлопала в ладоши. все были по горло сыты паулем мюллером, а исход трагедии уже не вызывал любопытства.

Он продолжал декламировать. но видно было только, что он открывает рот, слышно же не было ничего, последний путь проходил под гвалт оставшихся в живых. и тощего сочинителя баллад охватила слепая ярость. он спрыгнул с эстрады и так тряхнул за плечи какую-то даму, что у нее изо рта вывалилась сигарета и упала на синюю шелковую юбку. дама завизжала и вскочила с места. ее спутник тоже вскочил и разразился бранью. казалось, будто залаяла собака. пауль мюллер пихнул кавалера, и тот повалился на стул.

Но тут появился калигула. взбешенный, скрежеща зубами, он, точно укротитель, схватил уроженца толкевитца за галстук и потащил в артистическую.

— Тьфу, черт! — сказал лабуде. — внизу садисты, наверху сумасшедшие.

— Этот вид спорта вполне интернационален, — заметил фабиан, — в париже им тоже занимаются. там зрители кричат: «tuе-lе![3]»— И тогда из-за кулис вытягивается огромная деревянная рука и сгребает беднягу с эстрады. только его и видели.

— Этот тип называет себя калигулой. он во многом знает толк! даже в римской истории. — лабуде встал и вышел. с него было довольно.

Фабиан тоже поднялся. вдруг кто-то грубо хлопнул его по плечу. он обернулся. перед ним, улыбаясь во весь рот, стоял человек со шрамами.

— Как живешь, старик? — радостно воскликнул он.

— Спасибо, хорошо.

— Ну, до чего же я рад снова видеть тебя, дружище!

Экс-корпорант фамильярно ткнул фабиана в грудь и угодил как раз в пуговицу на рубашке.

— Пошли отсюда, — сказал фабиан, — колотушками обменяемся на улице! — и между стульев протискался в вестибюль.

— Стефан, — обратился он к лабуде, уже надевшему пальто, — нам надо поторапливаться. ко мне сейчас пристал какой-то тип, упорно называя меня на «ты».

Они взялись за шляпы. но было уже поздно.

Человек со шрамами приближался. он толкал впереди себя веснушчатую женщину, словно она не могла идти сама, и говорил ей:

— Видишь ли, мета, этот господин был у нас в классе первым учеником. — а фабиану: — это моя жена, старик. в известной степени, моя лучшая половина. мы живем в ремшайде. я плюнул на асессорство и вошел в дело своего тестя. мы изготовляем ванны. если тебе понадобится ванна, ты сможешь купить ее по оптовой цене. ха-ха! да, мне неплохо живется. слава богу, счастливый брак, квартира в двухквартирном доме, большой сад, наличные денежки имеются, и ребенок у нас есть, беда только, что росточком не вышел.

— Он у нас вот такой, — словно извиняясь, сказала мета и руками показала, какого роста их ребенок.

— Еще вырастет, — утешил лабуде. женщина с благодарностью на него взглянула и взяла мужа под руку.

— Ну, старина, а теперь ты расскажи, что поделывал все это время, — снова начал экс-корпорант.

— Ничего особенного, — ответил фабиан, — в настоящее время я сооружаю межпланетную ракету. припала охота на луну взглянуть.

— Отлично! — воскликнул человек, женившийся на фабрике ванн. — германия впереди всех! а как поживает твой братец?

— Вы буквально засыпали меня радостными новостями, — сказал фабиан. — я уже давно мечтаю о братце. позвольте один нескромный вопрос: где, собственно, вы учились в гимназии?

— В марбурге, ясное дело. фабиан с сожалением пожал плечами.

— Это, должно быть, очаровательный город, но, увы, я никогда там не был.

— Тогда тысячу раз прошу извинить меня, — затараторил тот, — маленькое недоразумение, поразительное сходство. не сочтите за обиду! — он щелкнул каблуками, приказал: — мета, за мной! — и удалился.

Мета смущенно глянула на фабиана, кивнула лабуде и последовала за супругом.

— Вот придурок! — негодовал фабиан. — заговаривает с незнакомыми людьми да еще фамильярничает! я подозреваю, что в кабаре этого калигулы хамство входит в программу.

— Не думаю, — отвечал лабуде. — ванны, по-моему, настоящие и отвратительно низкорослый ребенок — тоже.

Они пошли домой. лабуде уныло смотрел себе под ноги.

— Просто срам, — сказал он немного погодя, — у этого бывшего асессора есть квартира, сад, профессия, жена с веснушками и невесть что еще. а наш брат прозябает, как последний бездомный бродяга, не имея ни постоянной профессии, ни постоянного дохода, ни постоянной цели, ни даже постоянной подружки.

— У тебя же есть леда.

— И меня особенно бесит, — продолжал лабуде, — что у того типа есть свой, собственными силами сделанный ребенок.

— Не стоит завидовать, — сказал фабиан, — этот юридически подкованный фабрикант — исключение. кто из тех, кому сегодня тридцать, может позволить себе жениться? один сидит без работы, другой завтра ее потеряет. у третьего ее сроду не было. наше государство в настоящий момент не приспособлено к большому приросту населения. если человеку туго приходится, он предпочитает в одиночку сносить все невзгоды, а не делиться ими с женой и ребенком. а тот, кто все-таки рискует втянуть других в подобную авантюру, поступает по меньшей мере неосмотрительно. я не знаю, от кого пошло выражение, будто поделенное горе — половина горя, но если болван, который его придумал, жив, я желал бы ему получать двести марок в месяц на семью в восемь ртов. ему бы пришлось делить свое горе на восемь частей, покуда не рехнется. фабиан искоса взглянул на друга.

— Собственно, почему тебя это так удручает? ведь твой отец дает тебе деньги. и если у тебя есть venia legendi[4], То ты можешь прибавить к ним еще несколько грошей. женись на леде, и тогда ничто не помешает тебе испытать радость отцовства.

— Есть еще куча всяких трудностей, помимо экономических, — сказал лабуде, остановился и подозвал такси. — не сердись на меня, но я хочу сейчас побыть один. можешь ты завтра зайти за мной к моим родителям? мне надо тебе многое рассказать. — он сунул что-то в руку фабиану и сел в ожидавшее его такси.

— Это касается леды? — спросил фабиан через открытое окно.

Лабуде кивнул и опустил голову. машина тронулась. фабиан смотрел ей вслед.

— Я приду! — крикнул он, но машина была уже так далеко, что красный задний подфарник казался светлячком. наконец фабиан опомнился и посмотрел, что у него в руке. это была пятидесятимарковая кредитка.

Глава восьмая

Студенты занимаются политикой

Лабуде-старший любит жизнь

Пощечина на берегу альстера

Родители лабуде жили в груневальде в большом греческом храме. собственно говоря, это был не храм, а вилла. и не очень-то они в ней жили. мать часто бывала в отъезде, обычно на юге, в загородном доме под лугано. во-первых, озеро в лугано нравилось ей гораздо больше, чем озеро в груневальде. а во-вторых, отец лабуде считал, что хрупкое здоровье жены требует пребывания на юге. он нежно любил жену, особенно когда она отсутствовала, и чем большее расстояние пролегало между ними, тем нежнее.

Он был известный адвокат. так как у его клиентов было много денег и много процессов, то и у него было много процессов и много денег. треволнения любимой профессии его не удовлетворяли. он ночи напролет играл в карты. покой, который навевал его дом, был ему в высшей степени противопоказан. и укоризненные глаза жены приводили его в отчаяние. не желая встречаться друг с другом, они, по мере возможности, избегали своей виллы. стефан, их сын, если хотел увидеться с родителями, вынужден был ходить на приемы, которые они устраивали зимой. эти вечера с каждым годом все больше его отталкивали, в конце концов он перестал их посещать и теперь встречался с родителями разве что по воле случая.

Больше всего об отце он узнал от одной юной актрисы на бале-маскараде, она очень подробно описывала ему человека, который ее содержал в ту пору. легкомысленные женщины при случае пытаются завести любовника, которому можно поведать об интимных привычках и нравах бывшего обладателя. в ходе беседы выяснилось, что речь идет о советнике юстиции лабуде, и стефан сбежал с бала.

Фабиан без особой охоты явился на груневальдскую виллу. ухлопать такую уйму денег на устройство дома — какая нелепость! — думал он. он вообще не представлял себе, как среди всей этой роскоши можно чувствовать себя дома, и считал, помимо всех остальных причин, вполне понятным, что родители лабуде так отдалились друг от друга в этом доме-музее.

— Ужасно, — сказал он своему другу, сидевшему за письменным столом. — всякий раз, приходя сюда, я жду, что сейчас ваш слуга заставит меня надеть войлочные туфли и поведет в экскурсию по дворцу. если бы ты сообщил мне, что верхом вот на этом стуле великий курфюрст скакал на битву под фербеллином, я был бы вынужден в это поверить. кстати, спасибо за деньги.

Лабуде махнул рукой.

— Ты же знаешь, что у меня их больше чем нужно. оставим это. я позвал тебя сюда, потому что хотел рассказать, что со мной случилось в гамбурге.

Фабиан поднялся и пересел на диван. теперь он сидел за спиной лабуде, и во время разговора тот мог не смотреть на него. оба видели в окно зеленые деревья и красные крыши вилл. окно стояло настежь, в него изредка залетала птица, прогуливалась по подоконнику, склонив головку, оглядывала комнату и опять вылетала в сад. слышно было, как кто-то граблями ровняет дорожки.

Лабуде неподвижно смотрел на крону ближайшего дерева.

— Я получил письмо от рассова, что он в самой большой аудитории гамбургского университета перед студентами различных политических убеждений выступит с докладом на тему «традиция и социализм». он предложил мне быть содокладчиком или, в рамках дискуссии, поделиться моими политическими планами. я поехал туда. рассов сначала рассказал студентам о своем путешествии по россии, о впечатлениях и разговорах с русскими учеными и художниками. его неоднократно прерывали представители социалистического студенчества. потом взял слово коммунист. ему не давали говорить правые. очередь дошла до меня. я в общих чертах набросал политическую ситуацию в европе и призвал буржуазную молодежь радикализироваться и предотвратить крушение, со всех сторон, активно или пассивно, грозящее нашему континенту. этой молодежи, сказал я, предстоит в недалеком будущем занять ведущее положение в политике, промышленности, землевладении и торговле, время старшего поколения миновало, и теперь наша задача преобразовать европу путем международных соглашений, путем добровольного сокращения частных прибылей, сведения капитализма и техники до разумных пределов, расширения социальных реформ, повышения культуры воспитания и образования. я сказал, что этот новый фронт, это конструктивное взаимодействие классов возможны, если молодежь или, по крайней мере, ее элита отрешится от чрезмерного эгоизма и если у нее достанет ума предпочесть неотвратимой катастрофе возвращение к, так сказать, «органическому состоянию». коль скоро нельзя обойтись без господствующего класса, продолжал я, не лучше ли остановить свой выбор на «классе молодежи». у представителей крайних группировок мой доклад, как обычно, вызвал буйное веселье. однако предложение рассова создать буржуазно-радикальную инициативную группу было встречено одобрением. и группа была создана. мы написали проект воззвания, которое должно быть разослано во все европейские университеты. теперь рассов, я и еще несколько человек хотим посетить ряд немецких учебных заведений, прочитать там доклады и организовать аналогичные группы. мы надеемся образовать своего рода блок с социалистическим студенчеством. если нам удастся создать такие группы во всех университетах, те, в свою очередь, смогут оказать воздействие на прочие интеллектуальные союзы. дело уже на мази. я тебе вчера ничего об этом не рассказывал, так как слишком хорошо знаю твой скептицизм.

— Я рад, — сказал фабиан, — я очень рад, что ты можешь приступить к осуществлению своего плана. ты уже связался с группой независимых демократов? в копенгагене есть «клуб европа», возьми это себе на заметку. и не сердись на меня за мои сомнения в нынешней молодежи и за неверие в то, что разум и власть когда-нибудь сочетаются законным браком. увы, здесь речь может идти только об антиномии. я придерживаюсь убеждения, что у человечества, такого, какое оно есть, существуют лишь две возможности. или, не довольствуясь своим жребием, перебить друг друга, дабы улучшить положение, или, наоборот, — правда, это чисто теоретическая ситуация, — прийти в согласие с собою и с миром. и тогда уж наложить на себя руки с тоски. эффект один и тот же. много ли проку даже от самой совершенной системы, если человек — свинья? а что думает по этому поводу леда?

— Леда воздерживается от каких-либо мнений. тем более, что она на дискуссии не присутствовала.

— А почему?

— Она не знала, что я был в гамбурге. фабиан в изумлении поднялся, но потом опять сел, не сказав ни слова.

Лабуде схватился руками за уголышки письменного стола.

— Я хотел сделать леде сюрприз. хотел тайком понаблюдать за нею. я в ней разуверился. ведь когда бываешь вместе только два дня и одну ночь в месяц, то под эту связь как бы подложена взрывчатка, а если такое положение длится годами, происходит взрыв. достоинства и недостатки партнеров тут, в общем-то, ни при чем, взрыв все равно неизбежен. несколько месяцев назад я намекнул тебе, что леда изменилась. стала притворяться. что-то из себя разыгрывать. поцелуй на вокзале, нежные слова, страсть в постели — все это был только театр.

Лабуде поднял голову. говорил он совсем тихо.

— Естественно, что люди отдаляются друг от друга, и ты уже не знаешь, что заботит ее, не знаешь ее новых знакомых. не замечаешь, как она меняется и почему. письма делу не помогают. а потом приезжаешь к ней, целуешь ее, идешь с ней в театр, спрашиваешь, что слышно нового, проводишь с ней ночь, и снова — расставание. через месяц повторяется та же ерунда. душевная близость, физическая близость, все по календарю, с часами в руках. это невозможно, она в гамбурге, я в берлине, любовь разбивается о географию.

Фабиан взял сигарету и чиркнул спичкой так осторожно, будто боялся причинить боль коробку.

— В последние месяцы перед каждой такой встречей меня охватывал страх. всякий раз, когда леда с закрытыми глазами лежала рядом, дрожа от страсти, судорожно меня обнимала, мне хотелось сорвать ее лицо, как маску. она лгала. но кого она хотела обмануть? только меня, или себя тоже? так как она? избегала любых объяснений, хотя я неоднократно в письмах просил ее объясниться со мной, я должен был сделать то, что сделал. в ночь, когда мы создали инициативную группу, я, наскоро простившись с рассовым и со всеми остальными, отправился к дому леды. в окнах было темно. надо думать, она уже спала. но мне было не до логики. я ждал.

Голос лабуде дрогнул. он схватил с письменного стола несколько карандашей и нервно принялся катать их между ладонями. деревянный перестук сопровождал продолжение рассказа.

— Улица, на которой она живет, широкая и застроена только с одной стороны, с другой — цветочные клумбы, а дальше луга, дороги, кустарник, альстер. напротив дома есть скамейка. на ней-то я и сидел, курил одну сигарету за другой и ждал. по улице часто кто-нибудь проходил, я всякий раз думал, что это леда. так я сидел с двенадцати ночи до трех, измышляя злобные разговоры, бурные сцены. а время шло. вскоре после трех к дому подъехало такси. высокий стройный мужчина вылез и расплатился с шофером. следом за ним вышла женщина, торопливо отперла дверь, вошла в дом, придержала ее, покуда не вошел мужчина, и… дверь за ними захлопнулась.

Машина уехала обратно в город.

Лабуде встал. бросил карандаши на письменный стол, быстро прошелся взад и вперед по комнате и, тесно прижавшись к стене, замер в углу у окна. уставившись на узор обоев, он пальцем водил по нему.

— Это была леда. в ее окнах зажегся свет. я видел, как за гардинами двигались две тени. в гостиной свет погас. осветилась спальня. балконная дверь стояла полуоткрытой. иногда до меня доносился смех леды. ты ведь помнишь, как звонко она смеется! минутами наступала полная тишина — и наверху, в доме, и внизу, на улице, — так что я слышал лишь биение собственного сердца.

В этот момент распахнулась дверь. вошел советник юстиции лабуде, без пальто и шляпы.

— Добрый день, стефан, — сказал он, подошел к сыну и подал ему руку. — давненько мы не виделись, а? я уезжал на несколько дней. надо было дать себе передышку. нервы, нервы. только что вернулся. как поживаешь? выглядишь ты неважно. заботы замучили? что слышно о твоей работе? ничего? ну и канительщики. есть что-нибудь от матери? пусть отдохнет еще две-три недели. недаром этот уголок зовется раем. ей там хорошо. добрый день, господин фабиан. у вас, видно, серьезный разговор? решаете, существует ли загробная жизнь? скажу вам откровенно — нет. жизнь лучше успеть прожить еще до смерти. так что дел по горло, днем и ночью.

— Фритц, ну сколько можно ждать! — послышался на лестнице женский голос.

Советник юстиции пожал плечами.

— Вот вам, пожалуйста! маленькая певичка, большой талант, без ангажемента. знает наизусть все оперы. для длительного общения, пожалуй, холодновата. ну, до свидания. чем спасать человечество, вы бы лучше развлекались. как уже сказано, жизнь надо успеть прожить до смерти. готов дать более подробные справки. не будь таким серьезным, мой мальчик.:—он подал руку обоим и захлопнул за собой дверь.

Лабуде заткнул уши руками, подошел к письменному столу, задумался и после некоторой паузы продолжил свой рассказ:

— Около пяти пошел дождь. в шесть он прекратился. небо посветлело; занимался день. в спальне все еще горел свет. в предрассветных сумерках это выглядело довольно странно. в семь мужчина вышел из дома. выйдя, он свистнул и поднял глаза. леда, в своем японском халатике, стояла на балконе и махала ему. он помахал в ответ. она на секунду распахнула халат: пусть еще раз взглянет на ее тело. он послал ей воздушный поцелуй. мне стало совсем тошно. насвистывая, мужчина пошел по улице. я опустил голову. балконная дверь наверху закрылась. \'

Фабиан, не зная, как ему вести себя, сидел недвижимо. вдруг лабуде стукнул кулаком по столу.

— Сволочь! — крикнул он.

Фабиан вскочил с дивана, но лабуде покачал головой и сказал вполне спокойно:

— Ничего, ничего. слушай дальше. в полдень я позвонил. она обрадовалась, что я опять буду у нее. почему я не написал? собираюсь ли я прийти, как всегда, в пять? с недавних пор научные работники кончают раньше. я бродил по портовым улицам, до назначенного часа было еще далеко. потом я поехал туда. она приготовила чай с пирогом и очень нежно поздоровалась со мной. я выпил чашку чая, болтая о пустяках. потом леда сняла с себя платье, белье, накинула кимоно и улеглась на кушетку. я спросил, как бы она отнеслась к нашему разрыву? она спросила, что со мной? у нас ведь решено, что мы поженимся, когда я получу доцентуру. может быть, я ее разлюбил? я сказал, что не в этом теперь дело. ввиду все возрастающего отчуждения, в котором виновата она, наш разрыв представляется мне неизбежным.

Она потянулась так, что кимоно раскрылось, и капризным детским голоском пожурила меня за холодность. сказала, что в нашем отчуждении я повинен больше, чем она, о чем недвусмысленно свидетельствует эта двусмысленная ситуация. затем добавила, что очень трудно в душе перекинуть мост между гамбургом и берлином. да и в сексуальном смысле у нас не все ладно получается. когда она хочет меня, я в берлине, а когда я здесь, любовь похожа на обед, который надо есть, голоден ты или нет. вот если бы мы поженились, все было бы иначе. впрочем, я не должен сердиться. несколько недель назад ей пришлось перенести операцию. она хочет производить на свет наших детей только в качестве моей жены. не сообщила же она мне об этой маленькой неприятности, чтобы не пугать меня. но теперь она уже здорова. почему я не сяду к ней поближе? в ней проснулось желание.

— А от кого был этот ликвидированный ребенок? — спросил я.

Она села на кушетку, и лицо ее исказилось болезненной гримасой.

— И кто был тот человек, с которым ты спала сегодня ночью? — продолжал я.

— Ты бредишь, — сказала она. — ты ревнив, право же, это глупо.

Тогда я дал ей пощечину и ушел. она бросилась за мной, сбежала вниз по лестнице. в дверях остановилась, голая, в распахнутом кимоно, — около шести вечера, — и крикнула, чтобы я остался. но я ринулся прочь и поехал на вокзал.

Фабиан сзади подошел к лабуде и положил руки на плечи друга.

— Почему ты мне вчера не рассказал об этом?

— С этим все покончено, — сказал лабуде. — так меня обмануть!

— А что ей было делать? сказать правду?

— Я не хочу об этом больше думать. мне кажется, что я перенес тяжелую болезнь.

— Ты все еще болен, — сказал фабиан, — ты по-прежнему любишь ее.

— Это верно, — согласился лабуде. — но мне удавалось справиться и не с такими, как я.

— А если она тебе напишет?

— Между нами все кончено. пять лет я прожил, теша себя иллюзиями, этого довольно. худшего я тебе еще не сказал. она не любит меня, да и не любила. только теперь, когда подведена черта, счет вдруг сошелся. только теперь, когда она, лежа рядом со мной, хладнокровно меня обманывала, я понял наше прошлое. за пять минут я понял все. и списал в архив! — лабуде подтолкнул друга к дверям. — а теперь идем. мы приглашены к рут рейтер. идем, мне многое надо наверстать.

— Кто такая рут рейтер?

— Я сегодня с ней познакомился. у нее ателье, она скульптор, если можно ей верить.

— Я всегда мечтал стать натурщиком, — сказал фабиан и надел пальто.

Глава девятая

Странные девушки

Кандидат в покойники остается в живых

Кафе называется «кузина»

Наконец-то мужчины! — воскликнула рейтер. располагайтесь поудобнее. кульп только что стонала: дальше так продолжаться не может. у нее уже два дня не было ни одного мужчины, с последним же вышел просто конфуз. она художник-модельер, а этот тип не дал бы ей заказа без ответной услуги с ее стороны. к тому же он мало на что способен.

— Это самый скверный народ, — заметил лабуде, — все время пытаются проверить, не возвратилось ли вдруг утраченное. — он окинул взглядом девушку по фамилии кульп. она разлеглась в шезлонге, высоко задрав ноги, и кивала ему.

Лабуде подсел к ней. фабиан медлил в нерешительности. ателье было очень большое. посредине, под лампой, перед рядом скульптур стоял грубо сколоченный стол, а на столе сидела голая темноволосая женщина. рейтер примостилась на табуретке, взяла блокнот для эскизов и начала рисовать.

— Обнаженная натура при вечернем освещении, — провозгласила она, не оглядываясь, — фрейлейн зелов. перемени позицию, золотко. стоя! ноги расставь пошире, верхшою часть туловища поверни вправо под прямым углом. так, руки скрести на затылке. стоп!

Голая женщина по фамилии зелов выпрямилась и встала йа столе, широко расставив ноги. она была превосходно сложена. ее грустные глаза равнодушно смотрели прямо перед собой.

— Дайте чего-нибудь выпить, меня знобит, — вдруг сказала она.

— И правда, фрейлейн зелов вся покрылась гусиной кожей, — подтвердил фабиан. он подошел поближе и стал перед ней как тонкий ценитель искусства перед бронзовой статуэткой.

— Трогать воспрещается! — голос скульпторши прозвучал крайне недружелюбно.

Фрейлейн кульп, уже разлегшаяся в объятиях лабуде, как в теплой ванне, крикнула фабиану:

— Руки прочь! Рут ревнива. У нее с обнаженной натурой прочно налаженная связь.

— Заткни глотку! — буркнула Рут. — Лабуде, если у вас с Кулыт возникло какое-нибудь неотложное дело, не стесняйтесь. У меня только это помещение, но оно всякое видало.

Лабуде объяснил, что его мучат сомнения морального порядка.

— Чего только на свете не бывает, — печально

заметила Кульп.

Рейтер подняла глаза от блокнота и мельком взглянула на Фабиана.

— Если вы тоже хотите принять участие в Кульп, то действуйте. Вам нужно только взять монетку. У Лабуде орел, у вас решка. Кульп подбросит ее вверх, это ее распалит. Чьей стороной вверх упадет монетка, за тем право первенства.

— Какая глубокая истина! — воскликнула Кульп. — Но мелкая монетка! Ты сбиваешь мне цену.

Фабиан вежливо заметил, что он не охотник до

азартных игр.

Обнаженная женщина топнула ногой.

— Я хочу выпить!

— Баттенберг, рядом с твоим креслом стоит столик, а на столике джин. Давай-ка его сюда.

— С удовольствием, — отвечал чей-то голос. За статуями послышалось звяканье стекла. Потом в круг света под лампой вошла новая девушка и протянула обнаженной натуре полный стакан.

Фабиан оторопел.

— Сколько же здесь лиц женского пола, в конце концов? — спросил он.

— Я единственная, — отвечала фрейлейн Баттенберг и засмеялась.

Фабиан взглянул на ее лицо и решил, что она не вписывается в окружающую обстановку. Девушка вновь удалилась за статуи. Он последовал за ней.

Она села в кресло. Он встал возле гипсовой Дианы, положил руку на бедро хорошо тренированной богини и через окно мастерской стал смотреть на арки фронтонов в стиле модерн. Слышно было, как Рут командует:

— Последняя позиция, моя радость, корпус наклонить вперед, колени согнуть, зад выставить, руки на колени, хорошо, стоп!

Из передней половины мастерской доносились взвизгивания и тяжелые вздохи фрейлейн Кульп.

— А как вы, собственно, попали в этот свинушник? — спросил Фабиан.

— Мы с Рут Рейтер родом из одного города. Учились в одной школе. На днях случайно встретились на улице. А так как в Берлине я не очень давно, она пригласила меня, так сказать, в целях информации. Я здесь в последний раз — уже достаточно информирована.

— Очень рад слышать, — сказал он. — Я не такой уж страж добродетели, и все же огорчаюсь, когда вижу, до чего женщина может опуститься.

Она серьезно посмотрела на него.

— Я тоже не ангел, сударь. Наше время не любит ангелов. Но что прикажете нам делать? Если мы любим мужчину, мы ему отдаемся, отрешившись от всего, что было раньше. «Вот я», — говорим мы, приветливо улыбаясь. «Да, — отвечает он, — это ты», — и чешет за ухом. О господи, думает он, только этого мне не хватало. Мы с легким сердцем дарим ему все, что имеем. А он проклинает нас. Наши подарки ему в тягость. Сначала он проклинает втихомолку, а потом уже во весь голос. И мы одиноки, как никогда прежде. Мне двадцать пять лет, но меня оставили уже двое мужчин. Оставили как зонтик, который нарочно где-то забывают. Вас смущает моя откровенность?

— Это участь многих женщин. У нас, молодых мужчин, забот полон рот и времени на любовь не хватает, разве что на удовольствия. Понятия семьи почти уже не существует. Хотя нам все же остались две возможности проявить свое чувство ответственности. Либо мужчина берет на себя ответственность за будущее женщины, но на следующей неделе, потеряв работу, понимает, что поступил безответственно. Либо, из того же чувства ответственности, решает не портить жизнь другому человеку, но, сделав, таким образом, женщину несчастной, убеждается, что и это решение было безответственным. Это антиномия, которой раньше не знали.

Фабиан присел на подоконник. В доме напротив светилось окно. Он увидел бедно обставленную комнату. За столом, закрыв лицо руками, сидела женщина. Перед ней стоял мужчина, он жестикулировал, видимо, бранился, потом сорвал с гвоздя шляпу и выбежал из комнаты. Женщина отняла руки от лица и уставилась на дверь. Затем опустила голову на стол, очень медленно и очень спокойно, словно подставляя ее под удар топора. Фабиан отвернулся и посмотрел на девушку, сидевшую в кресле рядом с ним. Она тоже видела сцену в доме напротив и печально взглянула на него.

— Еще один несостоявшийся ангел, — заметил Фабиан.

— Второй мужчина, которого я любила и тем самым обременяла, — тихо произнесла она, — вышел в один прекрасный вечер из квартиры, чтобы бросить письмо в почтовый ящик. Он спустился по лестнице и больше не вернулся. — Она покачала головой, словно все еще не могла постигнуть, что же произошло? — Я три месяца ждала, что он вот-вот вернется. Смешно, правда? Потом он прислал видовую открытку из Сантьяго с нежными приветами.

«Потаскуха!» — сказала мне моя мать. Когда же я напомнила ей, что первый мужчина у нее был в восемнадцать лет, а первого ребенка она произвела на свет в девятнадцать, она в негодовании крикнула: «Это было совсем другое дело!» Конечно, это было совсем другое дело!

— А почему вы приехали в Берлин?

— Раньше женщина дарила себя, и ее берегли словно драгоценный подарок. Сегодня ей платят, и в один прекрасный день выбрасывают, как купленную и использованную вещь. Так оно дешевле, думает мужчина.

— Раньше такой подарок значил больше, чем просто купленная вещь, — сказал Фабиан. — Сегодня он и марки не стоит. Эта дешевизна вызывает у покупателя недоверие. Наверняка, товар с гнильцой, думает он. И в большинстве случаев оказывается прав. Ибо позднее женщина предъявляет ему счет. И ему вдруг приходится возмещать моральную стоимость подарка. В душевной валюте выплачивать пожизненную ренту.

— Вот, оно самое, — сказала девушка, — так думают все мужчины. Но почему вы назвали это ателье свинушником? Ведь тут как раз только женщины^ какие вам нужны. Или не совсем такие? Я знаю, чего вам недостает для счастья. Мы должны приходить и уходить, когда вы этого пожелаете. Но если вы нас гоните, мы должны плакать. И радоваться, если вы нас поманите. Вы смотрите на женщину, как на товар, но этот товар непременно должен быть влюбленным. У вас все права и никаких обязанностей, у нас все обязанности и никаких прав, вот как выглядит ваш рай. Но это уже слишком! Да-да, это уже слишком!

Фрейлейн Баттенберг высморкалась. И продолжала:

— Если мы не в силах вас удержать, то и любить вас нам незачем. Если же вам угодно наступить — извольте платить как следует. — Она умолкла. По лицу ее сбегали маленькие слезинки.

— Потому-то вы и приехали в Берлин?

Она беззвучно плакала. Он подошел и положил руку ей на плечо.

— Вы и в делах ничего не смыслите, — сказал он и меж двух гипсовых фигур заглянул в другую часть ателье. Обнаженная натура сидела на столе и пила джин. Скульпторша, склонившись над нею, целовала ее грудь и слегка выпуклый живот. Зелов между тем опустошила стакан и равнодушно погладила подругу по спине. Одна целовала, другая пила, — казалось, ни одна толком не знала, что делает другая. А на заднем плане, лежа в шезлонге, шептались Кульп и Лабуде.

В дверь позвонили. Рейтер выпрямилась и тяжелыми шагами пошла открывать. Зелов натягивала чулки. Вошел запыхавшийся мужчина громадного роста. Одна нога у него была деревянная, и он опирался на палку.

— Кульп здесь? — спросил мужчина.

Рейтер кивнула. Он вытащил из кармана несколько банкнот, вручил их скульпторше и сказал:

— А вас всех прошу уйти на часок. Зелов ты, пожалуй, тоже можешь мне оставить. — Он опустился на стул и натужно захохотал. — Нет-нет, Рут, это я пошутил.

Кульп вылезла из шезлонга, оправила платье и подала руку вновь пришедшему.

— Привет, Вильгельми, еще не подох? Вильгельми стер пот со лба и покачал головой.

— Но долго я все равно не протяну. Не то деньги кончатся раньше, чем я. — Он и ей дал несколько банкнот. — Зелов! — крикнул он. — Смотри не выдуй весь джин! И давай одевайся побыстрей!

— Идите в «Кузину», я приду потом, — сказала Кульп и тряхнула Лабуде за плечи. — Мой дорогой, убирайся отсюда. Тут пришел один, ему врачи наболтали, что он в этом месяце умрет. Он ждет смерти, как мы регул. Я только помогу ему скоротать четверть часика и опять к вам приду.

Лабуде встал. Рейтер взяла свое пальто. Из-за статуи появился Фабиан с фрейлейн Баттенберг. Зелов уже оделась. Все ушли. Остались только кандидат в покойники и Кульп.

— Надеюсь, он не изобьет ее, как в последний раз, — сказала скульпторша уже на лестнице. — Его бесит, что другим суждено прожить дольше, чем ему.

— Она же ничего не имеет против, она любит тумаки, — заметила Зелов. — И к тому же с ее рисования — ни жить, ни умереть.

— Хорошенькая у нас профессия! — злобно рассмеялась Рейтер.

Кафе «Кузина» в основном посещалось женщинами. Они танцевали друг с другом. Сидели рука об руку на маленьких зеленых диванчиках. Заглядывали друг другу в глаза. Пили водку. На некоторых были смокинги и блузы с глухой застежкой — для пущего сходства с мужчинами. Владелицу все называли «Кузиной», как и ее заведение, она курила черные сигары и устраивала знакомства. Переходя от столика к столику, эта дама приветствовала гостей, отпускала соленые шуточки и пила как сапожник.

Лабуде, казалось, стыдился Фабиана, да и самого себя тоже. Он танцевал с «обнаженной натурой», потом сел с нею у стойки, повернувшись спиной к другу. Рут Рейтер ревновала, но держала себя в руках. Лишь изредка смотрела в сторону бара, была очень бледна и много пила. Затем пересела за другой столик и заговорила с немолодой, устрашающе размалеванной дамой. Смеясь, дама так кудахтала, что казалось, сейчас? снесет яйцо.

— Я все не могу забыть наш разговор, — сказал Фабиан фрейлейн Баттенберг. — Вы и вправду считаете, что у всех этих женщин отклонение от нормы врожденное? Вон та блондинка долгие годы была подругой одного актера, покуда он не выставил ее. Тогда она поступила на службу в какую-то контору и спала с одним из ее представителей. Родила ребенка и проиграла процесс. Представитель фирмы оспаривал отцовство. Ребенка отправили в деревню. Блондинка нашла новое место. Но она, может быть, навсегда, а может быть, только на время решила, что мужчин с нее хватит; у многих из сидящих здесь похожая судьба. Одна не может найти мужчину, у второй их слишком много, третья панически боится последствий. Все эти женщины просто злы на мужчин. Зелов, которая сидит с моим другом, тоже из этого сорта. Она предалась лесбосу, обиженная противоположным полом.

— Вы не проводите меня домой? — спросила фрейлейн Баттенберг.

— Вам здесь не нравится? Она покачала головой.

Внезапно дверь отворилась и в залу, пошатываясь, вошла Кульп, остановилась перед столиком, за которым сидела Скульпторша, и открыла рот. Она не кричала, не говорила ничего и вдруг рухнула на пол. Женщины с любопытством столпились вокруг нее. Кузина принесла виски.

— Опять Вильгельми ее избил, — пояснила Рейтер.

— Ура мужчинам! — взвизгнула девушка и залилась истерическим смехом.

— Там в задних комнатах доктор, позовите его! — крикнула Кузина.

Все бросились за доктором. Пианист, столь же остроумный сколь и пьяный, заиграл траурный марш Шопена.

— Это доктор? — спросила фрейлейн Баттенберг.

Через боковую дверь вошла высокая сухопарая дама в вечернем платье, с лицом похожим на напудренный череп.

— Да, он окончил медицинский факультет, — сказал Фабиан. — И даже состоял в студенческой корпорации. Видите шрамы под пудрой? Теперь он морфинист, и у него есть разрешение полиции носить женское платье. Живет он тем, что выписывает рецепты на морфий. В один прекрасный день его схватят, тогда он отравится.

Кульп унесли в заднюю комнату. Доктор в вечернем платье тоже прошел туда. Пианист заиграл танго. Скульпторша пригласила «обнаженную натуру» танцевать, тесно прижала ее к себе и принялась горячо ее в чем-то убеждать. Зелов, в дым пьяная, слушала в пол-уха, то и дело закрывая глаза. Вдруг она вырвалась, шатаясь пересекла залу, хватила кулаком по крышке рояля, так что инструмент жалобно застонал, и крикнула:

— Нет!

Воцарилась мертвая тишина. Скульпторша одиноко стояла на танцевальной площадке, судорожно сжав руки.

— Нет! — еще раз прокричала Зелов. — Хватит с меня. Сыта по горло. Хочу мужчину! Мужчину хочу! Пропади ты пропадом, похотливая коза! — Она сдернула Лабуде с высокого табурета, Влепила ему поцелуй, нахлобучила себе на голову шляпу и потянула его к двери, так что он едва успел захватить свое пальто. — да здравствует маленькая разница! — крикнула она. и оба скрылись за дверью.

— Нам действительно лучше уйти. — фабиан поднялся, положил на столик деньги и помог фрейлейн баттенберг одеться.

Они ушли. рут рейтер все стояла на том же месте. никто не смел к ней приблизиться.

Глава десятая

Топография безнравственности

Любовь пребудет вечно!

Да здравствует маленькая разница!

Неужели этот человек ваш друг? — спросила она на улице.

— Но вы же его совсем не знаете!

Он рассердился на нее за вопрос и рассердился на себя за ответ. они молча шли рядом. немного погодя он сказал:

— Лабуде не повезло — поехал в гамбург и там воочию увидел, как будущая супруга обманывает его. он во всем любит организованность. свое будущее, я говорю о семейной жизни, он рассчитал с точностью до одной тысячной. и вдруг за одну ночь выясняется, что все его расчеты пошли прахом. он хочет поскорее все забыть и на первых порах пытается сделать это в горизонтальном положении.

Они остановились у магазина, ярко освещенного, несмотря на позднее время. платья, блузки, лакированные пояса лежали в витрине, затерянной среди темных домов, точно на маленьком, залитом солнцем острове.

— Вы не скажете, который час? — вдруг спросил кто-то.

Фрейлейн баттенберг испуганно вцепилась в руку своего спутника.

— Десять минут первого, — ответил Фабиан.

— Большое спасибо. Мне надо поторапливаться. — Молодой человек, заговоривший с ними, наклонился и стал обстоятельно завязывать шнурок на ботинке. Затем выпрямился и, смущенно улыбаясь, спросил: — Не найдется ли у вас случайно пятнадцати пфеннигов, которыми вы могли бы пожертвовать?

— Случайно найдется, — сказал Фабиан и дал ему две марки.

— О, это замечательно! Очень, очень вам благодарен! На сей раз я могу обойтись без ночлежки Армии спасения. — Молодой человек пожал плечами, как бы извиняясь, приподнял шляпу и стремительно зашагал прочь.

— Воспитанный юноша, — заметила фрейлейн Баттенберг.

— Да, он узнал, который час, прежде чем попросить милостыню.

Они продолжали свой путь. Фабиан понятия не имел, где живет девушка, и покорно шел за ней, хотя знал город лучше, чем она.

— Хуже всего в этой истории, — сказал Фабиан, — что Лабуде, увы, только через пять лет заметил, что Леда, та самая женщина из Гамбурга, никогда его не любила. Она его обманывала не потому, что он слишком редко бывал у нее, а потому, что она его не любила. Лабуде даже нравился ей, но на самом деле был не в ее вкусе. Случается и обратное. Кто-то полностью соответствует твоему вкусу, но как такового ты его не переносишь.

— А разве не может быть человека, во всем отвечающего твоему вкусу?

— На столь счастливое совпадение рассчитывать не приходится, — возразил Фабиан. — А что, помимо ваших воинственных замыслов, привело вас в Берлин, в этот Содом и Гоморру?

— Я стажерка, — пояснила она, — в своей диссертации я затрагиваю вопрос, касающийся международного киноправа, и одна крупная берлинская кинокомпания хочет оставить меня в своем договорном отделе. Сто пятьдесят марок в месяц.

— Станьте лучше киноактрисой!

— Если надо — стану, — отвечала она решительно. И оба рассмеялись. Они шли по Гейсбергштрассе. Ночную тишину изредка нарушала проезжавшая машина. Из палисадника доносился аромат цветов. В одном из подъездов целовалась влюбленная парочка.

— Здесь, оказывается, и луна светит, — заметила специалистка по международному киноправу.

Фабиан слегка сжал ее руку.

— Совсем как в вашем родном городе? — спросил он. — Но вы ошибаетесь. Лунный свет и аромат цветов, тишина и провинциальный поцелуй в арке ворот — все это иллюзии. Вон на той площади есть кафе, где китайцы развлекаются с берлинскими шлюхами. Только китайцы. А в том, впереди, надушенные молодые гомосексуалисты танцуют с элегантными актерами и смазливыми англичанами, называя цену, соответствующую их данным, а под конец все оплатит крашеная старуха, которой за это будет разрешено пойти с ними. Справа на углу отель, где живут одни японцы, а рядом ресторан, где русские и венгерские евреи занимают друг у друга деньги или просто занимаются надувательством. На одной из соседних улиц имеется пансион, где несовершеннолетние гимназистки по вечерам торгуют собою, чтобы иметь побольше карманных денег. Полгода назад случился скандал, который едва удалось замять. Один пожилой господин увидел в комнате, куда он вошел, желая поразвлечься, раздетую шестнадцатилетнюю девочку, как, впрочем, он и ожидал, но, увы, ею оказалась его собственная дочь, чего уж он никак не мог ожидать… Поскольку этот гигантский город построен из камня, он почти не переменился. Что же касается его жителей, то они давно смахивают на обитателей сумасшедшего дома. В Остене процветает преступление, в Центре — жульничество, в Нордене — нищета, в Вестене — разврат, словом повсюду гибель.

— А что наступит вслед за гибелью?

Фабиан сломал маленькую веточку, свисавшую над решетчатой оградой, и отвечал:

— Боюсь, что глупость.

— Мой родной город глупость уже давно оккупировала, — сказала девушка, — но что тут поделаешь?

— Если человек по натуре оптимист, он впадет в отчаяние. Я меланхолик, и со мной ничего такого не случится. К самоубийству я не склонен, ибо не могу понять того рвения, с которым многие бьются головой об стенку, покуда голова не разобьется. Я наблюдаю и жду. Жду, что победит порядочность, тогда и я буду готов служить ей. Но я жду этого, как неверующий — чуда. Милая девушка, я вас еще совсем не знаю, и, несмотря на это или, возможно, как раз поэтому, мне хотелось бы ознакомить вас со своей рабочей гипотезой, необходимой для общения с людьми и, кстати, уже себя зарекомендовавшей. Речь идет о теории, исходить из которой было бы ошибочно. Но на практике она приводит к вполне приемлемым результатам.

— Что же это за гипотеза?

— Здесь любого человека, исключая разве что стариков и детей, считают сумасшедшим, покуда не получат неопровержимых доказательств противного. Подумайте над этим, и вы убедитесь, какая это полезная мысль.

— И вы тоже требуете от меня доказательств?

— Я прошу об этом, — отвечал он.

Они молча пересекли Нюрнбергерплатц. Прямо перед ними затормозила машина. Девушка дрожала. Теперь они шли по Шаперштрассе. Где-то в одном из запущенных садов орали кошки. По краю тротуара росли деревья, затенявшие улицу и скрывавшие небо.

— Вот мы и пришли, — сказала она, останавливаясь перед домом № 17. Домом, где жил Фабиан! Скрыв свое изумление, он спросил, нельзя ли ему еще раз ее увидеть.

— Вы в самом деле этого хотите?

— Только при условии, что и вы этого хотите. Она кивнула и на секунду прильнула к нему.

— Хочу.

Он сжал ее руку.

— Этот город такой огромный, — прошептала она и вдруг замолкла, оробев. — Вы не поймете меня неправильно, если я приглашу вас на полчаса к себе? Моя комната еще совсем не обжита… Ни одного словечка, связанного с ней, ни одного воспоминания, ведь я ни с кем еще в ней не говорила, и нет в ней ничего, что напоминало бы мне о чем-нибудь. А перед окнами всю ночь напролет качаются черные деревья.

Фабиан громче, чем хотел, ответил:

— Я с удовольствием зайду к вам. Открывайте же дверь.

Она вставила ключ в замочную скважину, но, прежде чем повернуть его, еще раз взглянула на Фабиана.

— Я очень боюсь, что вы меня не так поняли… Фабиан распахнул дверь, зажег свет на лестнице

и вдруг испугался, что выдал себя. Но она не удивилась, заперла за ним дверь и прошла вперед. Он шел за нею, забавляясь таинственностью, с которой сегодня проник в этот дом. Интересно, на каком этаже она живет? Девушка остановилась перед дверью его хозяйки, перед дверью вдовы Хольфельд.

В прихожей горел свет. Две девушки в розовых комбинашках играли в футбол зеленым воздушным шариком. Они испугались и от испуга захихикали. Фрейлейн Баттенберг замерла. Внезапно открылась дверь уборной, и появился Трегер, похотливый коммивояжер в пижаме.